Баллада о любви

Солнце жарило невыносимо, плащ не спасал, хуже только с ним было. Айри ежился, вертелся на телеге, то скидывая капюшон, то возвращая его на место — непокрытую голову пекло нещадно. Менестрель — Лайн — сидел рядом словно изваяние. Темная плотная ткань одежд его нисколько не смущала, но плащ стянул и он, скатал, сунул меж собой и бортом телеги да оперся на него. Айри раньше казалось, что тот стесняется своей внешности — видимо не угадал. Осознание, что он может не угадать, что человек может быть загадкой, было для Айри новым, доселе неизведанным. Признаться, оно ему нравилось. Айри в очередной раз скинул капюшон и расстегнул плащ, седой менестрель усмехнулся, глядя в небо. Над ним смеется или вспомнилось что? Интересно, так было интересно — прямо как книжица, что сунул ему старый трактирщик. Дневник. Понять бы чей, но от свертка тянуло темной силой, не так сильно, чтобы привлечь внимание майстера, но достаточно, чтобы нести ему эту книжку Айри не стал. Илай. Имя вертелось в голове, вчера по дороге он не читал даже, только долго перелистывал страницы в поисках портрета, который — он надеялся — будет подписан именно так. Не свезло. Кем бы ни был автор дневника, он не собирался так просто открывать все свои тайны. Но Илай. И Анастас — от второго имени Айрис Астор впал в ступор, несколько раз перечитывая первые абзацы, где оное попадалось, и не веря в написанное. И веря. И опять не веря. Юноша Анастас. Светлый с искрой Тьмы. Айри остро жалел, что неизвестный Илай не проставлял даты записей и событий, оставалось лишь гадать и коситься на великого майстера с подозрением и сомнением. Мог ли он поддаться на провокацию темного (а в принадлежности автора Айри не сомневался), мог ли он пустить Тьму в себя? Разум говорил — нет. Что-то глубже, что-то инстинктивное — спорило с разумом. Айри вздохнул, проводя пальцами по вспотевшему лбу. Жарко ему было, слишком жарко для размышлений столь тяжких, слишком жарко для всего. Даже читать не хотелось. Отвлечься бы — и воды. Холодненькой, ледяной, чтобы зубы свело, а свежесть прокатилась по горлу и замерла в животе. Чтобы в голове наконец прояснилось. Тонкие пальцы, покрытые сетью шрамов, прикоснулись к запястью, молчаливый сосед улыбался, протягивая флягу. Айри поблагодарил и взял, глотнул — и чуть не поперхнулся. Там оказалась не вода, вернее, вода, но замешанная с каким-то невозможно кислым соком. Жара и жажда, правда, от этой смеси в самом деле отступили. Айри поблагодарил менестреля еще раз и задумчиво взялся за застежки плаща. Снять или надеть? — Снимите, подмастерье-целитель-Айри, — он произнес так на одном дыхании, что стало даже смешно. — Лучше под голову суньте, да ложитесь. — Удар схвачу, — с сомнением протянул Айри, но совету последовал. Менестрель пожал плечами. — Лес дальше, солнца не будет почти. Замерзнуть тоже не должны, майи… подмастерье. — Да, зовите по имени уже, — махнул рукой Айри, вытягиваясь на телеге и устраивая голову на скатке. — И на «ты», мастер, вы же старше. Тот улыбнулся и вдруг последовал его примеру. Ложился только не в пример аккуратнее, ощупью, долго определяясь, где борты, где скатка, а где, собственно, Айри. Устроился и снова улыбнулся, улыбка у менестреля, Лайна, почти всегда выходила приятной, отчасти мечтательной даже, только несколько портил впечатление ярко прорезавший щеку и стягивающий кожу шрам. Айри до боли было интересно, как выглядел этот мужчина до того, как сгорел? Когда сила еще была при нем, когда в нем были краски? Какого цвета были эти прозрачные глаза? Белые волосы? Светлая, как выделанный пергамент кожа? — Засыпаешь? — голос Лайна выдернул его из похожих на неглубокий сон раздумий, Айри вздрогнул, смутился, и смутился еще сильнее, осознав, что дрожи его слепой сосед не видел. — Мне… немного жаль, что сгоревших нельзя лечить силой. Определение из дневника сорвалось так, будто он знал его всю жизнь. Придется следить за языком отныне: менестрелю-то что, а вот майстер, спутники, учитель — наверняка заинтересуются источником таких странных познаний. — Почему нельзя? — Лайн усмехнулся. — Можно, без толку только. Тело поглотит силу, а усвоить не сможет. С лекарствами также, Айри. — Мастер, я не понимаю. — Сгоревший… Как описать-то феномен этот, — Лайн усмехнулся снова, глядя вверх и в пустоту. — Маг, в котором не осталось силы, тело пытается тянуть ее из всех доступных источников, перерабатывать в нее почти все. Поэтому от лекарств десятая пойдет, может, на то, для чего предназначены были, — он прикрыл глаза, пробивающиеся сквозь густую листву лучики солнца весело скользили по коже, словно впитываясь, даря ей призрачную искру цвета. — Сила может вернуться? Кем он был? До, когда у него была сила — кем он был? Целителем, боевиком, артефактником? По всему выходило, что целителем, но нечто чуждое виделось Айри во всем его облике. Да и как целитель может сгореть? — Теоретически, может быть, когда-нибудь, — Лайн открыл глаза и улыбнулся, открыто и немного печально. — Я не надеюсь, если ты об этом, Айри. Я вычерпал себя до самого дна, чудо, что не умер. «Что ты сделал?» — хотел спросить Айрис Астор, но заглянул в бесцветные глаза и промолчал, увидев в них что-то, чему названия даже подобрать не смог. Не отчаяние это было, не боль, не безысходность. Спокойствие скорее. Смирение. Понимание, что вот тот свой выбор — он бы его повторил и сгорел бы снова, с риском не выжить, с любыми рисками. Чтобы не сделал этот странный человек, он считал, что оно того стоило. Он — в это верил. — Лайн, вы же не видите? — Можно на «ты», я еще не настолько стар, — веки снова опустились. — Да, не вижу. — Совсем? Но, как же тогда вы… ты! — быстро поправился Айри, поймал слегка насмешливую улыбку и почувствовал приливающий к щекам жар. — Как ты ориентируешься так хорошо? — Нити силы. Закрой глаза, — Айри послушно зажмурился. — Видишь что-нибудь? — Нет, конечно. Лайн рассмеялся. — Отлично! Открывай и описывай все, что видишь с оттенками цвета. — Листва — зеленая… — Айри смешался. Теперь, когда он приглядывался, казалось, что по веткам бегут зеленые и коричневые искры, едва заметные, но… — Продолжай, Айри. — Искры какие-то. Мне напекло, наверное, мастер… — Нет, — Лайн засмеялся снова, глубже и искреннее. — Это и есть потоки силы, нити силы, искры силы — как их только не называют. Сила, если обобщать. Когда я мог видеть, тоже не сильно обращал на нее внимание, а теперь вот проникся и осознал. Смех стал печальным. Айри молчал, разглядывая бледное лицо едва ли в трех локтях от себя и неожиданно осознавая две вещи. Во-первых, Лайн не различал, когда он смотрел на него, не различал, что делают люди, видел лишь общие очертания. Во-вторых, в самом Лайне искр не было. Совсем. Ни капли, ни единой капли силы, каково это для мага? Айри пытался представить — и не мог, воображение отказывало, становилось страшно, до дрожи, до липкого пота. Он боялся тогда, годы тому, боялся, что его забьют насмерть деревенские, боялся так, что не мог спать, думал — нет участи хуже смерти. Есть. Теперь Айрис Астор это знал. Теперь Айрис Астор это видел. — Бесконечный круг, — вдруг со смешком бросил в пустоту Лайн и перевернулся на бок, будто спать собираясь. Бесконечный круг… воспаленное дневником, искрами силы и чувством, которому Айри не знал названия, воображение сотворило перед внутренним взором змея времени, кусающего себя за хвост и насмешливо подмигивающего единственным видимым глазом. Глаз у змея был, как у седого менестреля — бесцветный, остановившийся, но живой. Будто смотрел он не на Айри — сквозь Айри, смотрел и видел нечто взглядам чужим недоступное, но очень важное. Вечное. Болезненное. Злое? Айрис Астор не успел додумать эту мысль, по телу прокатилась сковывающая волна боли, и он рывком поднялся, силясь нашарить затуманенным взглядом того, кто страдает. Того, кто болен. Того, от кому больно ему. Майстер словно бы материализовался рядом, верховой, он держал на руках хрупкое изломанное тельце. Волна боли накрыла сильнее — и отступила, когда Айри прикоснулся к покрытой коркой крови и грязи и длинными царапинами руке девочки. Не было ощущений, кроме безотчетного страха, но и он скорее принадлежал караванщикам, нежели этому ребенку. Бессознательная девочка не чувствовала, не страдала, лишь ее телу было больно, ее тело звало светлого целителя, и он просто не мог не откликнуться на зов. Ложью было бы сказать, что Айрис Астор не жалел эту девочку, ложью было бы утверждать, что, шепча формулы и вливая в нее силу, он жаждал остановиться и смотреть, как уходят из переломанного тела остатки жизни, либо — не видеть и не знать, что будет с ней, но и не помогать. Нет, вовсе нет. Айри лечил ее, исцелял, как мог лишь он, прикосновениями и Светом, тянул боль во вне, заставлял плоть и кости вспомнить, какими были они до. Сращивал и восстанавливал. И думал — не мог не думать — подспудно думал о том, что пора уже собраться с силами и прирезать хоть самого мерзкого насильника, хоть темную тварь из тех, за кем охотятся майстер и Арнор. Прирезать, чтобы это наконец закончилось. Боль ушла, девочка задышала ровно и спокойно, не приходя в сознание. Айри привалился к борту, судорожно глотая ртом воздух и силясь отдышаться. Протянутую флягу у менестреля-Лайна он забрал наощупь и почти осушил в два глотка. Вяжущая кислота прокатилась по телу бодростью, прояснила сознание. Айри отдал фляжку, кивком поблагодарил, Лайн ответил спокойной улыбкой. Майстер не обращал на них никакого внимания, разглядывал девочку, хмурился, потом, что-то для себя решив, пришпорил коня и сорвался с места к голове каравана. За Вальди и Арнором? Боги пресветлые, неужели это девчонка — темная? Неужели он лечил ее только лишь для костра? Неужели он будет смотреть и чувствовать вместе с ней пожирающее тело пламя? Айри закрыл лицо руками, силясь прийти в себя, но ужас накатывал волнами, сжимал горло. Нет, нет. Нет! Он не сможет, не выдержит, не переживет… — Майстер Айри, — он хотел привычно поправить Лайна, но лицо напротив оказалось слишком серьезным, а изломанные пальцы жестко сдавили его ладонь. — Мы никогда не будем обсуждать это, светлый майстер, я не требую от вас клятв, потому что верю в ваше благоразумие. Вы никогда не спросите у меня, я надеюсь на это, но… — он замолчал. — Лайн? — позвал целитель, потому что с концом этого престранного монолога вернулся липкий тянущий ужас. — Тяни силу, мальчик, — наконец сказал Лайн, и жесткие пальцы с нажимом прошлись по руке до плеча. — Из деревьев, из мира — тяни. Твоя книга фонит, он ее почувствовал. Девчонка не темная. Ну! Айри попытался. Попытался вдохнуть искры, втянуть силу в себя, но в голове мутилось, и ничего, ровным счетом ничего не получалось. — Кончиками пальцев, мальчик, просто через себя… Просто? Свет и Тьма, да ни капли это было не просто, но чужая ладонь скользила по руке, он представлял, как волна искр поднимается следом за ней, течет, бьется, растворяется за плечами. Дышать стало легче, Айри открыл глаза и увидел рассеянную, довольную улыбку Лайна. — Ты прекрасный целитель, Айри, — медленно протянул тот, будто и не было ничего, будто привиделись ему жесткие и жестокие пальцы, жесткие и жестокие слова. «Мальчик». «Тяни». Еще тогда, в волшебстве «Милого дома», Айри ни на гран не поверил в историю седого менестреля, не поверил, что тот ничего не помнит, что живет наугад, бесцельно бродя по дорогам чуждого ему теперь мира. Мертвого мира. Сейчас — не верил вдвойне. Книга фонит… — Лайн, — позвал он, слыша стук копыт, зная, что трое его спутников скачут сюда, скачут во весь опор, и уже все для себя решив. Им предстояло удивиться. Ему предстояло лгать и улыбаться, светло и нежно, как не умел умирающий под градом камней мальчик, мальчик, который копил силу на последний удар, удар должный убить всех, кто обидел его, обидел его сестру, случайно оказался рядом. Какая грань отделяла его тогда от Тьмы? Какую грань не успел переступить он, чтобы не попасть на костер, избежать застенков ордена? Менестрель смотрел, как змей из видения, не на него — сквозь. Знать бы, что он видел? — Не перешагивай сухие ветки, Лайн, — шепнул Айри, наконец осознав, что беспокоило его все это время, что заставляло коситься на слепого со странным подозрением, царапало где-то в глубине души. — Сгоревший светлый не может видеть силу в том, что не живо. Слепой менестрель улыбнулся и медленно кивнул. *** Пламя весело потрескивало в очаге, алые искры причудливо танцевали, разлетались, свивались в очертания ящерок и цветов. Комнатушка была протоплена почти до состояния бани, по летней-то жаре, но Илай жара не чувствовал, рассеянно следил за скользящими искрами и краем уха прислушивался к разговору магов со старостой. Говорил все больше Анастас — снова светлый майстер Анастас, какого только безумия не увидишь в жизни, — староста кивал и в паузах жаловался на расшалившихся темных тварей. Понятия у них не было, ишь ты. Илай почти оскорбился, но вовремя понял, что речь не о магах, под тварями понимался кто-то другой. До жути стало любопытно — кто. Да, в роли слепого, позабывшего собственную жизнь менестреля обнаруживались свои недостатки. Можно спросить Айри, впрочем, вряд ли откажет в уроке своему непутевому учителю-ученику. Сообщнику и соратнику — иногда приходило в голову, и он улыбался, недоумевая, что за чудовищная воля провидения раз за разом окружает его людьми, которым он отчего-то небезразличен. Которые небезразличны ему. Двумя днями тому, жизнь Айри спасли только три быстро приближающихся всадника. Илай не признался бы в этом, но ногти уже почти прорезали до крови ладонь, когда мальчишка договорил, он уже почти начал чертить знак, чтобы оставить за собой два трупа, сгоревшую телегу и понадеяться, что сможет ускользнуть от светлых гончих. Силы не было, но так ли она нужна ему, иерарху, нелюдю? Крови довольно. Но всадники мчались во весь опор, и он сдержался, понадеявшись на судьбу, зачем-то поверив в светлого мальчишку с таким темным сердцем. Не зря поверил. — Я видел Тьму в ней, — провыл Айри с таким чувством, что Илай чудом удержался от хохота. Светлые боевики и майстер оставались при этом отвратительно серьезны, верили каждому слову целителя, каждой улыбке — он не сомневался, улыбки были — а Илай наблюдал за разыгрывающейся пьесой из первых рядов. По аккуратным оговоркам выходило, что юный эмпат почувствовал флер тьмы, но не смог отказаться от помощи страдающему ребенку, после же завершения лечения — темная магия развеялась бесследно, в чем желающие великий майстер сотоварищи могут убедиться лично. Убедиться эти, простите Боги, пресветлые, не переминули. Айри так аккуратно подвел своих к мысли, что на девочку напало нечто темное по сути своей, что Илаю хотелось аплодировать стоя, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом и смотреть на белое пламя, так похожее на то, в котором он сгорел. Дурновкусие редкостное — два раза умереть и продолжать быть живым. Поймать бы эту Мирэ за шкирку и отшлепать, чтоб неповадно было так причудливо и насмешливо переплетать чужие судьбы в угоду собственным желанием. Скучно ей что ли? За размышлениями о природе шуток предположительно скучающей смерти остаток пути до ближайшего села летел незаметно и одновременно тянулся бесконечно долго. Светлые маги так и не оставили их с Айри и исцеленной девочкой наедине, пустили коней шагом: двое боевиков по бокам от телеги, Анастас — прям за ней. Взгляд великого майстера обжигал, наверное, он был единственным человеком, которому Илай смог бы безошибочно посмотреть прямо в глаза. Чувствовал их, чувствовал жар белого пламени, опаляющий свет. Когда его лечили во Тьме, было, право, менее горячо и менее больно. Стоило бы оставить светлых со спасенной девчонкой, но, когда сия светлая мысль посетила его дурную голову, караван остался уже далеко позади, вокруг был лишь лес и ничего кроме леса. Побег выглядел бы побегом и никак иначе, а потому Илай не бежал, с честью и достоинством принимая свою судьбу и свои ошибки. Все свои ошибки. К часу, когда село выглянуло из-за поворота разноцветьем искр, Илай был готов выпрыгнуть из телеги на ходу, лишь бы перестало отчаянно тянуть над сердцем, лишь бы эта проклятая связь окончательно разорвалась. Оставшийся в светлом майстере сгусток Тьмы тянулся к собрату, а собрат был безнадежно пуст и мог лишь ощущать, как раз за разом тянется и обрывается нить чужой силы, царапая под кожей мелкими острыми льдинками. Сила искала силу там, где силы не было. Тьма тянулась к Тьме, а находила лишь пустоту. Староста принял их, радостно всплескивая руками, немногих сопровождавших их караванщиков-стражников зазвали по дворам, у кого места хватило. Илай, ведомый Айри, пошел следом за светлыми к старосте, который ахал и поминутно трепал по волосам все еще бессознательно поникшую на руках одного из боевиков девочку, то ли родственницей она ему была, то ли просто волновался. Нити мужчины были серыми, но достаточно светлыми, без непроглядного мрака. Хороший человек. Несмотря ни на что — хороший. Совсем белыми бывают только дети да маги света первозданного. И то, до поры. Илай улыбнулся, прикрывая глаза. Староста закончил свой рассказ, маги перешли к более животрепещущим вопросам: где видели темных тварей, часто ли встречали, кто встречал — а он все никак не мог понять, о чем они говорят-то? Илай не чувствовал в селе и окрестностях ни темной силы, ни источника, за исключением спрятанной за пазухой у Айри книжицы. Вот серой было в достатке, да, даже с переизбытком. Повышенный фон, как сказал бы Льон в прошлой — совсем прошлой — жизни. Повышенный фон, угроза проявления феноменов неясной этиологии. Может и обсуждают феномены? — … Дикая охота… — услышал он и содрогнулся. Невозможно. Нереально. Перед глазами в искрах пламени проступил поджарый дымчатый силуэт гончей с пылающими серебряным светом глазами, почудился далекий звук рога, топот копыт, дыхание морозной смерти. Невозможно. Не может здесь быть их, не может. Сколько силы надо выплеснуть для призыва, сколько жертв принести? «Одну…» — голосом мертвого принца, его собственным голосом. Подсознание нашло ответ раньше, чем он сам его осознал. Илай нахмурился, отвернулся от пляшущих искр и уставился в почти незримую для него стену. По камню сила текла медленно, не мешая думать. Больше одной жертвы было тогда, на том поле. Сильно больше одной. Но годы же, годы. Не в день и не в месяц же снова стал Анастас майстером Ордена, должно было рассеяться. Дикая Охота… — Айри, я прошу простить, — он медленно поднялся со своего места. — Не покажете ли вы мне, где я могу умыться и сменить одежды? Юноша, к его чести, намек понял и, подхватив торбу, взял Илая под руку и вывел из дома. До укрощенной деревенскими, выхолощенной речушки шли медленно, но светлые боевики остались при Анастасе, а ради этого Илай готов был на любые жертвы. На берегу уже он стащил рубаху, скривился от медленного выдоха-стона Айри, вызванного, судя по всему, его неприглядным видом, поплескал для приличия в лицо и на плечи. Освежало, вообще-то, приятно даже было. Он сел прямо на мостки, позволяя каплям свободно стекать по спине и груди, и опустил в воду рубашку, лениво полоща. — Вы… ты ведь что-то хотел? — а вот терпения юному целителю не доставало. — Ты не сказал им. Почему? Потоки сил дернулись, наверное, Айри пожал плечами. Забавный мальчик. Будь он собой сейчас, сколько бы Тьмы, сколько бы силы можно было из этого забавного мальчика вытянуть. Чему можно было бы обучить. Илай улыбнулся. Такая Тьма, такая ярость, такая мощь. Целитель, эмпат, светлый. Остановись, остановись… — Ты не зло, кем бы ты ни был раньше. Потрясающая наивность. Свет им остатки мозгов выжигает, что ли? Или неблаженные исцелять не могут? — Айри… — как было спросить, если не прямо? — Сколько лет прошло с войны? — С последней? — он кивнул, мальчишка вздохнул и ответил. — Пятьдесят, если округлять. — Бред, — невпопад пробурчал Илай себе под нос и встал, вытаскивая из воды рубаху. Мокрая ткань липла к телу, но по жаре было даже приятно. Отжимал он нарочно несильно, чтобы не порвать ненароком и оставить достаточно влаги на охладиться. Взял торбу, пошел вверх по течению, туда, где искры и нити выплетали пригорок, лишенный древесных крон и кустов. Солнце палило, но того Илаю и надо было. Всем известная истина: темные маги и культисты, маги крови, для своих черных дел выбирают темень, глухие чащобы. А слепой старик, греющийся на солнышке, это ж что может быть безобиднее. Старик, да уж. Вот и привык, вот и смирился. Он устроился на самой вершине холма, слыша позади пыхтение карабкающегося мальчишки, и, пока тот не видит, осторожно прокусил палец, быстро рисуя на собственной ладони замысловатую вязь символов. Пятьдесят лет, да быть того не может! Отклика не было, дремлющая серая хмарь в воздухе не реагировала ни на знаки, ни на приказ, ни даже на его кровь. Серая сила, нейтральная сила. Илай вообразил карту и нахмурился лишь сильнее: по всему выходило, что они были безнадежно далеко от того поля брани, откуда здесь столько? Сила не облака, послушно ветру по миру не ходит. Пятьдесят лет — что-то внутри дрожало и обрывалось словно струна. Кто выжил? Кто остался? Кого найдет он кроме Анастаса, такого близкого и далекого Анастаса, с которым и о котором он так и не решался заговорить? Но — Илай выдохнул, резко и сорванно, так, что грудь свело и противно кольнуло внутри — одно ли понимали они под войной? О ком и о чем говорил мальчишка, ему отвечая? Пятьдесят лет… возможно ли? Нет, ладно, да. Он — бессмертен, но все же, все же… Сочли ли Орденцы былое войной вовсе? Или — боль стала острее, а воздух вдруг прошел сквозь зубы с присвистом — юный Айри говорил о войне совсем иной, которую Илай не застал, о которой не слышал и не спрашивал, а их смерти, их жертвы, их жизни… Ладонь сама сжалась в кулак, он прикусил губу, резко поднялся. С пальца или одежды на землю сорвалась розовая от крови капля воды — и печать вдруг дернулась, отозвалась, прошивая руку до локтя острой болью, окутывая ледяным маревом. Илай покачнулся, сглотнул и запрокинул голову, остро жалея, что не может сейчас увидеть солнца, почувствовать его обжигающие лучи, прогнать от сердца и разума иглы холодной, равнодушной Тьмы. В лесу призрачно, переливчато завыло, заревело. Он разжал руку, стирая кровавую вязь о мокрую ткань рубахи, и пошел к дому, потянув Айри за собой. Староста не солгал и не ошибся. Дикая охота была здесь, и загонщики уже искали следующую жертву, а Илай понятия не имел, ни откуда они взялись ни как их остановить. И — печальнее всего — отчего-то не верилось в столь своевременное явление Алефа и в этот раз.