Баллада о любви

Лайна ломало, било судорогами. Он пытался говорить, но из едва шевелящихся потрескавшихся губ не вылетало ни звука, кровоточили пальцы — оцарапал об телегу или открылись старые раны? Айри не знал, Айрис Астор вообще не понимал, что со сгоревшим происходит. Лечить не получалось, он сидел подле мучающегося от боли человека и ничего не чувствовал, и ничего не мог сделать. Гнетущее ощущение, страшное в чем-то ощущение — все же, в первую очередь Айри оставался целителем, хотел он того или нет. Караванщики порой подъезжали-подходили к их телеге, ахали, цокали языком. Предлагали неведомые и хорошо известные эликсиры и пастилки, травяные сборы и мази. Айри брал все и все пробовал. Ничего не помогало, ничего. На третий день, когда надежды уже почти не осталось, менестрель открыл невидящие глаза и хрипло застонал. Айри бросился к нему, сшибая расставленные склянки, прижал к губам флягу, осторожно, по капле вливая в рот воду, просто воду. Лайн сглотнул неуклюже, закашлялся, поднялся на локтях, удерживая кисти рук на весу — болели видимо. Вздохнул и сел, покачиваясь и скрестив руки на груди. — Долго? — хрипло спросил он, едва не закашлявшись снова. Айри слышал клокотание в горле, слышал с каким трудом Лайн боролся за каждый вдох. — Три дня, — сглотнув, прошептал он в ответ, вкладывая фляжку в протянутую ладонь. Окровавленные пальцы сжались, все еще подрагивая, подергиваясь, но сжались. Лайн сделал несколько маленьких глотков и вернул пробку на место. — Проклятье. Не вовремя. Смех вырвался сам по себе, Айри не смог сдержать его, истерический и сорванный, почти безумный, как не мог не смотреть на эти дрожащие пальцы. — А бывает вовремя? Лайн засмеялся тоже, весело засмеялся, точно не он был едва жив, точно не он хрипел на каждом вдохе. — Твоя правда, — рассеянно пробормотал, отсмеявшись, и повернул голову, глядя в сторону Черного леса. Безошибочно нашел, будто видел, будто точно знал в какой стороне это Богами проклятое место, а в какой невинные и не тронутые порчей деревья. Айри до жути любопытно было, как видит Черный лес слепой сгоревший маг. Сам он и не пытался рассматривать клубящуюся там силу, слишком занят был своим пациентом, слишком боялся, что не выживет, не очнется уже. Ан-нет. Тот оживал на ходу: заблестели глаза, в лицо вернулся тот мизер красок, что отличал его от фарфоровых кукол, виденных Айри пару раз в богатых домах столицы. Куклам, правда, рисовали румянец и не только, а вот щеки, ресницы, глаза менестреля — были белы. Будто обжег мастер свое изделие, покрыл глазурью, да оставил незавершенным до лучших времен. Быть может из-за шрамов-вмятин, портивших черты, а может — просто отвлекся. Перед глазами на миг мелькнул образ, виденный в темном пламени, Айри вздрогнул и тряхнул головой, отгоняя дремотные фантазии. Кукла — или нет, Лайн был живым, настоящим. Он чувствовал боль, хоть его боли и не чувствовал Айри. Он был. Существовал. Невидящие глаза сощурились, будто сгоревший темный силился что-то разглядеть, а караван, словно по заказу, останавливался, тормозил, готовясь расположиться на ночную стоянку. Говоря откровенно, спать здесь, в такой близости от темных сил и магов, Айри опасался. Обоснованно опасался, слышал он истории, как пленяли на этой дороге одиноких светлых и как пропадали они навсегда. Изредка — находили тела, чаще — ничего не находили. Будучи много младше, Айри не понимал, отчего Орден не сотрет просто последний оплот темных с лица земли. Став старше — осознал, что оплот, во-первых, не последний. А во-вторых, пытались уже, пытались. Уничтожили воплощенную тьму, как именовали темного принца в орденских летописях, но само зло искоренить не смогли. На этом месте летописцы невнятно рассказывали о чудовищном коварстве Тьмы, а Айрис Астор откладывал очередную книгу с ясным ощущением недоговоренности. Что-то опускали историки, что-то не решались писать. Или дозволено не было… — Почему? — негромко спросил менестрель, и Айри вздрогнул, переводя взгляд на его лицо, на прозрачные глаза и пересеченную шрамом щеку. — Прости? Лайн улыбнулся, шрам стал глубже, ярче. Отвратительнее. Его хотелось стереть, хотелось вернуть этому лицо совершенство черт. А потом добавить красок. Айри отчаянно жалел, что Лайн не кукла, а сам он не мастер-кукольник. И не целитель даже — для него. Бесполезный, бесполезный мальчишка, не могущий ровным счетом ничего. — Почему ты волнуешься? Почему ваш майстер не хотел сюда идти, Айри? — в «ваш майстер», как и всегда послышалась тонкая издевка. — Что такого в этом лесу? — Темные, — другой ответ как-то и не придумался даже, хотя он и не пытался. Придумывать. — В смысле после войны здесь остались те, кто выжил. Говорят, они до сих пор живут в лесу и за лесом, говорят, нападают на путников… — И разумеется, зверски убивают. Я понял, — Лайн снова взглянул на лес и странно, рассеянно улыбнулся. — Встречал темных когда-нибудь? — Кроме тебя — нет, — пробурчал Айри едва слышно, и тот рассмеялся, неожиданно весело и по-настоящему, будто и не было рядом леса, наполненного тварями Тьмы, будто и не был он сам, сгоревшим и лишенным силы. Приближение майстера целитель скорее ощутил, чем увидел: близость Тьмы порождала слабую головную боль, что в свою очередь обостряла все чувства. Лайн, похоже, ощутил тоже — улыбку с лица, как стерли. — Неловко просить даже, Айри, — он сполз с телеги, поднялся и покачнулся, с трудом удерживая равновесие. — Проводишь до ветру? Как-то сомневаюсь я в своих силах. Айрис Астор торопливо закивал, старательно не глядя на подходящего все ближе майстера и ощущая некую фальшь, некий второй смысл в этой простой и вроде бы естественной просьбе. Шли они медленно, Лайн пошатывался, спотыкался. Казалось бы, естественно, а целителю это все равно виделось нарочитой игрой. Несмотря на калечную скорость, майстер их не нагнал. Вовсе не пошел следом, и, видимо, потому, едва деревья скрыли их от чужих взглядов, менестрель перестал всем весом опираться на его плечо и зашагал почти нормально. Шатался только и останавливался иногда на мучительно долгое мгновение, закрывая глаза и заставляя Айри гадать — упадет или нет? Может, и не прикидывался. Не совсем, по крайней мере. Богам известно, чем приглянулись ему эти кусты в окружении высоких дубов, может, просто идти не мог больше, но возле них Лайн наконец остановился, глядя то в землю, то в сторону, где за стволами и кронами, за широким трактом скрывался Черный лес. Странно глядя, словно оценивая. Как будто, собирался бежать. Как будто убежал бы дальше ближайшего древа, не свалившись. — Айри, — негромко позвал Лайн, а когда он подошел, вдруг резко дернул к себе, зажал так, что Айри замер, не решаясь оттолкнуть и не в силах отстраниться. Зажал и запустил руку за пазуху, безошибочно нащупывая там сверток с дневником. — Прости, Айри. Странное оцепенение, минутное сомнение не позволило Айри перехватить чужие руки, отобрать книгу, оттолкнуть шатающегося от слабости и былой болезни Лайна. А ведь мог бы, точно мог, но отчего-то — просто стоял и смотрел, как улетает в сторону синяя ткань, обнажая потертую обложку и пожелтевшие от времени страницы, как падает мучительно медленно сама книжица на землю, как черный сапог втаптывает ее в траву, в грязь. Айри вскрикнул, запоздало, отшатнулся, упал на колени и потянулся к своему сокровищу, а менестрель будто того и ждал — бесцветное лицо вдруг оказалось невероятно близко, жесткие и костлявые пальцы накрыли его ладони. — Прости, Айри, — повторил Лайн, хрипло и отчаянно. В прозрачные глаза плеснуло цветом, серебро поднималось словно из глубин, растекаясь по белым радужкам струйками, расползалось, обращаясь чистой чернотой. Из прокушенной губы закапала ярко-ярко алая кровь. Ледяные пальцы сжались — и тело Айри скрутила волна боли, невозможной, безумной, невыносимой. Когда обложку дневника лизнул первый язык неестественно темного пламени, Айрис Астор не мог даже кричать, а в закатившихся глазах Лайна не было больше ни капли цвета, ни капли тепла и ни капли жизни. Если бы не дергалась судорожно грудь в попытке вдохнуть, не напрягалось горло — Айри уверился бы, что тот умер, но бессознательное тело били судороги, а дневник догорал, в темном пламени остался лишь остов и жалкие огрызки страниц. Айри смотрел безучастно и не решался ни кинуться к книге, ни подойти к Лайну, корчащемуся на земле. В глазах еще плавали темные мушки, а тело сжимало почти, но не вполне, отпустившей болью. Явления майстера и боевиков он даже не заметил, сжимая виски и силясь исцелить себя самого, но сила струилась и уходила в никуда, оставляя лишь усталость и боль, ту же тянущую, накатывающую волнами боль и дурноту, что становилась лишь сильнее с каждым вдохом, каждым мигом. — Что произошло? — наверное, майстер спрашивал его, но голос казался невозможно далеким, а Айри мог только качаться на месте и мычать, оглушенный и разбитый. Вальди поднял его на руки, Айри из последних сил обхватил молодого боевика за шею и отключился, краем глаза лишь успев заметить, как Лайна закидывает на плечо Арнор. Возможно, стоило бы откровенно рассказать им, что произошло. Возможно, никакие объяснения, никакие оправдания — не имели смысла. Но милосердная Тьма накинула свое покрывало и сознание покинуло Айриса Астора, совершенно не оставляя тому права выбирать. *** Звезды сияли и переливались, яркие, холодные, вечные. Илай смотрел в молочные брызги, усыпавшие небосвод, а брызги смотрели на него, перемигивались, шептались. — Недостоин! — слышал он возмущенное. — Недостоин! Высоко и чисто смеялась женщина, шелестели полы шелковых одежд, звучала музыка, рваная, дикая, неприрученная. Почти наяву Илай видел ее танец, она кружилась, почти взлетая, почти отрываясь от земли, а вместе с ней кружились и падали звезды, вместе с ней кружился и падал снег, и крупные белые хлопья замирали на прозрачных статуях, чтобы — через миг — растаять и скатиться по ледяным щекам прозрачными слезами. Кто-то склонился над ним, тень, полупрозрачная и серая. Илай моргнул, раз, другой. Тень не становилась плотнее, не становилась осязаемее, но в ней проявились глаза. Его собственные глаза, серебряные с чернью глаза принца а’эйнн. Медленно-медленно, едва-едва из тени проступало лицо. Его лицо, чужое лицо, вечно юное лицо погибшего и живого принца с непроизносимым именем, принца, которого ждут, принца, которого любят. Принца, избранного Тьмой, отмеченного Тьмой, но не принадлежащего Ей всецело. Принца, не преступившего ту Грань, которую давно перешел Илай. — У каждого есть своя надежда и свое отчаяние, — улыбнулся мертвый принц, глядя на него, глядя вдаль, глядя на танцующую женщину, чьи шаги, чью музыку Илай все еще слышал. — Там твоя надежда, — показал он на звезды, далекие и холодные. — А там отчаяние, — кивнул на статую, мерцающую искрами в неверном свете. — И? — прохрипел он. — И выбирай, Илай Лайни, — засмеялся принц, глядя прямо в глаза. В свои собственные — подумалось вдруг — глаза. — А можно я здесь полежу? Женщина рассмеялась снова, громко и заразительно, ей вторил хохот юного принца. Звезды разгорелись невозможно ярко, подмигнули в последний раз и исчезли, оставляя ему лишь непроницаемую тьму и запах леса. Настоящего, живого леса. Илай глубоко вдохнул, чувствуя себя живым, как ни странно, как ни удивительно — все еще живым. Опять живым, снова живым. Когда-нибудь Мирэ надоест играть с ним, пешкой, и она скинет его с доски, но, видимо, еще не теперь. Сила Черного леса, его собственная и всех, кто отдал за него и из-за него свои жизни, ощущалась мерным гулом, давящим фоном, покалывающим пальцы и сердце. Острее как-то ощущалась, ближе, чем раньше. Илай почти поверил в чудо и попробовал втянуть ее в себя, хоть на гран наполнить пустоту внутри, но — привычно — не удалось. Ледяным крошевом прошлось по коже и нутру и исчезло, как ни бывало. Отряд в лесу он по-прежнему чуял, сейчас даже ближе, чем раньше. Не такая уж и дурная идея оказалась, видимо. Сжечь себя — опять — чтобы сжечь дневник. Чтобы блеснуть хоть искрой той силы, которую должен узнать Алеф. Которую, скорее всего, точно узнал Анастас. Для Стаса — оставался дневник, как оправдание и объяснение всего. Кто, как не он, знает, как сильно темный принц заботился о сохранности принадлежащего ему? Кто, как не он, помнит темное пламя — любимую грань силы, любимый аркан того Илая, которого сам же он и убил? Должен был поверить, должен был. И поверил, судя по тому, что Илай очнулся не связанным. Ну, или не поверил, но решил, что темная мразь не выживет. Почувствовал ли Алеф, поверил ли — было совсем другим вопросом, и на него Илай ответа не знал. Каждый вдох привычно обжигал горло болью, пробивающиеся сквозь ресницы искры света несли ее же, горячую и острую, опаляющую, рвущую на части. Когда-то он думал, невозможно сгореть дважды. Ничего невозможного оказалось. Просто старались иные недостаточно. Может, впрочем, просто не хотели вспоминать — после. Видит Тьма, если переживет он все это, если настанут в его жизни времена более спокойные, разве ж станет он писать мемуары? Разве расскажет кому, как это было? Нет. Нет. Марать словами бумагу, наставлять и вести за собой мог тот непуганый и юный мальчишка, что пришел в этот мир. Тот, для кого все это было лишь игрой, увлекательной и затянувшейся игрой. С миром, с судьбой, с людьми. Когда все стало по-настоящему, тот мальчишка и не заметил. За что и поплатился, собственно. Илай улыбнулся уголками губ, своим мыслям улыбнулся и Алефу. Алефу, подошедшему к кромке леса настолько, что еще чуть — и заметят. Еще чуть — и Анастас начнет плести что-то невероятное, жгучее и искрящееся. Воин и стратег из Алефа выходил много лучше, нежели из самого Илая в былые годы. Алеф не преодолел это «чуть». Почти забытый и неслышимый, но такой памятный звук — темная нота натянутой тетивы луков, вампирских луков, настоящих, тех, кои кровью пропитаны так, что чудом не сочится. Почти забытый, но такой сладкий звук. Ко лбу прижалась теплая ладонь. Айри, юный маг, целитель. Илай открыл глаза, думая, что он — мать великая — неисправим. И неизлечим. — Ложись, — выдохнул он мальчишке. Первая стрела пробила воздух, едва тот рухнул рядом, кожу закололо иголочками сгущающейся вокруг силы. Сражение светлых с призраками Дикой охоты пробирало не так сильно, наверное, потому что Тьма там была тоже иной, призрачной, туманной. Сейчас же — плелись арканы и горело темное пламя, полыхало на чистой силе, на квинтэссенции Тьмы, боли, ярости, печали и отчаяния. Он чувствовал силу Крови, единственную доступную ему даже теперь, и кровь в его жилах откликалась, пела. В ладонях Анастаса и впрямь рождалось нечто сияюще-прекрасное, обжигающее даже в своей незавершенности. Илай улыбнулся, прижал к губам палец, точно зная, что юный целитель сейчас смотрит на него, и разодрал ногтями запястье. Рисовал прямо на ладони, привычно и уверенно, и символ был простым до боли — ровно той боли, которую порождал. Se’I’lainn — знак боли. Анастас хрипло вскрикнул, потоки сил дрогнули и расплылись, впитываясь в ауру, растворяясь в воздухе, разлетаясь радужными искрами в небесах. Илай засмеялся, слизывая с пальцев собственную кровь. — Якое колдунство, господарь маг, — прошептал он насмешливо и неслышно для остальных. Только Айри вздрогнул и моргнул непонимающе. Илай не собирался объяснять. Звуки боя исчезли, искры сил перестали хаотично носиться перед глазами, а темных потоков на стоянке каравана значимо прибавилось. От нуля до множества, так сказать. Он, впрочем, смотрел лишь на один. На кокон плотной тьмы с алыми прожилками. Друг. Брат. Алеф. До боли хотелось увидеть его лицо. Тьма была всюду — и рядом. Вампир, такой же как Алеф, но много, много слабее, дернул наверх Айри, вытягивая его из телеги. Мальчишку стошнило, Илай слушал и рассеянно улыбался, потому что вампир ругался не сдерживаясь, в перерывах цензурно и высокопарно недоумевая, мол, как до того держался-то? Наверное, если бы Илай чувствовал в себе силы посмотреть в глаза тем, кто верил в него и шел за ним, он бы встал и сознался. Но сил не было, никаких сил — так что он просто остался лежать, улыбаясь и думая, что вот теперь и впрямь можно умирать. Анастаса, проклятого, убийцу, двуличную тварь, он им подарил, а что еще можно сделать, будучи вот таким вот? Слабым, слепым, беспомощным в иных вещах хуже едва народившегося котенка? — Пошли, светлячок, — хохотнул второй вампирский воин, оттаскивая Айри от все еще бубнящего под нос ругательства первого. — Друзья тебя почти что заждались. — Нет! — вспыхнуло пламя, заискрила недоуменно тьма. — Лайн! Заберите Лайна, вы не понимаете, он умрет! Вампиры засмеялись, плотный, темный с красными жилами кокон оказался вдруг совсем рядом. — Целитель? — лениво спросил такой знакомый голос. Илай облизнул губы, чувствуя вкус собственной крови и силы Алефа, тоже металлической и сладкой, тяжелой, родной, знакомой. — Да, да! Я целитель, но не в этом дело! — как слышалось, Айри чуть не плакал от отчаяния. — Боги Светлые и Темные, просто заберите его, просто заберите! Алеф хмыкнул. Прикосновения Илай ждал, но оно все равно застало врасплох, и он едва не застонал, столь близко и полно ощутив исходящую силу, силу, в которой хотелось купаться и греться. Почти как дикая охота, почти иллюзия всевластия. Менее осязаемая, но насколько же более приятная. Кровь. Эта мысль захватила настолько, что он почти не осознавал пути, следовал за вампирами и светлыми пленниками, опираясь на плечо Айри, послушно переставляя ноги и раздумывая о том, что раньше даже не приходило ему в голову. Не всерьез. Кровь. Сколько жизней надо будет забрать, сколько крови пролить, чтобы заполнить опустевшую каверну его силы хотя бы на треть? А полностью? И поможет ли? «Скажи слово, — шептала насмешливая холодная Тьма в глубинах разума. — Лишь скажи им слово, принц, скажи им кто ты. Они лягут на твой жертвенник, все сразу, по очереди, по жребию. Попытайся, попробуй, верни себя. Хочешь?» Хочешь? Хочешь? Он хотел. Илай закрыл глаза. Айри пошатнулся, надрывно закашлялся, упал на колени, и он едва не свалился следом. Чудом устоял, покачиваясь и разглядывая пропитанный Тьмой — его собственной Тьмой — лес. Он хотел, хотел, хотел, но… Неужто он платил собой за их жизни лишь ради того, чтобы потом эти жизни забрать? Часть или все — не имело значения. Нет. Нет. — А… — Илай осекся. Вот же полоумный, едва по имени не позвал, и как бы объяснялся потом? Дурак. — Уважаемый мастер! Вампиры дружно захохотали, впрочем, этого он и хотел. Этого — и близости Алефа, близости кокона силы, что делала Илая почти живым, почти настоящим. Алеф подошел, дрожь Айри усиливалась с каждым его шагом. Давила сила вампирского княжича, ох, давила. Интересно, а его в полной силе, его бы Айри перенес? — Ты чего-то хотел? — равнодушный ленивый голос. Илай почти видел его лицо. Таким, какое оно было десятки лет назад (десятки ли?): замысловато убранную бороду, отливающие красным глаза, росчерк бровей и плутоватую улыбку. Вечный насмешник, великий воин, гениальный менестрель. Лучше него был только Сирин, но орк погиб в том бою, Илай помнил вихрь силы и туманный смерч на месте его смерти, смерч, подаривший еще несколько унций силы, смерч, спасший десятки жизней отступающих. А Алеф остался. И теперь лучший, наверное. — Да, мастер. Просить о милости. — И какой же милости ты хочешь, мертвый маг? Смех почти прорвался, когда Илай задушил его, только в горле заклокотало. Знал бы княжич, насколько прав, посмеялись бы вместе. Не сейчас. Точно не сейчас, может, позже. Может, никогда. Илай улыбнулся. — Ты прав, называя меня мертвым, мастер, но мой юный друг жив, — его словоблудие Алеф называл легендарным, что ж… — Я слышал, магам Света становится легче, если Тьма, окружающая их в близости не разнородна. Не найдется ли у тебя лишнего амулета для моего друга? Любого амулета темной полярности? В отличие от него, Алеф сдерживать смех не стал, но и долго не хохотал, видимо заметив, как бьет мальчишку крупной дрожью, как покрывает его ледяной пот. В ладонь лег какой-то кругляш на цепочке, Илай длил прикосновение, как мог, наслаждаясь близостью такой сладкой силы и подспудно ощущая вину перед Айри. Тот-то страдал от густой и кровавой Тьмы рядом. Один страдает — другой наслаждается, полярности сил в практических примерах. Дивный вышел бы трактат. Илай еще думал об этом — каллиграфическая надпись «Об искусстве боли и наслаждения» абсурдно золотилась перед внутренним взором, вызывая приступы сдерживаемого смеха, пока он наощупь застегивал на шее мальчишки амулет, — наверное, потому и не ощутил силы, потому и не заметил, что за игрушку отжаловал Алеф «светлячку». Простенький, в общем-то, амулетик, смешной даже. Щит от светлой атакующей магии, весьма слабый, и иллюзия кружевных панталон — сочетание чудовищное в своем безумии, ни один артефактор бы делать не стал. Артефактор и не делал. Делал Илай, вместе с Гаем, будучи в изрядном подпитии и желая пошутить над вампирской гордыней и любопытствующими, что же у оных вампиров под юбками. Видит Мирэ, не увлекся бы своими глупыми фантазиями — попросил бы заменить на другую цацку, а теперь уже поздно. Кошмарно поздно. Потому что Айри вмиг задышал ровно, распрямляясь и изумленно оглядываясь по сторонам, судя по движению искр и нитей. Потому что Алеф вдруг перестал идти от них прочь. Потому что темные артефакты светлым действительно помогали. Но не мгновенно. — Raedran. Ire imane. Пленников увели, воины ушли с ними. Среди деревьев остались только они втроем: Айри, как ребенок, радующийся своему «выздоровлению», настороженный Алеф и Илай, сам Илай, не желающий сознаваться, что он Илай. Потрясающе. Дурак. Какой дурак! Король дураков. Хотя нет, до короля он не дорос, умер раньше. — Юноша, — вкрадчиво начал Алеф, и мальчишка вздрогнул, почти прячась Илаю за спину, — расскажите мне, где же вы уже сталкивались с темной силой? Тишина. Столь же густая, сколь ощущение темной, кровавой силы самого Алефа. — Я… — Айри смешался, едва решившись раскрыть рот, Илай вздохнул и вытащил мальчишку из-за себя, крепко сжав тонкую ладонь. — Я, право не знаю, как объяснить, мастер… — Князь. Князь? Не княжич? Князь? — Князь? — озвучил Айри его мысли, ответа не дождался, правда. — Простите, князь. У меня была книга, но… — он замолчал. — Полагаю, ваши спутники об этой книге не знают, юноша? — Алеф засмеялся, не дожидаясь подтверждения. — Им и ни к чему. Вы расскажете мне о ней подробнее? — Это был дневник, князь, — заговорил Айри, оживляясь. — Очень интересный! Вы представляете… Признаться, никогда еще Илаю не хотелось умереть так сильно. Никаких. Больше. Дневников. И. Трактатов. Алеф заливисто хохотал, проклятый юный маг увлеченно пересказывал прочитанное, а Илай мысленно стонал и надеялся, что, во-первых, Айри закончит до того, как они догонят отряд воинов князя и пленных светлых, а, во-вторых, Алеф никогда и никому не перескажет эту историю. Иначе он — Илай Лайни, темный принц, темный иерарх и далее по титулованию — все-таки сдохнет. От стыда.