сердце бьется

неудержимое сознание причудливыми королевскими завитками расчерчивает осеннюю путеводную карту: в деревянном переулке кучер свернет на опушку и косматый лес выплюнет их жалкими и дряхлыми, целыми и невредимыми. деревянные колеса будут стучать об брусчатку, заколачивая каждый криво стоящий кирпичик обратно в мощеную улицу, а пыльный твидовый пиджак на львиных пуговицах выскользнет в окно наперевес с обглоданным чемоданчиком в сторону переплетенного травами и эпохами цветочного сада. в своем пальто цвета перемолотой арабики сонхва похож на раскидистый дуб — жаждет дождя, вздохов и любви. — скучал, — ему в позолоченные уголки губ сладкими и покрасневшими поцелуями. от хонджуна пахнет влажной прибитой копытами землей и отпечатками спелой сливы на воротнике. сонхва руки держит в замшевых рукавицах, себя — в ежовых. ему бы прилюдно с корнем обломиться и припорошиться розовыми от хмели и ласок сухими листьями. он дома в матрас зашил душу, сердце и пару запасных львиных пуговиц, под подушку спрятал сливовую косточку и воспоминания (о порванной рубашке, запоздалых объятиях и пальцах между ребер). хонджун руки греет в чужих волосах, целует мокро и напористо, обводит язычком верхнюю полную губу и все шепчет в колючий ветер и побитый октябрь: скучал, скучал, скучал… сонхва ладонями в замше скользит к талии и лопаткам, пальцами-ветками любовно гладит по спине, к груди сильнее прижимает, чтоб было сердце к сердцу, пуговица к пуговице. они в чувствах сталкиваются острыми носами и одновременно ойкают — хонджун прижимается теплыми губами к подставленной щеке. небосвод над головой кривым зеркалом им отражает ливень, государственный переворот и потерянную иголку — не зашить рубашку, не примотать пуговицу. хонджун скрепляет костяной замок на шее, передумывает и тормошит уложенные волосы цвета сожженной коры, гладит плечи в кашемире, цепляется за позолоченные запястья, снова сталкивается носом (уже нарочно), клюет им в скулу, обводит череп. сонхва хочет обломиться и лежать падшим и поверженным, но под сплетенным эпохой виноградом только кривит брови к небу и приглушенной нежностью в раскрытые губы податливым языком лепечет «я тоже».