Баллада о любви

Утром Скальд в общую залу не вышел. Думалось, тоже не смог заснуть после ночных разговоров, но в отличие от Айри не бросил попытки с первыми петухами, а добился успеха в своих начинаниях. Айри — нет, не стал стараться до упора. Довольно и того, что остаток ночи беспокойно проворочался с боку на бок, глядя в мутное окно, не видя ничего кроме непроницаемой тьмы, но рисуя на ней, что на холсте иллюстрации к рассказанным трактирщиком сказкам. Странным сказкам, страшным сказкам. Тот, наверное, и не думал, насколько фантастическими вышли все его истории для Айри. Говорил-то про жизнь и смерть, добро и зло, про нелюдей, порой оказывающихся за теми же столами, где сидел Айри со спутниками, и напевающих баллады о былой войне. Сказки — те самые баллады — трактирщик пересказал тоже, как мог, как помнил. Переврал, вестимо, половину, остро о том сожалея, что Айри чувствовал всем собой, но хватило бы и оговорок. Из участников непосредственных былой войны Айрис Астор знал лишь двоих: своего собственного учителя и великого майстера. Когда учитель заговаривал о тех временах, он чувствовал густую и кислую чужую печаль, вину даже. Когда заговаривал майстер… хотя, нет, такому свидетелем ему быть не случалось. А вот сказки трактирщика вышли дивно интересными, да и просто дивными. О добрых темных и об опаляющей ярости Света, а самое главное — о великом темном. То ли маге, то ли боге. О том, кто пожертвовал собой, но спас. Кто отдал жизнь ради чужих жизней, о ком складывали баллады и сказания. Жаль, он не знал имени, Айри бы не отказался о нем почитать. Когда трактирщик стал заговариваться совсем, путаясь в том, что уже никак не помнил, Айри отпустил его взмахом руки и ушел сам, зачем-то — по наитию, не иначе — прихватив с собой лютню. Потрепанный инструмент лег на пол у стены, сам Айри — на узкую койку у стены соседней, и сон, думалось, не шел к ним обоим. О чем мечтала лютня, Айри, конечно же, не знал, а вот перед его глазами в полусонной мути улыбались (а не глядели высокомерно и равнодушно) эльфы, смеялись маги в длинных черных балахонах, плясали невесть как обретшие ноги водяницы, а некто, остающийся лишь темным абрисом посреди непроглядной же тьмы, пил бокал за бокалом, сидя к нему спиной. В полудреме и густой темноте едва нарождающейся луны Айри отчего-то уверен был, что это и есть легендарный темный принц, о котором говорил трактирщик, герой сказаний и баллад, предводитель бесстрашного (или безжалостного, смотря кого слушать) темного же воинства. Не получалось лишь наделить его лицом, воображение отказывало напрочь. Каков он был? Кем он был? Что там и тогда на самом деле случилось? И ведь не расскажет никто. Чуть светало, когда Айри отчаялся заснуть окончательно, завернул в плащ брошенную столь небрежно в ночи лютню и пошел в общую залу. Перепуганного до холодного пота трактирщика там не было, никого не было, кроме дремлющей разносчицы да вчерашнего путника-менестреля за крайним столом. Последний прихлебывал отвар или вино, обхватив кружку обеими ладонями. Мерз, наверное? Невидящий взгляд остановился прямо на Айри, тот неуверенно кивнул в ответ. Путник скупо улыбнулся и сдвинулся, освобождая на лавке место для еще одного человека. Все же зрячий? Видеть чужое увечье, но не иметь возможности его почувствовать, оказалось странным, но приятным, доселе неизведанным ощущением. Айри стребовал с разносчицы кружку отвара для себя и опустился рядом с путником, глядя в стол и стараясь сдержать любопытствующую, упрямо тянущуюся в ту сторону силу. Почти испытание воли: сидеть так близко — и не касаться его, сидеть так близко — и не говорить. Айрис Астор выдержал это испытание с честью. Ни слова не сорвалось с его губ, пока зала не начала наполняться людьми, пока за тем же столом вдруг — и он действительно не помнил, как это случилось — не оказались и майстер с Вальди и Арнором. Айри открыл рот, чтобы поприветствовать спутников, как должно, но майстер успел раньше. Небрежно почти кивнул, коснулся предплечья путника-менестреля, дабы удостовериться, что тот, слепой (слепой ли?), его заметил, и представился: — Майстер Анастас, — «великий» не прозвучало. Ничего приличествующего не прозвучало. — Могу я полюбопытствовать вашим именем, мастер? Бесцветные ресницы на миг коснулись бесцветных же щек, скрывая пустые глаза, а потом путник криво — из-за шрама — улыбнулся. — Лайн, — ответил он, и неожиданно яркий язык прошелся по бледным губам. — Едва ли я заслужил, чтобы меня звали мастером, майстер Анастас. «Майстер» в его устах звучало странно, вроде правильно, но как-то непривычно. Он словно спотыкался после «май-», разделяя одно слово на два. Великий майстер нахмурился, Айри надеялся лишь, что не оскорбился. Эта надежда — и этот страх — и заставили его прислушиваться к чувствам спутников с таким вниманием, что он напрочь прослушал все, что говорилось вслух и словами. Из подобия транса и чужих подозрения-сомнения-восторга-тоски (и Боги знают, чего еще) вырвал лишь страх, смазанный и не столь острых, но такой знакомый. Страх и боль. У папаши Скальда раскалывалась голова, его все еще переполнял ужас, но все же к гостям своим он вышел. Постояльцы — зала уже была почти полна — приветствовали его радостными возгласами, даже путник, Лайн, и тот обернулся и кивнул. Взгляд слепых глаз, правда, остановился чуть левее, чем стоял трактирщик на самом деле. Все же не зряч, просто хороший слух? Как проверить? Айри вздохнул и уткнулся в кружку. Майстер спрашивал, может, лишь начал, а может, Айри прослушал начало того, что казалось сейчас продолжением допроса форменного и полноценного. Майстер спрашивал, а путник отвечал, но ответы его были скучны и ожидаемы. «Не знаю», «не помню» — и все возможные прочие «не». Из нового для себя Айрис Астор вынес лишь то, что путник этот, сгоревший, совершенно ничего о себе не знал. Что не удивительно — Айри проходил сию тему с учителем не так давно и хорошо помнил: внутренняя сила мага, последний резерв, растрачиваясь, выжигала все, до чего дотягивалась. Удивительно, что жив остался. Удивительно, что ходит сам. А раз так, может и восстановится когда-то. Может, и вернутся краски в это лицо, заживут шрамы. Может, увидит еще мир своими глазами. Вспомнит, кто он есть. Трактирщик громогласно распорядился насчет обеда и устроился за одним из столов, Айри видел, то и дело поглядывая в их сторону. Майстер кивнул подошедшей разносчице, и та не стала спрашивать прочих, просто ушла прочь. Путник, Лайн, непонятно почему улыбнулся ей вслед. — Полагаю, я утомил вас своими расспросами, — негромко и опасно проговорил майстер. Айри вздрогнул и опустил глаза, путник лишь неопределенно дернул плечом. — И все же, куда лежит ваш путь дальше, почтенный мастер Лайн. В Вешну? Новую дрожь Айри едва сдержал. Название города всколыхнуло в великом нечто темное и опасное уже по-настоящему. Айри ощущал это, подобно надвигающейся грозе, подумалось даже, что вот это — должен чувствовать не один он. Что, Боги, все в этой зале должны содрогнуться, все. Но сидящий рядом путник не просто не вздрогнул. Он рассмеялся. — Боги с вами, майстер, — хрипловатый голос взлетел и скрежетнул по ушам фальшивой нотой. — Что мне делать в славной Вешне? Я шел в сторону Крайра, к родичам. — В какой части города? — оживился вдруг Арнор. — Далеко от постоялого двора Кармина? — Двора кого? — путник рассмеялся снова. — Нет, пресветлые, мой путь лежит в село неподалеку, не в сам город, — Айри рискнул поднять голову и увидел прикушенную губу, дернувшееся снова неопределенно плечо. — Едва ли я смогу объяснить дорогу. — Что ж, — великий майстер улыбнулся, и Айри улыбнулся тоже, холодея внутри, потому что ничего доброго не было в этой улыбке, ничего. Только мрачное обещание. — Нам по пути, мастер, так что у вас будет шанс просто показать. — С удовольствием, — а вот улыбка путника была светлой. Радостной. Кривой лишь, из-за шрама. — С превеликим удовольствием, майстер Анастас. — Родичи ваши… — начал было Арнор, но прервал себя на полуслове, ибо рядом со столом возник, неожиданно тихо для столь крупного мужчины, трактирщик собственной персоной. — Обед уж, — папаша Скальд потер шею, обдало страхом, но побежденным, сдавшимся. — Честь для нас… — пробасил он, и смешался снова. Глянул на него, на Айри почти жалобно. — Могу я… — Честью будет для меня облегчить вашу головную боль, коль вы позволите, — витиевато предложил Айри, мысленно молясь, и трактирщик, слава Богам, кивнул. Айри легко поднялся, виновато улыбнувшись спутникам. Майстер махнул рукой, дозволяя, и отвернулся к дергающему его за рукав Вальди. Арнор сверлил взглядом путника-менестреля и вовсе на Айри не смотрел. Что, хотелось спросить, что они видели в нем такого, чего сам Айри не заметил, и не заметил никто? Что? Спрашивать он, конечно же, не стал. Улыбнулся снова и пошел следом за трактирщиком, который с каждым шагом не успокаивался, а лишь сильнее нервничал. Не исцеления он хотел, совсем нет, но Айри о том и так знал. Трактирщик остановился в проходе меж кухней и залой, поддернул скрывающую вход ткань, воровато огляделся и полез за пазуху. Было бы в его чувствах что-то кроме страха и сомнений, Айри уверился бы, что тот пришел за его жизнью, но нет, не было. И достал трактирщик не кинжал или поварской нож, но прямоугольный сверток темно-синего сукна. Достал и протянул. В руках тот ощущался неожиданно легким и тоньше, чем казалось. — Что это? — спросил Айри с искренним интересом. Рука дернулась в первом элементе защитного знака, но трактирщик справился с собой, сжал ладонь в кулак и склонил голову, на диво покаянно. Будто Айри и правда был вправе карать. — Не знаю, господин. Эту книгу матушке моей передала ее подруга, а та, по слухам, ведьмой черной была. Я открывал по молодости, грешен, да непонятно ничего! — трактирщик всплеснул руками. — Рисунки вот только красивые, господин. Книга, черная ведьма и рисунки. Айри подавил смешок, кивнул, поблагодарил и пошел обратно, на ходу сунув сверток за пазуху. Из-за спины тянуло облегчением и смущенной надеждой. От спутников — гремучей смесью чувств, что обещала закончиться либо великой дружбой, либо смертоубийством. Стоило признать, что Айрис Астор непристойно надеялся на второе. Путник-менестрель по имени Лайн поглядел прямо на него, словно зная его мысли. Бесцветные глаза показались на миг совсем зрячими, но солнечный зайчик подсветил их белизну, и иллюзия исчезла. Пробежал по шрамам, старым и свежим, и впервые своей не очень долгой жизни Айри не просто смотрел на калеку, но искренне его жалел. Захотелось даже предложить ему исцеление — впервые тоже — самому. Айри сомневался, что получится, но готов был попытаться. Обед им принесли раньше, чем Айри решился вымолвить хоть слово. Смесь мяса и овощей с подливой обжигала рот и язык, он глотал еду торопливо, едва ли прожевывая, стараясь не глядеть вправо, где сидел Лайн, слишком остро ощущая не только вкус простецкого блюда, но и чужие чувства, и сверток, что будто жег под одеждой. Слишком много силы в ночи и с утра. Возможно. А может, книжица и правда была непростой. Караванщики собираться стали едва отобедав, майстер же позволил всем доесть спокойно, хоть Айри и чудом удерживался от того, чтобы не начать ерзать на лавке. Майстер был прав: их поклажа лежала рядом, да и было у них тех вещей… Лошадей же оседлают конюхи. Куда торопиться? «Подальше отсюда!» — крикнул бы Айри, если бы кто спросил, но не смог бы объяснить своего стремления. Из-за стола поднялись по кивку майстера, сидеть остался лишь Лайн. Арнор хлопнул его по руке, тот моргнул, тоже встал, нащупал у стены свой посох и прихрамывая побрел к выходу. Айри пошел следом, одними глазами указав майстеру на хромающего путника. Иногда целителем было быть хорошо и удобно. Например, позволялось отказаться от лошади, отговорившись желанием следить за состоянием слепого и сгоревшего мага. Например, любая нервозность от еретической книжки, надежно запрятанной под одеждой, сходила за целительскую панику, отчего майстер и не отказал в его просьбе. Лайн умостился на одной из телег, глядя в небо пустыми, невидящими глазами, Айри заученно, как обычно, светло улыбнулся майстеру, и пристроился рядом. Трактирщик стоял в воротах, смотрел им вслед, даже когда караван уже тронулся с места. Айри смотрел в ответ. Сперва на кряжистую фигуру, потом на строение целиком, пока то не превратилось в черную точку и вовсе не пропало за горизонтом. Майстер, Арнор и Вальди пустили коней шагом и ехали совсем рядом. Ждать, когда им надоест, было тяжело невыносимо. Айри изнывал, Айри вздыхал, ерзая на месте, и краем глаза замечая, как едва-едва приподнимаются уголки губ менестреля — тот похоже веселился таким соседством и его, Айри, состоянием. Но телега скрипнула, замедляясь, выравниваясь с общим ходом каравана, спутники его в Свете наконец ускакали вперед, во главу процессии, и Айри, оглядевшись лишний раз, достал из-за пазухи сверток и бережно развернул грубую синюю ткань. Оплетка черной кожи, некогда блестящая, а ныне вся покрытая царапинами, пожелтевшие от времени листы, покрытые пятнами, исписанные мелким каллиграфическим почерком с — как и говорил трактирщик — великолепнейшими рисунками. Цветы и замысловатые узоры сменялись деревьями и пейзажами, чьими-то лицами, непонятными ему символами и схемами. Айри погладил хрупкие старые страницы, вернулся к началу и начал читать. *** Ступая из леса на тракт, он истово, самозабвенно молился Мирэ. Сколько лет не поминал богов, сколько лет избегал внимания темной госпожи — а вот ведь. Сам позвал, сам попросил у судьбы помочь вновь обрести тех, кого потерял, или хотя бы знание о том, как их жизнь сложилась. Наверное, Владычица и впрямь услышала. Пожалела непутевого сына, иначе как объяснить, что в первом же трактире, наутро же, перед ним вдруг засиял, загорелся ровный пламень первозданного света с такой знакомой черной змейкой в глубине души. «Майстер Анастас, — произнес голос, что он не мог забыть и не смог бы. Никогда. — Могу я полюбопытствовать вашим именем, мастер?» Пылающий, нестерпимо яркий свет. О, у него было столько вопросов. И ни одного ответа. «Лайн», — ответил ему Илай. И улыбнулся. Потому что — как он мог не улыбнуться? Как мог назвать иное имя и спросить открыто все, что вертелось на языке, все, что рвалось с него вперемешку с криками и проклятьями, вперемешку с рыданиями и признаниями во всем и сразу, которые он сглатывал, а те обдирали горло, что колкий лед. Анастас — тот нет. Не глотал. Не плакал, впрочем, тоже. Стас его не узнал. Сие было ожидаемо, логично, предсказуемо. И все равно больно. Стас допрашивал его, как сам он стал бы тогда, давно, допрашивать пришлых из Ордена перебежчиков, пытаясь поймать на слове, уцепиться хоть за что-то. Здесь у Илая было преимущество: он чувствовал злое ожидание, яростную надежду ошибки солью на языке, которую не смывал даже сладковатый отвар из десятка трав. Чувствовал и лгал. Потому что — где твоя Тьма, Анастас? Где? Разговор давно закончился, солью на языке теперь растекалась только кровь, слизанная с потрескавшихся губ, а вопрос все еще бился в сознании, не отпускал и не отступал. Вопрос, который не стоило и задавать. Какая разница — где? Он жив, разве того не довольно? Они оба живы. Караван начинал замедляться. Телега подлетала на каждом камушке, а спина нещадно ныла, требуя пощады, покоя и хоть час горизонтального или вертикального положения. Рядом закрыл его дневник и потянулся мальчишка, который битые полдня посвятил «книжной» мудрости. Откровенно говоря, сперва Илай подумал, что обознался. Не в юном маге, совсем нет, с Ларрэ он не перепутал бы его ни слепым, ни глухим, ни совсем искалеченным. Человеческая и эльфийская сила разнились, как хрусталь и сапфир, хотя и общего было немало. Мальчик заслуживал внимания, по правде. Целитель, эмпат. Столп белого Света с непроницаемо черной сердцевиной, но белого же. Настолько чистого оттенка он даже у Ларрэ не видел. Такая абсолютная Тьма попадалась не более часто. Мальчишка интересовался им, заметно интересовался, но первым не заговаривал, стеснялся, видимо. Или настолько ценил тишину. Как бы то ни было, а их соседство не обещало никаких проблем, Илай даже наивно полагал, что сможет поразмыслить в пути и попытаться понять, как из известных ему исходных выродилось то, что выродилось? Но опустившийся рядом юный маг сперва ерзал, как укушенный в известное место, то самое, что невежливым полагают упоминать в присутствии прекрасных дам, а после — достал из-за пазухи сверток, пропитанный настолько родной и знакомой Тьмой, что Илай забыл, как дышать и замер с открытым ртом. Твердил и твердил себе: «Показалось», — пока увлекшийся этим народным, с позволения сказать, творчеством мальчишка не начал шептать отдельные куски себе под нос. Через четверть часа его безнадежно сгоревшее и, по собственному определению, мертвое ахейнское высочество не знал уже куда деться от — собственных же — на диво бредовых и по-юношески романтичных сентенций, изрекаемых столь проникновенным и восхищенным шепотом. У мальчишки, очевидно, откликалось, а Лайн-Илай хотел одновременно просмеяться уже и окончательно умереть. На сей раз от стыда, а не от более благородных, возвышенных и понятных причин. Как ни странно, строчки дневника не призывали воспоминания. Илай не чувствовал ни боли, ни сожаления, даже ностальгии не испытывал — только смущение, стыд и отчаянное веселье от собственных формулировок. Каким же мальчишкой он был тогда, каким мальчишкой. Боги Светлые и Темные, вразумите, хоть сейчас! Благо, пытка словом закончилась вместе с дорогой, а на привале можно было и размяться, и подумать. Он соскочил с телеги, рефлекторно протягивая руку юному магу, который отчего-то сидел и не шевелился. Илай сощурился, пытаясь заставить нити силы уплотниться и четче обрисовать фигуру мальчика, нити привычно не слушались. — Мастер, я благодарен… — тот все же оперся о его руку и спустился с телеги, упрятав злополучный дневник на прежнее место за пазухой. — Вам не больно? — Больно? — голос хрипел, застревал в горле. Слышать себя — так, да еще и после навеянных мальчишеским шепотом воспоминаний, оказалось вдруг на диво непривычно. Царапало и скребло по сердцу сильнее вдвое. Еще и вопросы эти их. И вздохи. И восклицания. Илай отдал бы родительскую корону и всю свою силу, коль она б у него осталась, за минуту с нормальным зрением и зеркало, просто чтобы понять, что они все видят в нем? Кого видят? — Ваши руки, мастер… — мальчишка опять осекся. — Майстер… — Подмастерье, мастер, я еще учусь, — поправил его юный маг. — Мое имя Айри. — Айри… — слова не подбирались, а имя, эльфийское, между прочим, имя, ободрало гортань шершавой древесной корой. — Я слеп, к сожалению моему. Если не будет сие излишним беспокойством, расскажите, что с моими руками? Мальчишка-целитель молчал так долго, что Илай стал подозревать себя еще и в не к месту отнявшемся слухе. — Они изломаны, мастер, Лайн, — проговорил тот наконец, и быстро поправился, прежде чем Илай успел переспросить. — Были изломаны. Я думал, болят. Из-ло-ма-ны. Илай покатал это слово в мыслях, почти ощущая его на вкус, горько-кислое, болезненно сводящее нутро судорогами. Повезло, что разработал. Повезло, что срослись. Повезло, что может не только держать лютню, но и играть на ней, пускай безбожно фальшивя даже и сбиваясь с ритма. Вообще, повезло. Знать бы, за что ему сия шальная удача. Очень тянуло спросить у мальчишки — Айри, поправил он себя, подмастерье Айри — как он выглядит, но он не стал. Слишком страшился ответа. Так, улыбнулся, надеясь, что улыбка за прошедшие и потерянные годы не превратилась ни в кошмарный оскал, ни в ужасающую гримасу, поблагодарил и ушел туда, где переливалось разноцветье нитей, к стоянке каравана. Мальчишка, замешкавшись, шел следом, Илай остро чуял и опаляющий даже сейчас свет и такую родную тьму, будто ласково поглаживающую по волосам. Гай некогда ощущался похоже, но неуловимо иначе. Гай — Тьмой был, прикрытой Светом, но истинной и полной, мальчишка, Айри, же оставался Светом, пусть и угольно-черным внутри. Может, и правы те из мудрецов, кто верил в единую природу этих стихий. Тьма и Свет, Смерть и Жизнь, Мирэ и Айр. Зачем так близко и так просто — от одного до другой? Отчего так тяжело и невозможно — обратно? Дурную философию выбило из головы близким жаром не эфемерного, а истинного пламени. Илай поежился, остановившись, вцепился в плащ изнутри пальцами. Изломанными. Из-ло-ман-ны-ми. Зачем он выжил? Зачем? — Мастер? — человеческий мальчишка коснулся плеча, Илай рефлекторно повернул голову и моргнул, не видя, ожидаемо, ничего, кроме нитей силы. Недоступной силы, чужой силы. Злость поднималась из глубины, но обращалась отчаянием, не доходя до горла, не облекаясь словами. — Вам дурно? — Нет, — выдавил он с кривой, наверное, на диво улыбкой. — Нет, мне хорошо. Мальчишка, Айри, виновато откашлялся, хотя, ну, в чем он был повинен? Наверное, стоило постыдиться собственной язвительности, но ни для стыда, ни для сожалений не находилось места. Злость, правда, отступала, оставляя хрупкую какую-то пустоту. Дрожащую, казалось, вместе с пламенем, которого Илай не видел, но чей жар чувствовал. Костры и Свет. — Вам следует присоединиться к своим спутникам, подмастерье Айри, — хриплый, как никогда, голос сейчас отчего-то показался уместным и правильным. Дрожал в такт пульсации нитей силы незримого огня, срывался ярко-красными (красными ли?) искрами. — Разве нет? Ответа Илай дожидаться не стал. Маги сияли ярче всех, и Илай не пошел к ним, остался у самого первого и отдаленного кострища, закутавшись в плащ по самый кончик носа, чувствуя себя разбитым и неаккуратно склеенным чьей-то могущественной рукой. Лицо, грудь… да, все тело покалывало предощущением боли, призраком того пламени, в котором он некогда горел в реальности, а потом тысячи раз во снах. Дышать было больно. Опять. Почти как тогда. — Я… — послышалось сбоку и сверху, но в этот раз Илай не оборачивался. — Я… — повторил мальчишка, замолчал, смешавшись, но продолжил, думалось, упрямо тряхнув головой. А может, и не тряс, Илай того все равно не видел и не мог увидеть. — В общем, вот. В колено сквозь ткань уперлось нечто твердое, Илай высвободил из-под плаща руки, чтобы нащупать сверток грубой холстины, огладить его пальцами, определяя форму, и замер, повторяя. По всему выходило, что мальчишка-целитель притащил ему лютню, но откуда? Зачем? Отдаляющиеся шаги яснее ясного говорили, что уже не спросить. Илай вздохнул, распахивая плащ и пристраивая инструмент на коленях, осторожно погладил пальцами освобожденный от грубой ткани гриф. Не та, которую он мастерил под чутким руководством — и под вдохновенные споры — Сирина и Алефа. Не та даже, на которой он играть учился, подаренная Гаем. Дурно сработанная, рассохшаяся там, где корпус соединялся с декой, с истершимися от времени струнами. А звучала все равно почти как тогда. Боги, как он был молод! Боги, каким дураком он был! Струны плакали, пели, смеялись надрывно и горько, так, как он сам бы не решился. Струны срывались, когда дрожали пальцы и он не дожимал, потом гулко и басовито вибрировали, когда он яростно перебарщивал. Будь Алеф здесь — руки бы поотрывал за такое насилие над инструментом, но Алефа не было, Гая не было, Сирина, Маи, Аскольда. Никого не было кроме Анастаса, а последний пылал таким чистым, первозданным Светом, что Илай боялся задавать вопросы. Что-то глубоко внутри подсказывало, что он не хочет слышать ответ. И все же. Что? Что там произошло? Что было на том поле после того, как он умер? Лютня плакала. Душа Илая плакала вместе с ней. Из бесцветных глаз не пролилось ни слезинки.