Баллада о любви

Караван нагнал их или они нагнали караван, Илай сомневался, какое из утверждений учитель по логике из той, прошлой, жизни счел бы более верным. Итог, впрочем, оставался един — он снова трясся на телеге, только плечо теперь приятно оттягивала перевязь слишком короткого, чтобы быть привычным, клинка. Шероховатость кожи, гладкость и холод металла. Ощущения знакомые и незнакомые одновременно. Чувствовать, но не видеть, знать, но не понимать. Противно. Собственное бессилие ощущалось столь остро, что ком в горле лишь нарастал, креп, сводил с ума, грозясь прорваться слезами или выплеском неконтролируемого безумия, огненной ярости. Второе когда-то испугало бы до дрожи, но совершенно не страшило сейчас. Ни силы, ни проблем с оной связанных. Он хрипло рассмеялся себе под нос, потирая предплечья и стараясь не дрожать слишком явно. Сила, сила, сила. Дикая охота не изменилась: кошмарна, страшна, жутка. Но как забыть теперь то сладостное ощущение темной мощи, струящейся вновь по венам? Как скрыть от самого себя знание, что стоит лишь позвать, лишь вскочить в седло туманного жеребца, лишь принять корону и… Что? Логические построения обрывались на полуслове, становиться и впрямь Королем Охоты и вести свору по скрытым тропам Илай не хотел. Даже за силу, даже за себя, почти прежнего. Обернуть время вспять он отчего-то не хотел тоже, эта мысль зудела и мешала спать ночами, словно Тьма или Мирэ отчаянно требовали от сына и возлюбленного что-то понять, что-то принять, что-то решить и с чем-то смириться. Смирения-то ему всегда не доставало. Может, не доставало и прочего. Часы и дни тянулись безобразно медленно, телега покачивалась, подскакивала на камнях и корневищах, мерно поскрипывала, не угрожая, впрочем, развалиться. Так, для порядка. Илай сидел и лежал, разглядывая разноцветные искры потоков ветра. Покряхтывая, слезая с телеги, пил, ел, мучил ни в чем не повинные струны и подолгу лежал без сна, но все же отключался, чтобы с утра проснуться под крики и ржание — и повторить все опять. Пару раз они заезжали в мелкие села, он не запомнил ни дворов, ни людей, потерянный в собственных мыслях и монотонности сущего. Кивал Айри, слушал хриплый шепот и дрожал, дрожал слыша то, что некогда сам и писал. Озвученные — строки теряли свое очарование, теряли и смысл. Илай, что прожил их и их же оставил будущему в лице юного целителя, давно умер, подобно ахейнскому принцу, подобно сотням и тысячам, полегшим на том поле. А тот, кто выжил, кем был он? Илай не мог найти ответа. К концу недели он все-таки признал, что ни о чем не жалеет. Разве что вот — спасти смог не всех. Поздно спохватился, долго сомневался, ждал и надеялся на этого, пылающего огненным светом, сияющего столь ярко, что больно даже слепым глазам. Напрасно надеялся выходит? — Мы будем вместе… — надрывно прошептал рядом юный целитель и эмпат. Илай усмехнулся в низко надвинутый капюшон. Нет, не будут. Ничего не будет, мальчик. Вслух не сказал, конечно же. К чему? Только ворошить свою боль, только лишать мальчишку надежд. Пусть верит, кто-то же должен. Стук копыт он услышал, как всегда, раньше. Толкнул Айри плечом, тот едва успел спрятать книжицу, как Анастас уже оказался рядом. Да, еще и не один: светлые явились полным составом. Илай прикрыл глаза, смотреть на ревущие столбы белого пламени в непосредственной близости было тем еще испытанием для и так истерзанной сути. — Что-то случилось, господа? — спросил он, пока Айри силился подобрать слова. — Снова твари? — Нет, Лайн. Анастас был в корне неправ, но едва ли он смог бы ему это объяснить и остаться в живых. Твари были прямо здесь, светлые и темные. Темный, вернее. Бесцветный. Никакой. Сколько бы прожили они, будь он в силе? Вдох? Полвдоха? — Караванщики говорят, придется идти вдоль Черного леса, — озабоченный юный голос, Вальди, кажется. Илай так и не запомнил их имена, путался. — Черный лес? — Проклятое место, — процедил светлый майстер Анастас и сплюнул с характерным звуком. — Темные мрази окопались, ни тварей вывести, ни их. Завтра сворачивать. Мне не кажется верной идеей продолжать путь с этим караваном. Стас замолчал, прочие светлые молчали тоже, а Илаю хотелось смеяться, в голос. Без помощи они людей оставить не могут, о, да! Вот, не могут. Прямо бегут впереди каравана, помогать бегут. Не в ту сторону только бежать собрались. — Вы полагаете, эти люди не будут нуждаться в нашей помощи вблизи от тварей, пресветлый Анастас? — сладко протянул он, радуясь, что капюшон скрывает лицо, радуясь, что можно улыбаться, можно щурить глаза. Можно все, и он об этом не узнает. Как не узнает и вопросов, которых Илай так и не осмелился задать. Где ты был, Анастас? Где ты был? Когда мы умирали, когда мы сгорали — где ты был? Откуда твой непорочный Свет, темный иерарх Анастас? Где твоя Тьма? — Это их выбор, — осторожно ответил светлый майстер. Пальцы Айри сжались поверх ладони, мягко, но твердо. — Великий майстер, — от титулования вздрогнул Илай или от звенящего юношеского голоса? — Простите, майстер, я не могу бросить их. Я пойду с караваном, мы можем встретиться в Крайре и… — Я тоже! — взбрыкнул юный боевик, которого все-таки, кажется, звали Вальди. — Негоже бросать их наедине с Тьмой, майстер Анастас, — негромко закончил второй из боевиков, и Илай скорее почувствовал, чем увидел, как пресветлый склонил голову, покоряясь решению своих же товарищей. Либо просто не желая принуждать их идти против собственной природы? — Да будет так. Мы пойдем с ними, и да поможет нам Свет! — торжественно и размеренно выдал Стас. Рвущийся наружу смех застрял в горле комком более острым даже, чем стоял там прежде, но Илай не закашлялся и не засмеялся — не менее торжественно кивнул вместе со всеми, дождался, пока верховая троица снова скроется за деревьями и улегся на телеге, плотно кутаясь в плащ и скрывая дрожь. Почти неощутимые искры силы, казалось бы, а уже добивало, дотягивалось, кололо пальцы мелким ледяным крошевом. Он чувствовал Тьму, чувствовал самого себя — прошлого — растворенного в этом воздухе, в этой земле. Чувствовал Свет, в котором сгорел. Руки тряслись, как у пьяницы или припадочного. Стасу не надо было рассказывать ему о Черном лесе, никому не надо было. Приближение к оному Илай ощущал всем собой, всем, что от него, молодого и всесильного, осталось. Тьма — во многом пролитая некогда им же — вилась вокруг мелкими черными мушками, переплетенными с искрами убившего его Света. Илай сел, приглядываясь, ибо что-то было не так, настолько не так, что не находилось слов, настолько, что хотелось взмолиться к Мирэ снова. Сказать ей: пожалуйста, пусть глаза обманывают меня. Сказать ей: пожалуйста, нет. Нет. Тьма вилась вокруг мелкими черными мушками, переплетенными с искрами Света. Тьма плавала бесцельно, крошки силы натыкались на него, признавали лишенного ауры и сути хозяина, стремились внутрь, проходили сквозь и продолжали свое бесконечное движение. Свет же… Да, он хотел знать ответ, но… Ох, не на этот ответ он надеялся. Плащ намок и прилип к шее, рубашка к спине и груди, ледяной пот лился градом, кололо сердце. Что-то торопливо говорил Айри, пытался уложить его, пытался привести в чувство, снять боль, которую Илай не ощущал, как и потоки светлых, бессильно стекающих по телу и проходящих сквозь него арканов. Илай ничего не ощущал. Илай смотрел на Анастаса, только на Анастаса, на светлого, кипенно-белого майстера, в тело, в суть которого втягивались крошки рассеянной силы, завивались вихрем, не умещались, но преследовали своего былого хозяина. Илай смотрел на слепяще яркое пламя, окруженное спиралями искр, смотрел и видел фигуру, кряжистую, закутанную в белый плотный плащ. Видел руки, воздетые к небу, видел ослепительно яркую звезду, и жар снова опалял его щеки, и ладони обжигало болью, а сердце частило и обрывалось. — Будь проклят, — хрипло шепнул он себе под нос, наконец начиная чувствовать боль вполне физическую, отпуская ускользающее сознание, падая на руки взволнованного светлого мальчишки с таким темным сердцем. — Будь ты проклят. *** Старший — седой — не хрипел и уже не дергался. Нож попал в основание шеи сбоку, кровь лилась меж пальцев, и он зажимал рану левой, моргая и слепо отмахиваясь коротким кинжалом. Лезвие дрожало, выписывало в воздухе замысловатые восьмерки, Гай не уклонялся даже специально, пнул в голень, и раненый — почти мертвец — свалился на землю кулем. В спину ударило огненной плетью, щит не пробило, но ожгло. Он сплюнул и развернулся. Второй, юный и до отвращения похожий на Стаса, торопливо строил следующий аркан, ошибаясь в каждом узле и начиная заново. Пальцы нервно подрагивали, выплетая сложную вязь, пока тот шептал что-то себе под нос. Молитвы или проклятия. Третий — за его спиной — тащил из поясного кошеля тряпье и перетягивал порезы на руках, словно это хоть что изменит. Гай не стал ждать, пока они закончат, прыгнул, бросая под ноги печать щита для скорости, третий закричал, тряпки полетели на землю. Он выставил перед собой меч, и Гай ударил по лезвию рукой, наручем. Железная оковка мерзко скрежетнула — металл о металл — зато нож вошел прямо в горло, по рукоять. Третий захрипел, заваливаясь, бок в тот же миг противно опалило которым уже по счету огненным арканом. Гай развернулся к юному магу, тот успел отбежать. Недалеко, но довольно, чтоб не достать сразу. Умная сука. Не стал с воплем кидаться в драку, даже плетение изменил, обматываясь щитами, не боевыми заклятьями. Надеется уйти? Хрен ему. Тьма сорвалась с пальцев привычной волной, растеклась ловчей сетью, сошлась вокруг светлого мажонка каплей, прилипая к щитам намертво и просачиваясь сквозь. Гай мог бы перерезать глотку и ему — вот прямо сейчас мог — но не стал. Обтер нож о плащ второго из мертвецов, вернул в ножны на бедре и лениво почти растянулся на земле, опершись о локоть, ожидая. Три мгновения спустя мажонок закричал. Тьма входила в него иглами и лезвиями, пламенем и тленом, резала на части, жгла, обращала в прах. Тот пытался исцелять себя, но — тщетно. Юный, похожий на Стаса мажонок еще не знал, а все уже было кончено. Гай ощутил его смерть всем собой и всей силой, когда эта смерть пришла. Тьма удовлетворенно колыхнулась, казалось, сглотнула, окатила напоследок ледяным крошевом и отступила до поры. Еще троих пережил. Пора бы и возвращаться. Каждый раз удивлял, как первый. Тогда, невозможно уже давно, просто не было других вариантов. Пятерка светлых — если он правильно помнил, то пять их было — явилась по души недобитых темных. Трое убитых, одна ощипанная и не до конца сожженная деревня, ибо та пятерка нащупала край силы, что лес накрывала, и прошла по нему. Возможно, их было больше пятерых — до, но, когда Гай шел уже по их души сам, осталось пятеро. К нему тогда никто не приходил, не специально, он просто услышал разговоры, копаясь в чьем-то огороде, услышал — и пошел. Раньше тех безумцев, что хотели мстить, раньше всех, едва ль не с лопатой в руках. После — много думал: во что верил, на что надеялся. Тогда — не думал ни о чем. Наверное, искал смерти. Свою так и не нашел, а для тех пятерых очень даже. Они первыми были — не последними. После них орденских двоек, троек и тому подобных недоотрядов приходило еще немерено, и никто не уходил своими ногами. Не всех убивал Гай, нет. Не всех, но многих. Наверное, так и искал смерть. Определенно — так и не нашел. Лес встретил привычным шумом, многоголосицей, чьими-то криками и едва не врезавшейся в него девчонкой в драной юбке. Девчонку Гай изловил, помог устоять на ногах и шлепком по спине отправил в направлении отчего дома, с парой встречных магов, так и оставшихся безымянными, ибо пришли едва ль год назад, поздоровался кивками, магов давно и хорошо знакомых — Давора и Стейна — не только поприветствовал, но и перекинулся парой слов. На кресте щипала траву лошадь Риза, Гай обошел норовистую кобылку по широкой дуге, тщательно следя, чтобы не вытоптать подобия огородов. Земля в лесу родила, очень даже, но было той земли, не взрытой корневищами вековых деревьев, всего ничего. Они привыкли и к этому, научились жить, научились кормить себя. Выяснили с кем торговать, потеряв всего десяток — да, теперь он мог признать, что сие было везением необычайным, — нашли и иные способы добывать все потребное. Без вампиров, без всезнающего и всех знающего орка-менестреля, без… — Эйя, — смешливый голос донесся откуда-то сверху, и Гай вскинул голову, щурясь. — Темнейший лорд опять вернулся, опять смердит смертью и опять не звал с собой на все веселье. Доколе, брат, доколе, я тебя спрашиваю? Рыжие косы сливались с корой, листва укрывала раскинувшуюся на широких ветвях, что на лежанке, фигуру. Гай фыркнул и метнул пару искр Тьмы, которые на подлете обернула алая взвесь, развеяла и обратила в серую дымку. — Самому мало, — все хорошо, но смотреть на Алефа так — затекала шея. — Слезай, белка клыкастая, я не в том возрасте, чтобы по деревьям лазать. — Сказал он, сказал мне, — тот спрыгнул, пружинисто приземлившись, отряхнул юбку и исключительно клыкасто улыбнулся, словно иллюстрируя оскорбление. Ушей и хвоста лишь не хватало. — Орден али кто еще прибродился? — Орден, — Гай скривился, махнул рукой и кивнул в сторону почти отсутствующей тропы, ведущей к дому. — Детишки, молоко на губах не обсохло, а все туда же. — Это не молоко, — Алеф хохотнул, Гай фыркнул в тон. — Я нужен тебе в ближайшую седмицу? — Заскучал? — Лоркан ходил к горам, — Гай повернул голову, Алеф смотрел в небо, но взгляд его ощутил, посмотрел в ответ и пожал плечами. — Говорит, с тракта крепко тянет Светом. Кто-то идет, может, по наши души, может, нет, но отчего не проверить? — Щиты крепки по-прежнему, — Алеф дернул плечом снова и поморщился: — Они не пройдут, и что с того? — рыжие косы дернулись в такт движению, Алеф подпрыгнул, срывая с ветки недозревший орех, раздавил его в пальцах, потер, принюхался почти блаженно. — Либо их много, либо там кто из высших. Я не откажусь от хорошей драки на наших условиях. Гай бы тоже не отказался, но принес весть воин Алефа, Алефу и идти. Почти обидно: не пошел бы по души орденских щенков, может, и ему бы досталось. А, какая разница! — Иди, — невысокий кустарник, облепленный цветами, как снегом, делал едва различимую тропку неразличимой вовсе, но он прошел бы тут и вслепую, в любую ночь и любую метель. — Оставь половину в страже, позовут помощь если что. — Брат, — оскорбился Алеф, — насколько ты в меня не веришь? Гай с сомнением смерил его взглядом. Гримаса на лице стала Алефа стала еще более возмущенной, если такое вообще было возможным. Гай поднял руку, поднес ее к лицу и свел пальцы, оставляя меж большим и указательным пространство едва ли в волос. — Проще сказать, насколько верю, — он кивнул. — Вот настолько. — Sshes’se. — Дева в беде. — Старый… Стой, — Алеф моргнул, — кто?! — Дева, — Гай ткнул пальцем в юбку, — в беде. Знаешь, как в балладах. Явится рыцарь в сверкающих доспехах и… — Беги, — серьезно посоветовал Алеф, и Гай, подумав, этому совету последовал. — Это будет не молоко! — крикнул он, удалившись достаточно, чтобы тому было лень догонять, и насладился возмущенным и смешливым воплем из-за деревьев. Невысокая и перекосившаяся ограда выросла как-то вдруг и очень кстати. Гай перепрыгнул через нее, не доходя до калитки, потрепал по гриве вскинувшего голову Вихря, с сомнением покосился на кучу непорубленных бревен, мысленно махнул рукой и пошел в дом. Потемневшие от времени свитки, вычищенные ножом так, чтоб можно было писать поверх старого, и недообструганные перья Гай смахнул со стола — все еще того самого, неровного и наспех сработанного — не задумываясь, кинул туда кошель, стянул наручи и бросил их тоже. Пропитанная потом и чужой кровью рубаха полетела на пол, штаны и сапоги он трогать не стал. Вздохнул, кулаком ударил по заедающей раме, так, чтоб выпустить застоявшийся воздух, и вышел обратно во двор. Вихрь пил из колоды, но послушно отшагнул, когда он подошел. Гай облился, без ковша, из рук. По коже штанов потекло, багрово-коричневым от пыли и крови, стекало и уходило в землю. Кровь всегда уходила в землю, стоило б уже запомнить. От короткой ласки — пусть и мокрой, огрубевшей от мозолей вконец рукой — Вихрь уклоняться не стал. Гай прижался лбом к конской морде, короткое ржание пробрало до костей, отозвавшись привычной болью в груди. На миг он вцепился в гриву пальцами, но отпустил тут же. Отпустил, разгладил и отошел. Конь заржал снова, тоньше, печальнее, перебрал ногами, оставаясь на месте. Гай улыбнулся ему, кивнул, точно тот мог понять — а думалось, он мог, — и вернулся в дом. Свежее точно стало. Троицу светлых он выслеживал два дня, а в дом его, в его, Гая, отсутствие, заходить не рисковал никто. Гай перебрал припасы, швырнул за окно пошедшую плесенью крупу, сунул в рот полосу вяленого мяса, прожевал, запил парой глотков разбавленного вина и, хотя за окном едва темнело, завалился спать. Сон, ожидаемо, не приходил. Тюфяк впивался в спину комками слежавшейся набивки (и Гай не желал знать, чем девки его набивали), заходящее солнце било прямо в глаза сквозь веки, а если он пытался спрятать лицо в скатке, исходящий от постели запах трав становился невыносимым. Стоило бы встать, наверное. Встать, выйти, сделать что полезное. Показать пару арканов магам из молодых, скрестить клинки с теми, кто желал овладеть мечом, прополоть огород матушке той встреченной, как вернулся, девчонки. Хоть что-то сделать. Но он не хотел. Ничего из этого. Ничего. Так уже было, когда вернулся Алеф, но тогда было хуже, много хуже. Тогда боль была совсем свежа, и он не мог спать без кошмаров, что в то же время были слаще любых иных снов. В тех кошмарах оживали все, кого он почитал мертвыми, в тех кошмарах они говорили, смеялись, кричали. И неизменно умирали в конце. А Алеф оказался жив — и вернулся. Гай не смог ему это простить. Не сразу. Это не было быстро — не получалось, даже хотя он понимал разумом, что Алеф не виноват ни в чем. «Не виноват ли?» — шептал мерзкий голос глубоко внутри, Гай всякий раз встряхивал головой и уходил, уходил, уходил. Несложно было найти себе занятие, когда не хватало ни рук, ни людей, несложно было погрузиться в размеренное и повторяющееся, чтобы не думать. Не думать о том, сколько жизней могли бы сохранить вампиры, оставшись на том поле. Не думать о том, насколько меньше смертей было бы после, коль Алеф и дальше снабжал бы припасами и лекарствами. Не думать, что может быть — только может быть, но ночами доставало и того — тогда, будь он рядом, они вернулись бы к полю раньше. Может быть, они бы их нашли. Может быть живыми. Может быть, они спасли бы хоть кого. Может быть. Поэтому это не было быстро, но они никуда и не торопились. Алеф не навязывал своего общества ни ему, ни прочим, вот только прочих не глодали сомнения. Помнящие княжича и его воинов маги не стеснялись подходить с вопросами и просьбами, Гай слышал и замечал. Вампиры снова ходили в дозоры, на столах, напоминанием о прошлом, оказывались оплетенные или обернутые в холст бутыли, больше битой дичи, ткани на платья, о которых до не приходилось и мечтать. День за днем, неделя за неделей Алеф просачивался в их жизнь, пропитывал собой, чтобы — Гай не мог не думать — опять уйти после. Полно, разве они это не переживут? Тогда было хуже, и то выжили. Но время шло, а вампиры все не уходили. Сперва Гай перестал его избегать, и — он знал — Алеф заметил. Оказывался поодаль, но рядом будто бы случайно, смеялся так привычно и знакомо, хлопая по плечу Давора, зубоскалил со своими воинами, перемежая слова человеческого и вампирского языков. Гай понимал оба, оттого смешно было всякий раз, только он не всегда позволял себе смеяться. Не всегда и мог. Раньше все чаще снился Илай, живым, а после возвращения Алефа — бой, тот, последний. Не самый конец его, но близко к тому. Умирал Сирин, умирали иные, а потом приходило колебание силы, что тогда Гай едва заметил, а теперь вот чувствовал всем собой. Знал — это вампиры. Знал, что они уходили, и знал, ибо сие был сон, но не явь, что вернутся нескоро. Во сне еще — ибо не явь, ибо он был там тем Гаем, что шел против Ордена, надеясь на победу, — думалось, вернутся ли вообще. Просыпаясь, он знал уже, что вернулись, но смеяться над шутками в такие дни все одно не получалось. — Зачем ты пришел? — спросил его Гай наконец долгие недели и месяцы спустя, вдруг оказавшись рядом, под одним древом с бутылью вина, краюхой хлеба и жареным мясом, обернутым в широкие, блестящие от натекшего сока листья. Алеф вскинул голову, невнятно промычал что-то с набитым ртом и указал на него же. Мол, жую, не видишь, что ли? Гай криво усмехнулся в ответ, закрыл глаза и приложился к бутыли. — Я не стану, — медленно проговорил он после долгой паузы, но раньше, чем Алеф ответил, если тот собирался отвечать, конечно, — спрашивать тебя, где ты был. Не стану спрашивать, почему ушел. — Неужто не интересно, брат? — смешливо донеслось справа. Гай лишь головой качнул, не открывая глаз: — А ты ответишь? — и ответом была лишь долгая-долгая тишина и кричащая поодаль птица. Надрывно и проникновенно. Птица кричала, Алеф молчал. — Видишь, — Гай улыбнулся. — Поэтому, нет. Я не стану. Зачем ты вернулся, брат? Обращение тогда вышло едва ль не издевкой, но слишком много в той издевке было горечи. Не специально, конечно, просто резало все еще по живому. Иногда Гай не мог понять, чему удивлялся, о чем скорбел. Разве были они воистину близки? Разве знали друг друга, разве пытались узнать? Разве не ему было знать, что кровь ничего не стоит? — Потому что я ушел, — сказал вдруг Алеф, и Гай даже от неожиданности вздрогнул. Не верилось. Он думал, княжич отмолчится, и можно будет уйти и не возвращаться к этой теме, разговору этому еще месяц, еще год, еще вечность. Он думал, а тот отвечал. — Моей вины нет в нашем поражении, брат, Кровь и Тьма мне свидетели, моего долга нет перед этими людьми, ибо они не моя кровь и не мои вассалы, но… — Гай взглянул на него, Алеф улыбался, улыбался и смотрел в закатное небо, где оно виднелось сквозь листву. — Я виноват перед тобой, лорд Гай, который не лорд, мой брат и моя кровь. Пусть это будет и вирой, и извинением. Я не предам тебя и свой долг, не в этот раз. — Между нами нет долгов. Улыбка стала тоньше, но Алеф не рассмеялся, только пожал плечами: — Пусть так, — равнодушно бросил он. — Ты все еще мне брат. «Разве?» — едва не спросил тогда Гай, но прикусил язык вовремя и сунул в рот кусок изрядно остывшего мяса. Прожевал, почти не чувствуя вкуса, проглотил, запил очередным глотком вина. В голове шумело, в теле растекалась усталость. — Сыграешь? — в небе, еще светлом, загорались первые звезды, а месть была низкой и недостойной совершенно, но промолчать и в этот раз Гай не сумел. — Давно ты не радовал эти леса своим талантом, брат, теперь первый из известных миру менестрелей. Алеф вздрогнул, Гай не видел, но чувствовал. Вздрогнул и рассмеялся, колко, зло. — Что ж… — Гай обернулся и пожалел: улыбка на губах Алефа была змеиной совершенно. — Каждый из нас первый в этом мире теперь, не так ли, брат? Так. Так. Он ушел, а Гай остался — и ни один из них не смог никого спасти. Велика ли разница? Мысль эта поселилась в голове и не желала оную голову покидать ни днем ни ночью, ни наяву ни во сне. Он видел бой, опять и снова, и вампиры не уходили, но погибали, все или частью. Он видел дни после, видел Алефа рядом с собой, серого от усталости и неспособного даже улыбаться — не то что шутить. Много ли умерло после от недостатка еды, а не от ран? Нет, нет. Это не было быстро, но в итоге, в конечном итоге, настал тот день, когда он прицепил к поясу кинжал, надел ножны с коротким мечом, натянул перчатки, а после — пошел искать Алефа. — Четверка светлых, — сказал он, плечом оперевшись о ствол векового дерева, и мотнул головой в сторону тракта. — Два мага, целитель, воин. Идешь? — Алеф недоверчиво сощурился, приоткрыл рот. — Или ты, — Гай фыркнул, — испытал небывалое сродство с огородами? Кряжистый и бородатый вампирский воин, что сидел меж грядок рядом с княжичем, грохнул смехом. Алеф сощурился еще сильнее, неуловимо иначе, расплылся в улыбке: — Землей я предпочитаю кормить врагов, тебе ль не знать, брат, — он поднялся, отряхнулся от грязи. — Воинов звать? — Целитель тебя столь страшит? — Гай притворно-невинно хлопнул глазами, и воин расхохотался снова, а Алеф выругался. — Так идешь? — Веди уже, — проворчал тот, в пару прыжков оказываясь рядом. — Дерзкий человечишка. — Престарелый кровосос, — не остался в долгу Гай. — Лорд кустов и выгребных ям. — Княжич винных лавок и огородов. — Не княжич, а князь, между прочим, — важно откликнулся Алеф, перешагнув через неширокий ручеек. — То есть по остальному возражений нет? — улыбнулся Гай, хлопнул его по плечу и устремился вперед, обгоняя. Грязные ругательства в спину отозвались тогда странным, непривычным теплом в груди. Отзывались и теперь, даже когда день тот обратился лишь воспоминанием, подернулся дымкой лет. Гай улыбнулся в потолок и зажмурился плотнее, дыша по счету ровно. Надеясь заснуть. Надеясь, что снов не будет. Он каждый раз надеялся, и каждый раз они приходили. Чаще всего он видел поле. Не имеющее конца, серое от пепла. Выжженная земля, где нет ничего и никого, где ничему и никому нет места. Во сне он смотрел на него, просто смотрел. Въяве, Гай помнил, он упал на колени на его краю, ровно там, где прочерченной словно полосой кончалась зеленая трава и начиналась серая пыль, упал — не рыдая и не воя. Просто упал и просидел так невесть сколько. Глядя туда, не видя ничего и видя все. Он хотел тогда, в тот день, найти если не погибших живыми, то хоть тела их. Нашел лишь пепел. Во сне он ничего не хотел и ни на что не надеялся, поэтому просто стоял на кромке поля, стоял и смотрел на мертвую землю, поглотившую их жизни и их кровь без остатка. Гай ненавидел этот сон и ненавидел от него просыпаться, особенно когда солнце вот так золотило убогий домишко, обращая его почти дворцом, особенно когда вопреки всей боли серой от пепла земли по телу прокатывалось желание, особенно когда — что за безумица — губы какой-то черноволосой девки охватывали полувставший член и двигались, казалось, в такт дыханию. Неторопливо, размеренно, сладко. Гай не мог не толкнуться навстречу. Девица даже не поперхнулась, хороша. Умелая и широкоплечая, с черными, рассыпавшимися по этим самым плечам и лицу прядями, горячим и влажным податливым ртом и алыми-алыми губами, так красиво смотрящимися на его члене. Этот жар — от ее губ — растекался выше и выше, расходился по телу огнем, и Гай уже не хотел ее убивать, нет, проклятье, он убил бы ее, если бы она остановилась. Девица, словно почувствовав, отстранилась, очертила языком головку, вновь взяла в рот, неглубоко, почти дразня. Гай фыркнул — не зло — и потянулся к ней. Будто шелковые черные пряди ласкали ладонь, он собрал их в горсть, отвел с лица, улыбаясь. Девица улыбнулась тоже. Растянутые вокруг члена губы изогнулись, насколько могли, скорее обозначив, чем показав улыбку, черные брови на миг дернулись, взлетая, а потом она с пошлым и влажным звуком выпустила его изо рта и подняла голову, и подняла взгляд. Серых, почти серебряных и таких знакомых глаз. Как он мог его не узнать? Сон разлетелся на осколки, Гай почти слышал этот звук — звонкий стук осыпающегося крошева по полу — рывком садясь на кровати, прижимая к груди ладонь и силясь вдохнуть, когда дышать не мог. Ни дышать, ни жить. Умереть он не мог тоже. К моменту, когда горло перестало сжимать спазмом, как чьей-то исполинской рукой, от возбуждения не осталось и следа, и видят Боги, Гай искренне благодарил их за эти маленькие милости. В доме он не остался. Вихрь проводил громким ржанием и тычком в плечо, Давор встретил улыбкой и ворохом скопившихся бумаг. С половиной стоило бы разобраться Алефу, но клыкастый засранец сбежал раньше, чем Гай узнал, как мастерски тот манкировал своими обязанностями. Седмица — и будет шанс надрать эту прикрытую наколдованными кружевами рыжую жопу. Гай удовлетворенно улыбнулся, Давор улыбнулся тоже и ушел, оставляя его наедине с бумагами, кружкой и куском одурительно пахнущего пирога, сработанного его, Давора, женой. Ночь обещала быть долгой. Ночь обещала быть определенно не худшей. Гай бросил половину стопки на стол, пригубил отвар и погрузился в чтение, все еще улыбаясь, но улыбка эта теперь ему самому казалась неживой и словно приклеенной к лицу. Потому что — все же, Боги. Как он мог его не узнать? Стерлось, подумалось вдруг. Стерлось, забылось. Почитай полсотни лет прошло. За столом в тусклом свете лучины Гай просидел до рассвета. Когда закончились бумаги, что следовало прочесть, оценить или написать, чертил прошенные Давором едва ль не неделю назад схемы арканов и каскадов. Из тех, что он знал в Свете, а Илай перекладывал во Тьму, смеялся и щедро сыпал проклятьями еще, если не получалось. Тогда думалось, не запомнит, а сейчас вот схемы ложились на бумагу точно до малейшей черточки. Наверное, будь он скульптором, он бы и Илая изваял точно до малейшей черточки. Повезло, что ни скульптором, ни художником не был. Повезло, что человеческая память несовершенна. Нет. Не забудет. Не пройдет. Это он тоже знал. Но жить с этим, жить — и не чувствовать на языке неистребимый вкус пепла, Гай уже научился.