сердце бьется

— у тебя безумие в глазах плещется, — хонджун его за щеки держит, холодные-холодные, и головой качает в такт неутешительных мыслей. — горе ты мое. пурга была голодная. аккуратные и округлые, покрасневшие от минуса ушки оттопырены и насторожены, они внемлют каждый чуждый вздох, через раз или два. безумные стекляшки раскрасились узорами трещин и крошатся острыми снежинками под веками — больно и слезливо. сонхва плачет и хнычет. за морозным бетоном торопливые глухие шаги по покрытому тряпками паркету, они раз или два: наощупь дойти до раковины, ополоснуть руки, смочить платок. заплестись ногами в причудливый узелок и расквасить лицо об собственную тень — она ему сочувствует. у хонджуна в минус потеют ладони и рвутся сухожилия. пурга была голодная и съела кролика. беспокойство тормошит грозящиеся брови в кровоточащую истерику — хонджун ему протирает надломленное и треснувшее пополам, а то и на треть лицо, растирая мозолистыми подушечками пальцев скопившуюся влагу под глазами. сонхва на постели мечется, путается ногами в пшеничном от времени покрывале, локтями царапая и соскабливая дымчатую шелуху с бетона, от которой хочется чихать и плакать. на перине одуванчиком расплескались локоны цвета морской пены, кончиками завивающиеся в крышесносное барокко, что думается, мягкое и ласковое. но намотав на кулак, в ладони острыми шипами вопьется забытое на морозе сено. кто забыл пугливого крольчонка на опушке? крольчонок, где твое сердце? сонхва вслепую нащупывает костлявые плечи и тянет тело на себя, чтобы согреться и влюбиться. по-старому, как по привычке зарыться пальцами в мокрые на затылке волосы и уткнуться носом куда-то в шею. под бинтами вязко кровоточит, ненасытно щекочет и кропотливо копошится — засланный в угоду мираж, ведь между ребер у сонхва свистит — хонджун отсюда слышит. он лодочками складывает ладони ему на глаза и считает до ближайшей бесконечности: жандармерия велит расстрелять. за красоту, за отчаяние, за безумие. от крольчонка остался только припорошенный снегом хвостик. (крольчонка надо спрятать). — вылечим тебя, — он сквозь собственные рыдания и прижимается губами к губами — его мантра против простуды, пулей и безумия. — и сердце твое вернем. и зиму стряхнем с плеч, чтобы насовсем. он его совсем уж по-детски кутает в рваное одеяло и ложится сверху, конечностями-сосульками обхватывая свою ничтожную полую ледышку с глазками, наматывая шерстяной нитью на острый нос все то безумие, что весенним ручьем льется им под ноги и забивается в трещины сухого паркета. крольчонку велено страдать. пурга откусила часть жизни. у хонджуна под кроватью пыль, две пули и старенький забившийся мушкет.