Вороний гул

      Сила, теплящаяся в груди пульсирующим шаром, поугасла, стоило осознать, кто стоит перед ними.       Лицо Йона было бледным и иссохшим, со впалыми щеками и бесцветными глазами. Из него словно выкачали всю кровь, оставив только сухой пергамент кожи да выпирающие кости. Он изнеможённо двигал трясущимися руками на уровне губ, словно зачерпывал льющийся с небес нектар, а не обжигающее пламя.       Асбьорн отпустил силу, прекратил гонять её через связи, и ошарашенно уставился в безжизненные зрачки Йона.       Что же с ним стало? Как и что могло поменять человека за такой короткий промежуток времени? И почему он проводит силу, подобно Асу и Теогельфу?       «Нет… не «подобно». Тут что-то другое...»       — Жалкая попытка, — скривился Дьярви, отпихивая от себя Лермиха, пусть и резко, но без умышленной грубости. Подобный жест легко трактовался желанием огородить от боя. Своеобразный способ заботы от такого же своеобразного альвы.       Ведун не возмущался, понимая Дьярви как никто другой, но следить во все глаза за разворачивающимися действиями не перестал. Он таращился на пламя, и пламя отражалось в его чёрных радужках, как в зеркале, окрашивая янтарными вихрями.       — О чём ты? — зашипел Стейн, не имея настроения разгадывать туманный смысл сказанного альвой.       Хорошо, что у них в отряде имелся свой «переводчик с альвского».       — Кажется, господин херсир имеет в виду, — Ирис вытянула ладони, которые тут же облепили веточки и иголки, — что у этого человека не удалось образовать прочную связь. В отличие от Асбьорна!       Скулы свело от неприятного сравнения, но зато теперь Асбьорн лишился сомнений. Да. Всё дело в связях. В контроле над ними, в мастерстве совладания с неестественной для человека энергией.       Он стал сильнее. Ас ощущал человека перед собой, но не так очевидно, как это было бы раньше. Без боли, пота и слёз. Наросты на коже не жгли и не тянули, они едва заметно пульсировали. Его связи, как и прежде, тянулись к себе подобным, желая слиться воедино, однако сейчас они не властвовали над желаниями Аса. Он был их хозяином, не наоборот.       Именно поэтому Асу не удалось предупредить отряд о наступлении неприятеля: после череды нестерпимой агонии он попросту не различил новое, невнятное и непонятное.       — Не удалось, говорите?.. — забурчал Кьелл, разглядывая монстра перед собой. — Это что мне, глаза протереть? А то что-то кажется, что всё у него получилось…       Но Асбьорн видел то, что видели альвы, и то, какого откровения были лишены людские глаза. Связи плотно окутывали Йона, но не приживались. Давили и не слушались. Они требовали намного большего, чем Йон мог им предложить, и жадно поглощали его силы. Капля за каплей. Ложка за ложкой. Это тело не выдержит долго.       Йон провёл неестественно бледным, совершенно бескровным языком по сухим губам, и бессильно зашептал:       — Я всё делаю верно, учитель?  — Голос его был под стать внешности: сухим и бесцветным.       В ответ на вопрос, брошенный в никуда, его тряхнуло. Йон согнулся пополам, а затем выгнулся дугой, словно сейчас опорожнит желудок. Огненные языки вырвались из его рта, осели на землю и с огромной скоростью начали кру́гом её захватывать.       — Асбьорн, осторожней! — воскликнул Кьелл, выставив ладонь.       Но как только моряк потянулся в его сторону, огненная стена разделила их. Асбьорн отпрянул, но спастись от жгучей боли не успел – губы и веки обдало жаром.       Дружок закаркал и взмыл вверх. Во взволнованном потоке птичьей брани скрывалось, чего именно хотел ворон: передавать хозяину то, что видит, то, что слышит.         В центре огненного круга стоял Кьелл, со всех сторон окружённый пылающей стеной. Ас видел его так же чётко, как если бы видел своими глазами: Кьелл был растерян, не находя путей к отступлению. Его грудь, покрытая капельками пота, тяжело вздымалась, а зрачки нервно бегали от одной цели к другой.       Прямо перед ним огненная преграда истончилась, раздвинулась как шторка, и в клетку зашёл ещё один грозный разящий. Разящий, знакомый им. Разящий, который неотрывно преследовал их по пятам с самого начала приключения. Перевязанный цепями, покрытый старыми татуировками.       Теогельф.       — Сам ворон пожелал запечатлеть моё возмездие. Возрадуйся же, сын змея, — елейным голосом произнёс мужчина, словно желая в ответ услышать похвалу и благодарность.       Асбьорн дёрнулся от этого голоса, и перемешанная со злобой паника захватила все его мысли. Что, если разогнаться и просто пробежать через пламя? Сгорит ли он сразу под действием силы Теогельфа? А если нет, как сильно пострадает?       Ведь Йон тоже оказался заперт в кольце. Моряк был окружён неприятелями без шансов выйти оттуда победителем.       Что бы ни случилось, но попытаться стоило. Что там какой-то палец, что там целая рука, ради Кьелла Асбьорн готов был лишиться жизни.       — Даже не думай лезть куда ни попадя! — Стейн дёрнул его за плечо, вырывая из размышлений. — У тебя же всё на лице написано, помирать собрался!?       — Я не могу оставаться в стороне! — воскликнул Асбьорн неожиданно громко.       Волнение прокатилось от макушки до пяток, и он не сумел сдержать эмоции.       — Это не обычный огонь. Ты погибнешь. Быстро, — вставил свои размышления Дьярви, напоминая Асбьорну о своём присутствии.       Дьяви! Точно! Всесильный херсир может помочь. Смести неприятелей по взмаху одной руки. Асбьорн быстро сократил расстояние до альвы, хватая его чёрную огрубевшую ладонь.       Он обещал Кьеллу не жертвовать своими частями тела, обещал не рисковать. И сейчас был в одном шаге от того, чтобы нарушить обещание.       Дружок ясно передавал ему, что происходило за жаркой преградой: пока что Теогельф оставался стоять смирно, скрестив руки на груди. Он ничего не сделал и не сказал больше. Лишь улыбался, довольно разглядывая Кьелла.       Кроме как быть наблюдателем, Дружок ничего не мог: при приближении нестерпимый жар окутывал его, плавя пёрышки.       — Прошу вас, помогите Кьеллу, — обратился Асбьорн к херсиру, стискивая его пальцы.       Какое-то мгновение Дьярви смотрел на Асбьорна с примесью удивления – его брови метнулись на середину лба, а подбородок задрался. Несложно было догадаться, что долгое время никто не признавал его силу и статус, не обращался с просьбами о помощи, не доверял целую жизнь. Ас не знал, каждый ли альвский херсир желал этого, но мог сказать точно, что Дьярви нуждался в признании, как в воздухе.       В то же время с помощью Дружка Асбьорн узнал, что Йон сумел встать с ослабленных колен. Он достал из ножен длинный меч и выставил его перед Кьеллом. А значит, времени оставалось всё меньше!       Наконец, Дьярви перестал ошалело смотреть на Асбьорна. Он выпутал ладонь из захвата и зачем-то поглядел за спину, на молчаливого Лермиха:       — Могу. Помогу. Отойди, — он махнул рукой и смело встал перед полотном огня.       Лермих взволнованно сложил ладони в замок, украдкой разглядывая преграду:       — Прошу вас, господин херсир, я уверен, что воздух для огня…       Йон замахнулся мечом, но Кьелл, выбив искры, ловко отбил этот выпад выставленным топором. Он криво ухмыльнулся бледному противнику, с неприличным злорадством разглядывая лопнувшие капилляры на его белках. Уставшие глаза, однако, быстро налились кровью и яростью. По мечу врага растеклось пламя, не давая Кьеллу и лёгкой надежды на передышку. Моряк зашипел, лезвиями поведя клинок Йона вниз, дабы отодвинуть жар, ошпаривший кожу.       Он пнул паренька в живот, выбивая сгустки чёрной слизи из его рта. Следы больного тела и души. Общение с Теогельфом не принесло ему ничего хорошего. Неужели столь сильная боль закралась в его сердце, что Йон пошёл на добровольное разрушение себя? О чём он только думал?       Асбьорн завертел головой, стараясь держаться своего тела. Картины от лица ворона будоражили и волновали, к ним хотелось возвращаться, чтобы только убедиться, что пока они не опоздали. Что Кьелл жив. Что продолжает сражаться. Каждую свободную секунду он готов был тратить на подтверждение этого, но нужно было собраться.       Дьярви поднял руку, скапливая в ладони пульсирующий шар сжатого ветра. Энергия ударила стрелой в стену огня, но языки его жадно проглотили подачку, разрастаясь сильнее.       — Ха. Нужно больше, — вихри воздуха забили по бёдрам, поднимая Дьярви над землёй.       Он жадно задышал. Его бледные щёки, овитые чёрными наростами, покрылись искрами, а глаза засияли неестественным свечением.       — Стойте! — обеими руками Лермих схватил его за талию и рванул на себя, отчего херсир потерял равновесие и грохнулся прямо на ведуна.       — Что не так!? — гневно рявкнул альва, разворачиваясь к Лермиху.       — Вы сделаете только хуже. Посмотрите, пламя сверху накренено к центру. Если на такое как следует подуть, боюсь, вы похороните всех троих под огненным вихрем.         Дьярви дёрнулся, но Лермих ещё туже сжал его в кольцо, вынуждая прислушаться к совету.       Если херсир не мог помочь, тогда у них, обычных смертных, шансов на спасение Кьелла не было вовсе. Асбьорн бросил вопрошающий взгляд на Ирис, но та с искренним сожалением развела руками.       Цветам и веточкам огонь не победить, это Асбьорн знал, однако в голове почти сразу поселилась поистине безумная идея.       Он топнул по выступающим корням под ногами и округлил глаза. А затем одновременно с Лермихом выставил указательный палец и воскликнул:       — Есть идея!       И пока они наперебой озвучивали свои размышления, краем сознания Асбьорн оставался с Дружком, глазами птицы следя за Кьеллом.       Как воин, Йон не шёл ни в какое сравнение с мастерством Кьелла: каждый его выпад легко отбивался ловкими и силовыми ударами. И ничто не горело так ослепительно и так отчаянно, как сам Кьелл в этой стычке. Ярче самых больших звёзд, горячее любого огня. Он откровенно смеялся в лицо врага, делал подножки, показывал язык и даже специально открывался, чтобы доказать Йону, насколько тот жалок.       Теогельф не вмешивался, с чёрствым безмолвием наблюдая за боем со стороны.       Широко расставив руки в стороны, Кьелл раскатисто засмеялся, когда при очередном замахе у Йона подкосились ноги, и он свалился, лицом впечатываясь в комки грязи.       — Где же твоя милость, малыш? Я её совсем не чувствую, — он сплюнул возле пальцев Йона, в гневе вспахавших землю.       В моряке не было ни капли страха, ни горстки неуверенности. Кьелл находился в своей стихии, на своих условиях. Это он придумывал правила, не наоборот.       Тяжёлый вздох раздался за их спинами: Теогельф выглядел разочарованным. Уголки губ Кьелла поползли от этого зрелища вверх.       — Я огорчён, — протянул разящий, начиная сокращать расстояние.       Кьелл не дрогнул даже тогда, когда чужая тень поравнялась с его собственной. Он был слишком возбуждён, его тело тряслось от желания снова и снова наносить удары по врагу. Каждая напряжённая мышца, каждая натянутая до предела жилка были захвачены куражом битвы.       — Учитель… — из горла лежащего Йона вырвался сдавленный хрип, едва ли напоминающий человеческую речь.       В его глазах застыл животный ужас, стоило себя пересилить и взглянуть на Теогельфа: ничего, наполненного человеческим милосердием, в точёных скулах и напряжённой челюсти он не нашёл.       — Ты не смог даже добраться до своих пределов. Какая бессмысленная трата ресурсов. Боги зря наградили тебя силой, — несмотря на тяжёлое бремя, волочившееся в этих словах, Теогельф не выглядел ни капли расстроенным.       На его лице отражалось извращённое ликование, которое от неудачи Йона словно только усилилось. Он наслаждался тем, что видел, абсолютно точно.       Но Кьелл, одурманенный задором, ничего не замечал. Моряк готовился к новому бою, самоуверенно поворачиваясь лицом к лицу Теогельфа.       — У… читель…       Стоило Теогельфу хлестануть рукой по воздуху, как блестящая цепь обвила шею Йона, впиваясь в кожу.       — Всё верно, — глаза разящего наполнились искажённой любовью, — это я – помазанник богов. Я их любимое дитя. Я их избранный. Никто больше не заслуживает этого звания.       Он дёрнул сжатый кулак в сторону, натягивая цепь. Йон закряхтел, завертелся в земле. Кьелл не успел и вдоха сделать, как звенья по одному накалились добела и окрасились яркими всполохами.       Не нужно было смотреть в сторону задушенного вопля, чтобы понять, что произошло. Вот и Кьелл не стал отводить взгляда от разящего даже тогда, когда по его штанине прошлись кончиками обгорелых пальцев, и тело Йона обмякло под ногами.       Совершив это, Теогельф до отказа наполнил широкую грудь воздухом, с довольством втягивая запах палёного мяса.       — Прошу прощения за впустую потраченное время, — как со старым другом заговорил он, — хотя, сказать по правде, я не ожидал от него и этого. Что ж, не всем дано стать помощниками самого Хоглокена, — он задрал подбородок, выискивая взглядом Дружка. — Боги наблюдают за нами, сын змея. Ты готов очистить душу и отправиться на перерождение?       — ...Не в жизнь.       Горящие цепи вновь оплели предплечье Теогельфа, и острый крюк нетерпеливо закачался в воздухе. Моряк завертел топорами, чувствуя, что на этот раз всё по-настоящему – никакой пощады, никакой беготни, только смертельная бойня. Теогельф рубанул, целясь прямо в череп. И Кьелл, словно по наитию, в самый последний миг дернулся, почти кубарем рухнув на землю. Обжигающее тепло прошлось по шее, недобро лизнув загорелую кожу. Если он не будет внимательнее, следующий удар вполне мог оставить шрам на всю жизнь. Или вообще быстро с ней покончить. Но Кьелл, будь он ещё трижды проклят к своему прирождённому проклятию, не собирался дожидаться подобных «подарков судьбы». Он покрепче сжал пальцы на обоих топорищах, аж костяшки побелели, и рванул вперёд. Крюк, оставивший глубокую борозду в земле, ещё только поднимался, не успев вернуться на исходную. Так что, уловив момент, Кьелл рысью подбежал к Теогельфу и, прокрутившись, вонзил острые лезвия в его плечо.       Горячая кровь Теогельфа фонтаном брызнула из раны, обдавая Кьелла паром. Не просто красная человеческая кровь, не просто тёплая и живая – это был самый настоящий кипяток, что шипел, стекая по широкой груди, по рельефным мышцам, и тут же впитываясь в белые льняные штаны.       Сам Теогельф даже глазом не моргнул, когда дёрнул шеей. Его безумный, уже почти нечеловеческий взгляд впился в тяжело дышащего Кьелла, словно тот был последней, самой жирной свиньёй на бойне.       Моряк с таким усилием выдернул любимые настрадавшиеся топоры из чужой плоти, что аж в висках застучало.       — Ловкий и проворный. Как змея, — прохрипел Теогельф, и его голос, и без того низкий и глубокий, стал похож на скрежет ржавых цепей. Кровь его вспенилась и начала испаряться, прижигая рану.       Разящий без усилий потянул за цепь, и крюк вновь оказался примотанным к его руке.       Моряк едва успел отпрыгнуть от следующего удара, но Теогельф будто только этого и ждал: он метнулся к Кьеллу и схватил его за горло. Лоб в лоб, скользящий удар, и вот уже тёплая струйка крови ползёт к ресницам, а Кьелл шипит и давится гадким комком, собравшимся в горле.       Шею стянуло железной хваткой, так что вдохнуть было всё равно что попытаться вынырнуть из-подо льда. Кьелл взмахнул топором, надеясь отсечь Теогельфу руку, вложил в удар всё, что было, что таилось в глубине его измученного тела – и получил плевок в душу: чужая кожа встретила остриё, но выдержала, не дав ни трещины. Кровь в ране разящего сгустилась, стала твёрже любого металла.       Кьелла  отбросило на землю, и тяжёлая ступня Теогельфа придавила грудь. По телу прокатился жар, но не тот, что оставляет волдыри, а другой, внутренний, от которого хочется выть, потому что знаешь: вот она, настоящая сила. Теогельф был не просто человеком – он был пламенем, был самой магмой, вылитой в человеческую оболочку. В нём было что-то величественное, статное, и при всей его набожности – ни капли человечного. В нём жило одно лишь высокомерие, и от этого становилось только страшнее. Теогельф был хуже ястреба, что кружит над полем и жадно высматривает добычу, готовый в любой миг ринуться вниз и вонзить когти в беззащитную спину.       Так его видел Дружок – и теперь эта картина занозой засела в голове Асбьорна. С каждым насмешливым взглядом, с каждым набожным жестом Теогельфа в груди у Аса разгоралось что-то горячее, не страх, нет – злость, густая, как смола. Как смеет человек превозносить себя над всеми, как смеет ставить себя на один уровень с богами?       Асбьорн кивнул Ирис – и альва, следуя их безумному плану, велела корням самых старых и больших деревьев задвигаться. Те, будто строптивые змеи, вздыбили землю, вырастая извивающейся изгородью вокруг Кьелла, и устремились к Теогельфу. Пара самых ретивых, самых быстрых попытались ткнуть разящего прямо в глаза. Тот был ловок, внимателен, но удержать всё под контролем даже он, помазанник богов, не мог. Пожертвовав захватом врага, Теогельф убрал руку с кьеллова горла и перехватил летящие на него отростки.       А ещё через мгновение Асбьорн вместе с Ирис вылетели из образовавшейся в земле расщелины, подхватываемые подушкой из корней.       Теогельф уставился на них, широко распахнув глаза, и Асбьорну это польстило. Вид изумления всегда до противного спокойного, до неправильного хладнокровного врага был слаще самой дорогой победы.  Асбьорн испытывал чистое, незамутнённое злорадство и не стеснялся этого.       Лучник приземлился, и по его венам задвигалась энергия. Она прошлась по корневым наростам, впиталась в его тело, а затем, повинуясь воле Асбьорна, вырвалась наружу в форме серебристого лука.       — Одуванчик..! — выдохнул Кьелл, и от прозвища, произнесённого с такой отчаянной надеждой, вся неуверенность, что таилась где-то в глубинах Асбьорна, мигом развеялась, словно утренний туман под согревающими лучами.       Асбьорн со всей возможной нежностью улыбнулся Кьеллу, и вернул внимание ко врагу.       Теогельф, кажется, искренне оценил проделанную ими работу. В его взгляде было любопытство, не только ярость прерванных планов:       — Умно, — он удовлетворённо кивнул и неспешно пригладил бороду, — но вы вмешались в честный поединок и лишились последней возможности уйти живыми. Отныне я не буду спускать вам с рук покровительство сыну змея.       Пламя вокруг них зашевелилось, закружилось в бешеном танце, вытягиваясь, будто собиралось проглотить их заживо. Асбьорн почувствовал жар – по лбу скатилась первая капля пота. Но вместо того, чтобы дрожать, он только крепче сжал лук и заговорил, как ни в чём не бывало:       — Ты говоришь, что ты любимчик богов, — на этих словах бровь Теогельфа поползла вверх, — что ж, и я представлюсь как следует. Перед тобой прямой наследник Оперённого трона, связанный узами с Хоглокеном. Асбьорн Вальгардсон, приятно познакомиться.       Ас никогда бы не подумал, что будет так низко выпячивать свой статус. Однако, план сработал как надо, и на лице Теогельфа отобразилось изумление:       — Вальгардсон, — задумчиво повторил разящий, смерив его пронзительным взглядом с головы до ног. — Слова, не подкреплённые доказательствами, пусты, мальчик.       Но и на это Асу было, что ответить.       — Этот ворон, летающий над нами – мой. Он общался со мной непрерывно с начала боя. И я видел всё так же отчётливо, как если бы стоял рядом с тобой. У нас с ним особая связь, дарованная мне самим Хоглокеном.       Конечно, разящий уже видел Дружка. Но, как и тогда, принимал его появление исключительно на свой счёт.       Теперь от спокойствия Теогельфа не осталось и следа. Как и ожидалось, он очень ревностно отреагировал на заявление Асбьорна, искренне думая, что это он – тот, за кем наблюдает священная птица, он – причина заинтересованности проводника божьей воли.       — Ты и это не сможешь доказать.       — Смогу. Иначе как я знаю, что это ты – задушил своего преданного ученика.       Давление на совесть было лишним, в то, что у разящего она есть, Ас верил с трудом. Но вот внушить страх стать неугодным, посеять сомнения в праведности поступков, вызвать размышления, а не разочаровал ли ты тех, кому служишь?..       Теогельф поджал губы. Его лицо исказилось тягостными размышлениями.       — Даже если твои слова правдивы, разве не значит это, что наследник попал под чары рыжего змея? — разящий вспыхнул, как свечка. Он поочерёдно удостоил вниманием Кьелла и Аса, и его губы искривились с фальшивым сочувствием. — Моя задача — очистить мир от влияния скверны. Бедный мальчик, я не защитил тебя, не смог спасти твою душу. Теперь мне придётся тебя уничтожить. Выжечь и развеять пепел, — Теогельф дёрнул цепь, вновь наматывая её на свою руку.       Но тот же час впал в непритворный ступор, не найдя желаемой мишени.       Этот пустой монолог, сдобренный уверенностью в собственном превосходстве, смог отвлечь Теогельфа от Кьелла. Корни Ирис успели спрятать моряка глубоко под землёй.       Ослепительная серебряная стрела, свистнув, полетела прямо в Теогельфа. В этот раз Асбьорн, зачерпнув силы из самых глубин своей неспасённой души, обошёлся без привычного носового кровотечения. Тело и впрямь окрепло: хоть и не без скрипа, но смогло выдержать то, что раньше казалось непосильным.       Но стрела не пронзила грудь разящего. Она застыла прямо перед его лоснящейся от пота кожей, покачиваясь, словно на невидимых волнах. Жар от тела Теогельфа был такой силы, что своими потоками не позволил наконечнику даже прикоснуться к цели. А ещё через мгновение серебристый туман, в который превратилась стрела, развеялся без следа.       «Почему всё не бывает легко и просто...»       — Не сопротивляйся. Ты растягиваешь неизбежное, — Теогельф смаковал каждое слово, словно кислое вино.       Крюк, свистнув, полетел прямо в Асбьорна, натягивая за собой цепь.       Ловкости Асбьорну всегда было не занимать, и всё же то, с какой быстротой и лёгкостью он подпрыгнул, удивило даже самого лучника. Осознание своей ошибки пришло позже, когда подошвы его сапог соприкоснулись с раскалёнными звеньями. Теогельф самодовольно щёлкнул языком, и огонь зазмеился по металлу.       Всё. Конец. Сейчас он зажарится, точно зажарится, как свиная отбивная на раскалённой сковородке, без единого шанса на спасение.       Но… почему тело такое воздушное? Почему без усилий держит равновесие? Почему не падает, не дёргается, не дрожит на шаткой опоре, как осиновый лист на ветру? И тут Асбьорн заметил свечение, что исходило прямо из-под его сапог. Оно крепко цепляло к цепи, словно Ас стал живым магнитом. Пламя лизало его обувь, подбиралось выше, поглощая до щиколоток, но совершенно не жгло. Вместо боли он чувствовал только странную почти блаженную прохладу, а на краешке сознания слышал какую-то чудную безмятежную мелодию. Свербящее, зудящее знание о той силе, что таилась в нём, вдруг хлынуло наружу, и накрепко вбило в подкорку новые, доселе неведомые возможности. Хоглокен? Или сам Скальдис нашептал ему на ухо эти открытия? А может, это сама связь, что пульсировала глубоко в корнях, наконец-то полностью пробудилась после глубокого сна?       Окружённый серебристым сиянием, Асбьорн вдруг осознал, как в горле скапливается железный привкус, смешиваясь с густой слюной. Он плюнул на руку, чтобы убедиться – кровь побеждала по горлу, безжалостно раздражая чувствительные стенки.       Пустяки. Всего лишь мелочь. Не палец ведь оттяпали.       Стиснув зубы и мысленно отмахнувшись от боли, Асбьорн напряг мышцы, собирая в ногах всю доступную ему силу. Затем, резко выдохнув, он рванулся вперёд – прямо по натянутой цепи. С каждым прикосновением к звеньям от подошв расходилась бледно-голубая вспышка, окутывающая ступни защитным сиянием.       Расстояние до Теогельфа сокращалось стремительно. Асбьорн видел перед собой лишь цель – чёткую, ясную, осязаемую. Ещё пара шагов – и он уже рядом, полный решимости нанести удар. В ладони скопилась энергия, пульсирующая, горячая, готовая сорваться с кончиков пальцев и разнести противника одним точным попаданием в голову.       Вот и всё. Сейчас всё закончится.       Но Теогельф оказался совсем не таким простым противником, как те, с кем Асбьорну приходилось сталкиваться раньше. Он не дрогнул, не замешкался, словно подобные стычки случались с ним ежедневно. Едва Асбьорн приблизился, как разящий молниеносно перехватил вытянутую руку за запястье. Не успев выплеснуть накопленную силу, Асбьорн ощутил резкий рывок – Теогельф крутанул его вокруг своей оси и отбросил назад.       Прямиком в пылающую стену.       В голове то и дело проскальзывали шепотки, которые яро убеждали, что Ас просто не успел закончить удар. Но в глубине души он точно знал: он не захотел. Закончить чью-то жизнь, глядя прямо в глаза, пусть и такие кровожадные, пусть и такие помутнённые… Нет, это не то, что бы он хотел вспоминать в старости перед очагом.       Паника захлестнула сознание. Сила, которая так уверенно защищала его ноги, теперь никак не хотела распространяться выше, медленно и неохотно ползя вверх по телу. Слишком медленно. Слишком неохотно. Такое на должном уровне Ас контролировать ещё не умел. Времени думать уже не оставалось – лишь действовать наугад, импульсивно и безрассудно. Снова рисковать потерять часть себя, снова огорчать близких ему людей…       Асбьорн сжался в комок, инстинктивно зажмурившись в ожидании неминуемой боли. Но вместо огня он неожиданно врезался во что-то твёрдое. И распахнул глаза.       Вокруг него закружился вихрь фиолетовых искр – сверкающих, мерцающих звёздочек. Они касались его кожи лёгкими покалываниями, приподнимали волосы там, где проносились особенно близко, вызывая одновременно восторг и тревогу.       А затем магия пропала, и вместе с чьей-то фигурой он повалился на землю. Дьярви, сразу догадался Ас, замечая встревоженного Лермиха по правую руку.       Из груди придавленного херсира вырвался хриплый выдох:       — Эй!       Асбьорн проморгался, приходя в себя. В голове болезненно трещало, словно кто-то ударил по вискам раскалённым молотом. Он схватился за лоб и попытался подняться, чувствуя, как мышцы рук дрожат от напряжения.       Странным образом огонь вокруг Дьярви и Лермиха погас – там, где они прошли, он словно боялся вновь сблизиться, отступал прочь, оставляя за собой лишь тлеющие угольки да рассыпанные искры. Дикие языки его будто кто-то укротил, кто-то со знанием приструнил.       Дьярви грубо стряхнул с себя Асбьорна и встал на ноги. Не поворачиваясь к Лермиху, он коротко бросил:       — Ты догадался. Как?       План с появлением второй группы сработал как надо: разящий замер на месте, давая ведуну драгоценные секунды для сбивчивых объяснений:       — …В детстве я часто мёрз, и как-то отец связал мне шерстяной плотный свитер. Дети часто бегают, вот и я однажды набегался до состояния, когда волосы начали вставать дыбом, а шерсть искриться. Так я делал всякое, игрался, трогал разное, включая толстую свечу – пламя моментально гасло, это было весело. Гарантий не было никаких, но мы рискнули…       Дьярви резко, словно отсекая невидимой плетью, взметнул руку вверх, заставляя ведуна замолчать:       — Иди к отингиру, — приказал он тихо, но с такой непререкаемой властью, что даже гул огня вокруг, казалось, притих.       Не нужно было быть великим мыслителем, чтобы понять: сейчас херсир тратил последние крупицы сил на удержание огненного безумия под контролем. Стоило ему потерять концентрацию хотя бы на миг, всего лишь на одно дыхание, – и бушующая стихия, подобно голодному зверю, сомкнулась бы вокруг них смертельной хваткой.       Лермих не стал спорить. Лишь коротко, резко кивнув, он в последний раз окинул хмурым взглядом поле битвы и бросился прочь, к спасительному выходу.       Лишь когда силуэт ведуна растаял в нагретом волнующемся воздухе, напряжение на лице Дьярви слегка ослабло. Мелкая морщинка, глубоко врезавшаяся между бровями, медленно разгладилась, а суровость во взгляде чуть поубавилась, сменившись измождённостью. Он тихо выдохнул, и Асбьорн с тревогой заметил, как чёрные магические прожилки на лице херсира запульсировали сильнее обычного, а разноразмерные зрачки лихорадочно задвигались, потеряв фокус. Дьярви выглядел так, словно только что пережил тяжелейшую схватку: пот бисером блестел на его висках и лбу, стекал тонкими ручейками.       И это после такого, казалось бы, незначительного усилия? Ас видел его в действии и раньше – херсир показывал фокусы куда внушительнее, сотрясая землю и разрывая небеса. Что же сейчас пошло не так? Что так истощило его?       Но времени найти ответы Теогельф не дал. Позади них стена огня ярко вспыхнула, закрывая образовавшуюся брешь и вновь окружая их плотным кольцом. Жар обдал Асбьорна волной, заставив его рефлекторно прикрыться.       Он глубоко и неспешно вдохнул, втягивая в себя обжигающий воздух. Неповоротливые, тягучие потоки энергии боязливо поползли внутри него. Он чувствовал их вязкость и сопротивление, словно это ртуть разливалась по его венам, но постепенно незримая сила подчинилась, растеклась по телу ровным живительным потоком и придала твёрдости каждому движению. Теперь он был готов сражаться. Теперь он был готов ко всему.       — Дьярви… — начал Асбьорн, но херсир перебил его так быстро, будто точно знал, что и когда он скажет.       — Не говори. Слушай внимательно, — голос Дьярви был тих, но в нём звучали ледяные нотки альвской магии, заставляющие каждое слово отпечататься в сознании Асбьорна выжженным клеймом. — Окружим его. Атакуем с флангов одновременно. Не жалей сил и не давай ему восстановиться. Удар за ударом.        Эти простые, но выверенные слова осели в мозгу не просто инструкцией, а чётким безоговорочным знанием.       Времени больше не оставалось – Дьярви широким, стремительным шагом двинулся вправо, одним лишь взглядом указывая Асбьорну занять левый фланг. Ас кивнул и без промедления бросился в сторону, оббегая Теогельфа по широкой дуге.       Каждый удар сердца громко отдавался в груди, отсчитывая мгновения до схватки. Теперь их жизни зависели от точности движений и слаженности действий: одна ошибка могла стоить всего, буквально обратив их в пепел.       Асбьорн рванулся вперёд, смело бросаясь на врага. В тот миг, когда раскалённая цепь – шипящая и светящаяся багровым жаром – приблизилась к нему, он бесстрашно сомкнул на ней пальцы. Серебряное сияние окутывало его кожу, защищая от ожога и боли. Не испытывая страха и сомнений, он потянул цепь на себя.       Теогельф, укоренившийся, словно древний дуб, не сдвинулся ни на полпальца, но его лицо, искажённое яростью, на мгновение застыло в неподдельном удивлении.       Однако не только Теогельф был ошеломлён. Сам Асбьорн ощущал странное, почти пугающее смятение. Он бросил быстрый взгляд на Дьярви и увидел в его глазах стальную, несгибаемую решимость. Между ними пульсировала невидимая связь – тонкая нить, соединявшая их сознания.       Сила одного приумножалась другим, знания одного моментально передавались другому. Внутри Аса разливалась чистейшая первобытная энергия, пробуждающая каждую истерзанную путешествиями мышцу. Он больше не был Асбьорном, не был человеком, и даже не воином, он был хольдом, неотъемлемой частью своего херсира, его прямым продолжением.       «Нагнись!» — не приказ, а гулкое эхо, что мгновенно, без всякого сопротивления, согнуло Асбьорна пополам. Он исполнил волю Дьярви, не думая, лишь повинуясь. И в тот же миг, подтверждая прозорливость херсира, над его головой со свистом пронёсся подожжённый камень, оставляя в воздухе огненный хвост.       В одной руке Теогельф продолжал сжимать раскалённую цепь, а во второй прокручивал три камня размером с кулак. Они стремительно кружились на его ладони, раскаляясь добела и превращаясь в маленькие смертоносные кометы.       Уверенность разящего пусть и была подпалена, но не теряла яркости. Он был готов продолжать битву. Но Теогельф не учёл главного. Теперь Ас был не одинок в своей силе, не одинок в своих связях. Он был частью чего-то большого, чего-то значимого. Не было его, были они – единый пульсирующий организм.       В этот миг из-под земли вырвалась Ирис. Мощные живые корни тут же сплелись вокруг Теогельфа, стискивая его со всех сторон, словно змеи. Рывком Ирис дёрнула его назад, и он, не удержавшись, пошатнулся, теряя равновесие. Сейчас вся сила разящего была сконцентрирована в цепи, – теперь Ас знал, как это работает, – и Теогельф не успел сразу испепелить корни, даруя несколько драгоценных секунд для манёвра. Пока дерево только начинало тлеть в огне, земля под ногами Теогельфа по воле Ирис стала предательски рыхлой и зыбкой, и его ноги потонули в ней, как в болоте.       Ас читал мысли Ирис так же ясно, как свои собственные. Он знал, что она задумала, знал каждое её следующее действие, каждое движение. Не нужно было произносить ни слова – их связь была настолько глубока, что Ас просто делал то, что от него требовалось.       Он расправил спину, и в тот же миг в неё мощным заряженным ударом врезалась ладонь.       Дьярви. Это он тоже знал.       Не боль, а чистая, концентрированная энергия пронзила каждую клеточку его тела, двигаясь по незримым связям. Сила прошла от макушки до пят, стремясь по земле и корням к следующей цели – Ирис.       Корни, удерживавшие Теогельфа, вздувались и росли. Так херсир увеличивал мощь вёльвы.       С ним, вторым помощником, дело обстояло интереснее. Миссия Аса была больше, была важнее. Серебряное свечение разлилось по фигуре Аса, и этот ореол будто переплавил его сущность: теперь перед врагом стояло нечто большее, чем человек – живое оружие, сотканное из света. Херсир вывел его способности на совершенно иной уровень.       Вместе они представляли собой не просто союзников, а цельный безупречно отлаженный организм, в котором каждый знал своё место и предназначение. Их движения сливались в единый смертоносный ураган: один начинал, другой подхватывал, третий завершал.       Асбьорн выполнял лишь свою миссию. Он был тем, кого огонь не мог обжечь, чья кожа не боялась пламени, кто мог выдержать даже поток раскалённой крови, брызжущей из ран врага.       Лучник растопырил пальцы и вытянул ладонь к груди Теогельфа, метя прямо в сердце. Серебристый разряд пронзил его насквозь, электрическим ударом прошёл поочерёдно через все позвонки, свернул кровь в жилах и выпучил безумные глаза. Теогельф захрипел, и его грудь пару раз неестественно, конвульсивно сократилась.       В этот миг не было мыслей, не было личных целей. Было лишь одно – всепоглощающее требование херсира, которое во что бы то ни стало нужно выполнить.       «Но что я творю?..»       Недавно затухшее сознание Асбьорна вновь ярко зажглось.       Голос Дьярви прозвучал теперь в голове не как приказ, а как сигнальный колокол, потребовав повторить их смертоносную комбинацию и добить врага. От чистого животного ужаса Асбьорн вскрикнул, резко поднимая руки над головой, словно пытаясь оттолкнуть то незримое, что засело в сознании. Серебряное свечение мгновенно погасло, исчезло, оставляя на его руках лишь жуткие, болезненно вздувшиеся чёрные наросты.       Как одержимый, Асбьорн смотрел на свои потемневшие изуродованные ладони, не веря, что даже на мгновение смог стать таким… кровожадным.       — Что ты делаешь?! — раздался резкий, полный ярости голос Дьярви, и Аса грубо дёрнули за шкирку. — Атакуй! Это приказ! Убей врага!       Нет, он не хотел этого делать. Он не мог. Само его нутро восстало против приказа, не желая подчиняться. Асбьорн с отвращением сбросил с себя руку херсира и тут же сжался в мучительном спазме. Его согнуло пополам, словно сломанную куклу. Из горла вырвалась жгучая кислота, невыносимая горечь наполнила рот.       Его выворачивало наизнанку, пока стена огня, окружавшая их, медленно и с шипением угасала. Обжигающие языки в последней отчаянной попытке взметнулись выше, но один за другим затухли, освобождая их из плена. Асбьорна снова затрясло, на этот раз сильнее. Лишь спустя мгновения он смог сквозь пелену боли и тошноты сфокусировать взгляд на Дьярви: лицо того, обычно живое и грозное, теперь побледнело до мертвенной белизны, тёмные круги под глазами стали глубже, а зрачки лихорадочно дрожали. Он выглядел полностью истощённым, выжатым до последней капли.       — Убей врага, — прохрипел Дьярви сквозь стиснутые зубы; в его голосе звучало не столько требование, сколько отчаяние.       — Я не убийца, — возразил Асбьорн чужой воле, вытирая подбородок.       Он посмотрел прямо на херсира, не стесняясь ни своего вида, ни охватившей его слабости.       Их взгляды встретились на короткий миг, – но в нём развернулась целая битва, из которой Асбьорн вышел победителем. Губы Дьярви исказила судорога, и он отвернулся, болезненно зажмурившись.       Непобедимый херсир выглядел ужасно – словно провёл в бою не один десяток дней. Пот крупными каплями стекал по его вискам, ему было плохо; он больше не мог подчинить разум Аса, взять над ним контроль. А затем его мучительно тряхнуло, ноги подкосились, глаза закатились, и Дьярви потерял сознание. Лишь быстрая реакция подоспевшего Лермиха спасла его от удара: смуглые руки обхватили худощавое тело и удержали, не дав упасть на твёрдую землю.       А затем и Асбьорна, еле соображающего, подхватили в крепкие объятия, легко отрывая от земли.       — Асбьорн? — взволнованный голос пробился сквозь шум в ушах.       Кьелл переживал. А когда он сильно переживал, всегда называл по имени.       Ас уткнулся носом в его плечо  и угукнул. Всё хорошо. Наверное. Он боялся посмотреть на руки, боялся осознать, что с ним было. И что стало.       В голове была каша – кто-то славно замешал пшено с молоком. А собственное «я» в этих тягучих потоках постоянно от него убегало.       Но расслабляться не позволяла совесть: оставалось одно последнее дело, которое требовало внимания.       Асбьорн нехотя отстранился от Кьелла, когда тот осторожно опустил его на землю.       Перед ними на коленях стоял Теогельф. Его голова была запрокинута, из уголка рта текла слюна, смешанная с кровью. Но взгляд разящего оставался спокойным – полным значимости, за которую он отчаянно цеплялся, и исключительности, в которую так беззаветно верил.       Асбьорн испытывал к нему лишь отвращение. Он ненавидел Теогельфа до дрожи – настолько, что сама мысль делить с ним этот мир причиняла боль.       Если Теогельф уйдёт невредимым, это принесёт Кьеллу немало бед в будущем. Такой фанатик никогда не прекратит свою охоту.       — С этим нужно покончить, — глухо произнёс Ас, и его брови устало опустились.       Это были не его собственные слова, а слова херсира, который как следует всколыхнул его мысли – и от этого осознания становилось не по себе. Но как ни крути, покончить с этим действительно было необходимо.       — Согласен. Слишком много крови попил этот гад, — без тени улыбки пробурчал Кьелл.       Его ладони всё ещё лежали на талии лучника – словно якоря в бурном море. Они не просто поддерживали, а надёжно удерживали его от падения в пропасть, не позволяли утонуть в страхах и сомнениях.       К ним неуверенно подошёл Стейн. Он двигался медленно и осторожно, растерянно переводя взгляд с одного на другого – стыд сковывал его до глубины души, и он ничего не мог с этим поделать. Асбьорн хорошо понимал это состояние: тяжело стоять в стороне и беспомощно наблюдать, как сильные товарищи решают всё за тебя. С этого когда-то начинался и его собственный путь.       Но для отингира всё было иначе: непривычно и страшно. Без гридмара он был как без рук: не знал, куда деться, как держаться, как говорить. Рядом не было его вечной поддержки, под ногами не было твёрдой опоры. Он был отрезанным от корней цветком в вазе, шатающейся на самом краю окна.       Стейн молча поравнялся с Асбьорном и так же молча уставился на искажённое болью лицо разящего. Губы отингира дрогнули – он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле рыбной костью. Какое бы слово сейчас ни вырвалось из груди, любое  безжалостно расцарапало бы.       — Стейн?.. — Асбьорн положил на его плечо свою чёрную, словно обугленную, ладонь и легонько сжал.       На руке больше не осталось человеческой кожи. Даже прожилок привычного цвета. Всё покрылось толстой и тёмной коркой, под которой жалобно пульсировали вены.       — Он не должен жить, верно? — хриплым голосом спросил Стейн. — Он осмелился поставить себя на место богов, попрал свои обеты и обязанности. Стал высокомерным, дерзким, наглым. Такие поступки несовместимы с честью служителя Хоглокена. Сколько ещё бед он принесёт, если мы оставим его в живых?       Асбьорн не перебивал, но с каждым словом сердце пропускало тяжёлый удар.       — Значит, иногда без этого никак?       Этот вопрос задел Стейна, исказил лицо, словно увесистая пощёчина. Но он собрался с духом, стрельнув в Асбьорна смелое:       — Иногда никак. Но не сравнивай это с нашим недавним разговором. Да, я просил для себя исключения. На правах брата и… друга, надеюсь.       — Но не становится ли такое исключение оправданием преступления? Как в Холдорне – когда звание форинга дали Кёмлену только по праву крови?       — Так и есть, — Стейн покрылся толстой коркой льда, и свет в его глазах окончательно потух, — я сейчас ничем не отличаюсь от тех, кого презирал.       Асбьорн покачал головой. Его мягкая улыбка согрела застывшее лицо Стейна, отгоняя прочь мысли о самобичевании. Он не бросился в спор или осуждение. Потому что принимал эту сторону брата. Потому что понимал страх сына потерять близкого.       И ценил, что Стейн сам способен признать это.