Баллада о любви

Лютня надрывно рыдала, почти выла, и Стас переломал бы горе-менестрелю пальцы окончательно, если бы не дети по правую руку и не караванщики у других костров. Те слушали, не жалуясь, с мокрыми щеками и надрывом в глухом шепоте. Право, если нечаянный их спутник зарабатывал, выжимая слезы из случайных пьяниц в трактирах, где играл, Стас не понимал, как тот очутился в Милом доме без коня и свиты в золотых ливреях. Не пел — в этом повезло. Он хотя бы не пел, ибо не так уж много в мире было написано баллад, что все знали, а слышать из этих уст слышанное из уст иных Стас не хотел отчаянно. Хотя бы потому, что сгоревшего нельзя было убивать. Сейчас. Сейчас нельзя, а заместо последнего слова пусть поет что угодно. Если оно будет, это последнее слово. Последний аккорд затух в тишине, менестрель отложил лютню и поднялся, потягиваясь. Хруст его спины Стас услышал не хуже чем музыку до того, услышал и поморщился, отворачиваясь. Первые дни Арнор ходил за сгоревшим даже в кусты, но так и не уловил ни крупицы силы. Ни светлой, ни темной — никакой. Сгоревший, видно, действительно был сгоревшим, расходились они со старым боевиком лишь в изначальном его окрасе. Арнор полагал бывшего мага беглым майстером, имя даже прошептал неуверенно и почти неразличимо. Знакомец его был, что ли? Стас имени не запомнил, не запомнил и истории. Несмотря на названный город, сгоревшему он не верил ни на гран, а может, и благодаря этому городу. Близ Крайра были не только деревеньки и не только орденская пограничная застава, откуда и пропал запавший в душу Арнору майстер. Близ Крайра был Черный лес. «Родичи» у него «недалече», конечно. В темном происхождении их случайного попутчика Стас почти не сомневался, до той степени «почти», на волосок от которой отстояла немедленная казнь и костер после. Останавливало отсутствие доказательств. Вернее — отсутствие доказательств и причина, на коей эта уверенность зиждилась. Он едва не приказал Арнору бить прямо там, в трактире. Остановил себя сам, осознав, что коль седой и белоглазый не прикоснулся бы к лютне — не случилось бы ни уверенности, ни подозрения даже. Воистину, как только остались еще живые менестрели и цирковые на дорогах этого мира… У соседнего костра захохотали, Стас поморщился и приложился к наполненной остатками приличного вина фляге. Поворот на Риард остался позади, поворот к Вешне — в двух днях пути. Не покажись этот сгоревший, они подъезжали бы уже к столице, не желай Стас самолично удостовериться в деревенском и не темном его происхождении, можно было бы свернуть в Вешну и пополнить запасы там, а то и отдохнуть с комфортом в их Обители. Но — караванщики откажутся от простоя, несмотря на всяческое уважение к Ордену, а коль заставить, Гильдии пришлют очередных жалобщиков. Умилостивить или запугать, конечно, в конечном итоге удавалось кого угодно, но Боги, сколько золота и сколько времени уходило! Порой Стас отчаянно жалел, что подписался на все это вовсе. Порой. Изредка. Очень и очень изредка. Смех стих. Стас повернул голову и увидел вернувшегося менестреля, вновь пристраивающего лютню на коленях. Угловато и скованно, непохоже ни на одного из тех, о ком этот менестрель так отчаянно ему напоминал. «Те», впрочем, были давно и безнадежно мертвы. Стас по ним не скучал. По себе молодому — быть может. «Тьма поглотила их, разве ты не видишь? — сказал тогда Лара, и он не стал возражать, тем и спасся, наверное, потому что тот продолжил после паузы. — Никто не чист. Ни я, ни, тем более, ты. Но мы можем исправить это, Стас, мы можем!» Они смогли. Исправили… Лютня зарыдала снова, тише и глуше. Ни одна из мелодий не казалась знакомой, и вместе с тем, знакомыми слышались все. Ну, не так уж и много нот и созвучий, чтобы сему прискорбному факту удивляться. Стас откинулся на широкий ствол, скривился и мотнул головой Арнору, предлагающему всем — и ему в особенности — полосы вяленого мяса. Как только лезет в этих боевиков столько, даже после ужина? И любую дрянь ведь жрут. Боги. Когда этот горе-менестрель отойдет уже ко сну? Музыка стихла, но облегченно выдыхать Стас поостерегся. У дальних костров, где сидел сгоревший с треклятой лютней, говорили, он не мог разобрать слов, но слышал голоса, один из которых резал уши диссонансной надрывной хрипотцой. Неужто закончилось везение? Молитва — пусть и мысленная — об обратном вышла яростной и прочувствованной, и Боги, наверное, услышали. Потому что сгоревший, конечно, заиграл снова, но петь не стал, хотя балладу Стас узнал с первых же тактов. Узнал — и все равно упустил момент, когда в плач струн вплелся женский голос. Разговоры стихли вмиг. Певица не вставала, не окликала караванщиков, призывая ко вниманию, но они все равно молчали и вслушивались, казалось, не дыша на местах, где голос стихал и оставалась лишь мелодия, чтобы ахнуть после и снова затихнуть, внимая. Женщина пела про воина, возвращавшегося с войны. Пела, как несет он свой меч и щит, как неподъемны они для израненных рук. Пела, как тянется за ним знамя, залитое кровью и истоптанное сапогами. Пела, как ищет он в себе память о днях мирных, ищет и не находит. Нежный голос переплетался с мелодией перебора, опускался до шепота и взлетал в небеса. Казался глубоким и усталым в одних частях, и почти мальчишеским, радостным и полным надежд — в других. Женщина пела про возвращение к дому, которого нет, пела про поиск пути. Воин шел по миру и не мог найти себе места, а голос креп и срывался, срывался и креп. — … и она меня будет ждать, — протянула певица. Последняя нота повисла в воздухе, дрожа и затухая, сгоревший дождался, пока она растворится совсем, и отложил лютню. Он улыбался, Стас видел. Еще — у него дрожали руки. Балладу Стас не любил именно за конец. За отчаяние победившего воина, признающего, что единственной невестой для него осталась лишь Мирэ, и лишь она его дождется, рано или поздно, так или иначе. Он не любил, а все прочие молчали, думая о своем. Хорошо пела, прочувствовано. Никого ведь здесь из воевавших, а все одно — молчат. Может, потому что рано или поздно смерть дождется всех. Сгоревший, в отличие от прочих, не сидел, глядя в одну точку, не молчал и не шептал в небеса молитвы. Деловито разминал пальцы — Стас помнил — покрытые старыми шрамами, узловатые от переломов. Это — было необъяснимо вовсе. Шрам на лице не смущал, нет, бои оставляли следы всегда, а противники редко выбирали, куда бить. Следы от ожогов, уходящие под рубаху — тоже, пламенем равно баловались и светлые, и темные, и вовсе лишенные силы, хотя с частей кожи эти ожоги словно бы стерли. Не позволил себя долечить? Да нет, бред. Сгоревшие — это Стас помнил тоже — исцелению не поддавались. Разве что знакомство столь близкое с пламенем случилось у сгоревшего раньше, и тот не стал долечиваться, раньше, чем следовало, вернувшись… вот здесь все логические построения обрывались, ибо совершенно в голову не приходило — к чему? Полсотни лет уж прошло. Не выдержал бы на сохранившейся капле силы столько сгоревший маг, а после — войн не было. Не таких, что могли его породить. Сие, между прочим, говорило в пользу теории Арнора, но Стас отчего-то все равно сомневался. Вернее, не сомневался в том, что сгоревший маг, менестрель, Лайн — темный. Лютня, проклятая лютня. Полсотни лет, и он уже не мог вспомнить ни мелодии, ни лица, но иногда перед рассветом все равно видел залитую солнцем нечеткую фигуру в черном, лежащую на истертом до белизны бревне и небрежно перебирающую струны. Звук не рождался — Стас не помнил звук — губы не двигались, но он видел, знал, что тот улыбается. «Мы дождемся», — говорило видение хриплым шепотом, и вот в нем Стас слышал иные слова, иные звуки. Слышал, но просыпался прежде, чем бревно обращалось травой, черной от крови и пепла, а лежащая фигура — такой же, но закованной в доспехи, упавшей на одно колено, вцепившейся обеими ладонями в лезвие поглощающего будто и свет и кровь меча. «Ar’i’ren a’na», — это он слышал тем же надрывным хриплым шепотом, открывая глаза. Слова не имели смысла, Стас искал их во всех книгах, спрашивал всех мудрецов, до коих смог дотянуться. Эльфийский древний маг из посольских сдвинул брови и попросил повторить, но в итоге лишь пожал плечами. Сказал, ни на что не похоже. Сказал, напомнило сперва язык иной расы, но немыслимо даже представить, чтобы встретил одного из них светлейший — тогда еще не светлейший, эльф просто льстил, будто зная грядущее, — в человеческом мире. «Презренном» — не прозвучало, но это самое, непроизнесенное, Стас услышал громче всего. Эльфы презирали людей. Вампиры насмехались над ними. Орков — хотя бы одного еще — Стас так и не нашел. Сгоревший хрипло рассмеялся, встал, покачав головой и оставив лютню на земле. Арнор коснулся плеча с вопросом в глазах, и Стас отрицательно качнул головой. Бессмысленно. Преследовать и пытаться поймать на мелочах того, кто успешно дурил одного из сильнейших боевиков уж добрую неделю (а дурил ли?) — бессмысленно, глупее — лишь спросить в лоб. Ответит честно, конечно же. Руки еще протянет, чтобы сподручнее связывать было, и костер сам запалит на остатках силы, упав в него бездыханным. Усмешка родилась сама собой, и согнать ее сразу не получилось, а после — было уж поздно. Нет, приближающийся сгоревший маг едва ли ее видел, он, похоже, действительно был слеп, но юный Астор с не менее (и даже более) юным Вальди, заметили и подобрались восторженно и заинтересованно. Наверное, полагали эту самую усмешку предвестником рассказа или урока, не зная ни о его — Стаса — измышлениях, ни о сомнениях, роящихся в голове. Молоды. Моложе их с Ларой тогда даже. Наверное, стоило взять с собой иных, но целителей сильнее Астора в Ордене не было, а Вальди, сына младшего брата, и вовсе не предполагалось оставлять в стороне. Август верил, что Стас увидит в нем преемника, наверное, отец некогда смотрел на дядю так же, с той же надеждой. Брат, как и отец, ошибался. Даже у Астора было больше шансов получить венец Света и его благословение. Да, что уж там. Даже у Арнора. Интересно, дядя тоже так думал? — Подмастерье Айри, — сгоревший склонился с жалобным хрустом собственной спины, а Стас бросил думать, отчего же так тянет на воспоминания столько лет спустя, — извините мою дерзость, но не найдется ли у вас сборов, снимающих боль и усталость? Означенный подмастерье моргнул совсем как Лара, тогда, давным-давно, и Стас едва не закатил глаза. — Арнор, — бросил он, не глядя на боевика. Тот развернулся к сумкам, не задавая лишних вопросов. — Только сбор? Мазь для рук и спины поискать, быть может? — Не смею лишать светлейших столь необходимого в пути, — откликнулся сгоревший. Верно, по сути, и издевательски, по форме, откликнулся. Стас усмехнулся снова, но спрятал эту усмешку в ладони, якобы задумчиво огладив бороду. — Коль Айрис не справится, и мазь не поможет, — ответил вместо него Арнор и с силой вдавил в ладонь сгоревшего мешочек с травами и банку с тем самым, непрошенным, исцеляющим составом. Силой от банки тянуло так, что чуял даже Стас, но сгоревший не поморщился, не скривился, не отдернул ладонь. Но ведь темный. Не может не быть. — Ваши доброта и благородство достойны того, чтобы их воспели в песнях, — хрипло и серьезно протянул сгоревший. Слишком серьезно. Насмешничает или нет? Стас вглядывался, но не мог найти на бесцветном лице ничего. Совсем ничего. — Если могу я хоть как отплатить… «Не пой только», — едва не сорвалось с губ. — Служителям Ордена пристало заботиться о людях Империи, — высокопарно перебил Вальди, и слава Богам, что перебил, иначе Стас не удержался бы, — а людям не пристало платить за эту заботу. Иди, и пусть Свет укроет тебя от зла и Тьмы. Айри снова моргнул и покосился на юного воина — дали Боги племянничка — недоуменно, а Арнор натурально хрюкнул. Стас прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Боги. — По слову вашему, майстер, — невозмутимо ответил сгоревший и неглубоко поклонился снова. — Да будет эта ночь и ваши сны достойны вашей доброты и благородства, — новый поклон, узловатые пальцы, комкающие замшу мешочка, но ни одного влажного следа на ткани. Люди ли вообще — те, кто сгорел, но выжил? Мог ли он потеть? Истекать кровью? Испытывать боль? Умереть? — Пусть Боги тебя услышат, — благонравно отозвался Стас. Сгоревший вдруг посмотрел на него, над пламенем, отражающимся в белых глазах. Посмотрел и улыбнулся, и лицо с резко обозначившимся шрамом, наконец-то показалось живым, а не вырезанной чудной маской. — О, — улыбка стала на миг шире, — они услышат, я уверен. Прогорающая ветка затрещала, костер пошел искрами, и сгоревший отшатнулся, будто бы испуганно, а лицо его вновь потеряло всякое выражение. Он невесело усмехнулся и похлопал по рубахе, стряхивая с нее мелкий пепел, а начавший было подниматься Арнор опустился обратно на свое место. Язык пламени, как нарочно, высветил ожоги на шее, словно напоминая, отчего сгоревший маг мог сторониться огня. — Щепоть на кружку, — бросил Стас, и тот кивнул, отворачиваясь. Скованно, стесняясь, как будто, своего страха. — Хороших снов, — а вот для имени память пришлось напрячь, — Лайн, — сгоревший, Лайн, кивнул снова. — Пусть огонь в них обходит тебя стороной, — выговорил Стас ему в спину. Спина закаменела на миг, Лайн сбился с шага, но выдохнул и пошел дальше, не ответив. Стас, в общем-то и не ожидал. Но остановился же, пусть и на миг. Спасся с костра? Да нет, едва ли. Пламени сгоревший не избегал, не сторонился костров, и тогда, в трактире, уселся прямо у очага. Видел чужое сожжение? Или все же бывший майстер, и жег кого-то сам вот с таким вот результатом? Да, коли так, как только удержался от смеха после сентенций горе-племянничка? Стас вздохнул и откинулся на широкий ствол снова, едва удержавшись, чтобы не почесать спину о выступы. Юнцов — никогда больше. Не с собой, не в долгий путь. С одним Арнором или не менее посвященными майстерами можно было позволять себе много большее. Не играть в отца Ордена, по меньшей мере… Наверное, он задремал. Сквозь сон слышались негромкие голоса, знакомые и нет. Звуки отходящего ко сну лагеря, детский плач в отдалении, быстро перешедший в едва различимое хныканье, прощальный и приглушенный звук лютни, укрытой в ткань. Треск пламени был ближе всех и громче всех, и он убаюкивал, почти колыбельной. В иных книгах писали о героях, что вот так, на привале слышали в этом треске звон мечей, смех друзей и стоны врагов, но Стас не слышал ничего. Иногда он проваливался в сон глубже, иногда всплывал ближе к поверхности, и слышал Арнора, объясняющего юным подмастерьям каскадные арканы и правила их формирования. Конфликтующие знаки, родственные знаки, правильные сплетения и наполнение силой. «Плавно, — говорил Гай. — Нежно, словно гладишь дикую пташку, и осторожно, ибо она может клюнуть. Понял? Повтори». Стас не понимал тогда, не понимал и сейчас. Каскады, правда, строить научился, невзирая на собственное непонимание. Возможно, Гай просто дурно учил, а прочие учителя боялись всерьез критиковать племянника светлейшего. Сам светлейший — не боялся, и тогда, после боя, оказавшись под пристальным его вниманием, Стас получил сполна. И теории, и практики. Остатки Тьмы выжег еще аркан Лары, пламя зажженное Стасом на алтаре вышло столь кипенно-белым, что старшие майстеры кривились, потеряв мальчишку, на коего надеялись свалить все грехи, а светлейший надменно улыбнулся и кивнул в сторону лестницы, ведущей в его покои. Отец, наверное, тоже желал свалить на него все грехи и тоже не получил и шанса. Стас видел его лишь раз при дворе. Тогда он был учеником — пусть и личным — светлейшего, и герцог прошел мимо не здороваясь, словно мимо пустого места. Мать вот обернулась, но даже не кивнула, только посмотрела. Тогда никто еще не понимал, возвысят его или все же сожгут. Тогда он и сам не понимал. До представления ко Свету отец не дожил. Братья пришли сразу после похорон, хотелось бы верить, что из любви, но иллюзии были слишком большой редкостью для будущего великого майстера. Стас принял их с распростертыми объятьями и приказал никогда больше не пускать без его прямого приглашения — после. Они и не пытались. Идиотов их отец не воспитывал. Идиотов — судя по Вальди — воспитывали они. Стас силился вспомнить, каким был он в годы племянника, но не получалось. Слишком много лет прошло. — … ты не представляешь, — донеслось, едва он оказался вновь на грани пробуждения, и сквозь дымку сна голос показался почти голосом Лары. Звонким, юным, полным восторга. — Магия словно бы его не видит, я пробовал — и ничего. Это как будто есть мир, и есть он, но они существуют как будто в разных плоскостях. Понимаешь? — Неа, — откликнулся Вальди-он. — Чушь какая-то. Даже на мертвых магия работает. Даже на тварях. — Да, — Лара рассмеялся, звуки разлетелись капелью потревоженных струн. — Но он же не мертв. «Немертвые и неживые, — иной голос, из сна, не из реальности, тоже звонкий, тоже молодой, почти позабытый. — Какая разница, Стас, — смех, — все умирают одинаково». — А что будет, если в него боевым кинуть, не исцеляющим? — он-Вальди. — Не знаю, — Лара засмеялся, возмущенно и испуганно, высоко. — Ты с ума сошел, такое проверять? Это же почти Тьма… «Она тянется к ним, — Лара опустил голову, а искусанные губы казались яркими до ужаса, и запавшие глаза нездорово блестели. — Разве ты не видишь? Она тянется к ним эта сила, а они прыгают в нее с головой, как ныряльщики в поисках жемчуга. Они надеются всплыть, но, Стас, они же уже утонули. Они же уже наглотались ее так, что не выблевать, так, что никакое противоядие не поможет. Ты понимаешь?» — Да, — ответил Вальди. «Да», — ответил он сам. Лара — что во сне, что наяву — улыбался до последнего. Даже умирая. Даже поглощенный Тьмой. А Свет в ладонях Стаса — ослепителен, как его улыбка. *** Разбитым с утра настолько, Стас себя давно не ощущал. Хотелось сказать — никогда, но сны выдались как на подбор напоминающими о тех ровно временах, когда вот таким он и просыпался. Наколдовавшись до тошноты, полуголодным, невыспавшимся — и знающим, что все повторится, опять и снова. Казалось, те годы давно прошли, а мышцы ныли, словно Сирин с Гаем гоняли его вчера полный день, а после Илай добавил практики в использовании силы, а еще после пришлось рубить дрова, а заместо ужина подсунули кружку пустого бульона да краюху зачерствевшего хлеба… Боги, отчего он вообще это помнил? Арнор кривился тоже, морщась потирал виски, пока за спиной его завис юный Астор, с пальцев которого слетали исцеляющие арканы. Стас знал, что толком не поможет, Арнор знал тоже, но целителю не противился. Самую мерзость снимет — и ладно. Мигрени боевика исцелению не поддавались, но кто бы рассказал о том Астору, кто и зачем? Вальди не знал тоже, хотя племянника у кострища и не было, а голос его слышался поодаль, звонкий и отвратительно бодрый. Отчаянно хотелось повинить в дурных снах сгоревшего менестреля. А еще лучше — обвинить в темных чарах, привязать к бревну покрепче и сжечь, заколов для верности, но кому, как ни Стасу было знать, что сны приходили и без всяческих проклятий, а больная голова Арнора и вовсе не имела расписания, напоминая о себе в самые неподходящие дни. К тому же, юнцы страдающими не выглядели вовсе. Боги менестреля услышали, разве что. Стас ухмыльнулся, пытаясь растянуть затекшие мышцы и силясь припомнить, что именно сказанул сгоревший Вальди в ответ, но — нет, не запомнилось. Что-то там было про хорошие сны. Глаз дурной, что ли? Может, подумалось после, не глаз, а место. Подумалось, потому что сам сгоревший сидел на земле бледный едва ли не в синеву, кривился при взгляде на собственную кружку и украдкой потирал бок под одеждой. Вот кому, судя по всему, спалось едва ль не хуже, чем им всем. Стас улыбнулся ему почти сочувственно, прежде чем вспомнил, что тот незряч. Хотя опустившиеся на невыносимо долгий миг белые ресницы можно было счесть и признанием, и приветствием. — Дурные сны? — спросил Стас почти по-доброму, опускаясь на землю рядом и с благодарным кивком принимая у безымянного стража кружку. Сгоревший покривился и приложился к своей осторожным глотком: — Бессвязный бред, — Стас не торопился отвечать, отвар в меру горчил, а в меру растекался по языку сладостью, и он продолжил. — Но никакого пламени. Мне стоит вас поблагодарить, майстер. — Анастас, — поправил его Стас неожиданно для самого себя, и сгоревший долго моргнул снова. — Нас ждет долгий переход, если мы можем помочь чем-то, кроме трав от боли… — тот рассмеялся, и Стас осекся, замолкая. — Ваша забота делает вам честь, майстер Анастас, — вышло снова «майистер», но Стас уже почти привык к этому забавному произношению. — Я благодарен, но нет. Мне не поможет ничего, кроме времени или смерти, — он поднялся, и Стас проводил его взглядом, а после, когда спина, укрытая темно-серой тканью, скрылась среди караванщиков, вернулся к собственной кружке. Время или смерть. Возможно, стоило предложить ему второе. Дурные сны действительно не делали его добрее. Стас усмехнулся, дивно невесело даже для самого себя, и махнул рукой вертящемуся вокруг Вальди. Тот послушно опустился рядом, перемежая употребление нехитрого завтрака с рассказом о виденной мельком в лесу оленихе с оленятами, Астор поправлял, когда тот заговаривался или забывал на чем остановился, увлекшись детальностями. Арнор кривился, но выглядел куда менее бледным и куда более живым. На виске только краснела оставленная заусенцем видимо царапина. Слабо краснела, едва виднелась, но в живых тенях послушных ветру крон, Стас отчего-то видел ее наливающейся кровью, а потом менялось и перетекало лицо, становясь нечетким, забывшимся, но искаженным отчаяньем, болью, ужасом, решимостью — и всем одновременно. Арнор сидел, а он видел его падающим на одно колено и вонзающим в землю клинок. Арнор — нет, не Арнор — он что-то кричал, а Стас не слышал что, хотя вот тогда был крик, а потом крика не было, был шепот, хриплый, надрывный шепот… «Ar’i’ren…» — … Анастас, — он вздрогнул, когда хриплое и дивно схожее «a’na» прозвучало над самым ухом, совершенно неправильно закончившись. — Майстер Анастас? Сгоревший склонился так близко, что Стас видел бледные остановившиеся зрачки и призрак цвета в белой коже. — Да? «Да». «Да». «Да». — Хозяин каравана велел спросить, готовы ли вы отправляться, — бескровные губы изогнулись в улыбке. — Он жаждет избежать палящего солнца на открытом тракте, понимаете… «Ты понимаешь?» — Да, — повторил Стас и поднялся, выплескивая остатки отвара в едва тлеющий костер. Пламя жалобно зашипело и погасло совсем.