Баллада о любви

Айри смотрел во все глаза и сомневался во всем, что видел. Поселение темных оказалось странно нормальным, иного определения он подобрать не мог. Откровенно, он ожидал совершенно другого: либо волшебного города, либо дикого воинского стана. Не этого. Не деревеньки, еще не ставшей градом, не обычных в общем-то домов, пусть и окруженных деревьями, не дворов с клетями для скотины, не мычания и ржания, не собачьего лая, не детского смеха. Разное думал Айрис Астор о темных, но никогда, никогда ему даже в голову не приходило считать их просто людьми. Обычными. А они, похоже, ими и были. И не были — одновременно. Он лишь слышал от учителя про иные расы, немного читал еще, но даже его скромных познаний хватило, чтобы узнать напавших на караван вампиров, даже их хватало, чтобы неосознанно выглядывать в толпе нелюдские лица, заостренные уши, зеленоватый отлив кожи. На одном из перекрестков громогласно ругались человек и орчанка, на слове «юбка» Айри зажал рот руками и постарался не хохотать слишком откровенно. Темные казались обычными. Темные казались нормальными, и у него никак не получалось ненавидеть их более, чем прочих людей. Темным был Лайн, сгоревший маг, седой менестрель Лайн, его спаситель. Дорого бы дал Айри за то, чтобы узнать, зачем на самом деле Лайн сжег треклятый дневник, но и без того — отметать все хорошее, сделанное им, не получалось. Вот потому и солгал он майстеру и товарищам, придя в себя, потому и сказал, что книжица мол лежала просто, а сгоревшего занесло после болезни, наступил. А Айри, наивное светлое дитя, попытался поднять, а книжица как вспыхнет, как вспыхнет! Он готовился лгать дольше, изощреннее, продуманнее, но не потребовалось. Майстер лишь кивнул, сказал, что, зная владельца сей «книжицы», следует радоваться, что никто не погиб. Та, мол, еще темная мразь была. Наверное, именно в тот момент Айри окончательно уверился: дневник не лгал. А после — предавался острым сожалениям, что не успел дочитать. До самого приснопамятного «ложись» предавался, потом уж на сожаления времени не оставалось. Потом был бесконечно долгий и бесконечно болезненный путь до обитаемой части Черного леса, до поселения темных, обращенный почти в увеселительную прогулку все тем же Лайном. Великий майстер, Арнор, Вальди — сходили с ума от обилия темной силы. Вернее, боевикам было совсем плохо, а Анастас держался лучше в разы, ругался только и зло щурился, когда взгляд его натыкался на Айри, спокойно шагавшего рядом с князем. Но страшно целителю отчего-то не становилось, он смотрел на великого майстера — высшего майстера — и вспоминал холощенных быков в деревне. Страшных, огромных, с налитыми кровью глазами — и не могущих сделать и шага. Майстер теперь напоминал вот такого вот быка. Слов было много, угроз было много, но темные тем угрозам лишь посмеивались. Когда они приблизились к… деревне? Городу? Поселению, в общем, смешки сменились на презрительные перешептывания и проклятия. Майстера тут определенно знали — Айри опять и снова вспоминал дневник — и столь же определенно пребывали о нем мнения самого, что ни на есть, наидурнейшего. Чужие взгляды обжигали, Айри втянул голову в плечи, постаравшись стать насколько возможно незаметным. Богам известно, удалось ли: заметив эту попытку, вампирский князь усмехнулся и обнял за плечи, пряча его под своим плащом. Были бы они в любом другом месте, был бы он человеком — Айри счел бы жест предложением и обещанием покровительства, но то была вотчина Тьмы и нравы здешние оставались укрыты этой Тьмы покровом. Дворы, дома, что они проходили, казались замысловато разбросанными по лесу, темные — из неумения или нежелания — не стали вырубать деревья, скорее вклинились между ними. Извилистые дорожки, площади и пустыри создавал для них сам лес, поэтому шли долго, по-настоящему долго, но все же — дошли. Домишко, цель их, был невелик и не ухожен, с одной стороны его подпирало раскидистое древо, названия которому Айри не знал, с другой — полуразвалившийся пень с воткнутым в него топором. Черный статный конь, всхрапывая и отфыркиваясь, пил из кадки в углу двора у невысокой, по колено, ограды. Одно название от той ограды, говоря откровенно. Айри фыркнул, конь покосился на него, подмигнул большим влажным глазом, фыркнул в ответ и вернулся к своему занятию. Не то поздоровался, не то изругал. На крыльце сидел мужчина. Сидел и точил меч, медленными, сосредоточенными, уверенными движениями. Он не поднял головы на их шаги, на проклятия задохнувшегося на полуслове при виде него Анастаса. Он вообще не реагировал, будто их всех не существовало, будто лишь шум леса сопровождал его по-прежнему. Вверх-вниз ходила рука, скрежетал-пел металл, мужчина рассеянно улыбался, но именно перед этой калиткой — его калиткой — остановился Алеф, именно здесь перестали зубоскалить и смеяться сопровождавшие их воины и иной люд. Именно здесь резко выдохнул и ниже натянул капюшон своего плаща Лайн, а встрепенувшийся на звук Айри успел увидеть одинокую слезу, сбегающую по бледной щеке. Кем бы ни был этот мужчина, но Лайн знал его, знал и… Айри сомневался, как закончить собственную мысль, отчего-то казалось, что Лайну было больно, хотя чувств его целитель и эмпат, как и прежде, не ощущал. Мужчина обтер клинок грубой тканью, отложил тряпку, вложил меч в ножны и лишь потом поднял голову, улыбнулся и сощурившись окинул взглядом их столь странную процессию. Он не был ни молод ни стар, но годы проведший в окружении магов Айри дал бы ему около сотни, слишком спокойным и лишенным возраста выглядело это жесткое лицо, слишком скупой была улыбка, слишком холодными — темные глаза. Опытный, обученный магом, судя по всему, боевой, судя по полыхнувшему злой радостью взгляду — прошедший войну. Айри смотрел на него, страх поднимался из глубин, дрожью и волнами холода растекался по телу, приглашал упасть на колени и молить о прощении, о пощаде. Потому что в этом мужчине была смерть, потому что он сам был смертью. Потому что никогда за свою недолгую жизнь не встречал Айрис Астор высших иерархов Тьмы. Чужая сила не просто давила, расплющивала, размазывала по земле: Вальди потерял сознание, Арнор упал на колени, горлом шла кровь. Даже Анастас сбледнул, покачнулся, но справился с собой и вокруг светлых замерцала сфера щита. Вокруг засмеялись, негромко, но обидно. Айри почти не обратил на это внимания, так, услышал краем уха, недоуменно хмурясь и силясь понять, почему не ощущает от плененных товарищей ничего. Вот ведь, пока шли — даже в голову не приходило, а теперь вдруг осознал. Почему нет разделения боли? Почему даже эта густая, окутывающая и давящая Тьма, его лишь касается краем и стелется дальше, ведь ему должно быть едва ли не хуже других? И спросить не у кого. Айри тяжело вздохнул, возвращаясь взглядом к так и сидящему мужчине, улыбка которого стала тонкой, змеиной. Страшен. Он был страшен, по-настоящему, до дрожи в коленях и испарины, до искусанных губ и молитв Богам, Светлым и Темным. Меж лопаток, как тогда, в лесу, кольнуло льдом, пальцы Лайна сжались на запястье и подняли руку к темному амулету, что лежал на груди непривычной, но отчего-то приятной тяжестью. Айри послушно коснулся — страх отступил, сменяясь холодным спокойствием, несвойственным ему равнодушием. Потом волной нахлынули иные чувства: кровавая жажда, злое удовлетворение, чья-то, почти эйфорическая, радость… и боль. Наконец-то он почувствовал боль своих спутников, их же липкий ужас, их отчаяние, но смазанные, неполноценные. То ли щит майстера мешал читать, то ли амулет защищал. Неужто и такие делают, почему же ему никогда не говорили? Бросив гадать, Айри вздохнул удовлетворенно — сила все же осталась при нем — и поднял уже свои щиты, закрываясь от чужих эмоций в глухой кокон. Напоследок мазнуло ленивым, но живым интересом, он поднял глаза от подвески и встретился взглядом с тем самым, сидящим и ужасающим. Мужчина улыбнулся ему, спокойно и открыто, будто и не его это сила заливала поляну, вихрилась меж деревьями, медленно убивала светлых. — Неожиданная встреча, брат мой, — хрипловато сказал он, переведя взгляд на вампирского князя, рассеянно зачесывая назад пальцами непослушные темные пряди. — Ты порадовал меня, как давно не радовал. — Я и себя порадовал, брат, сегодня у нас будет праздник, — лениво откликнулся тот и шагнул вперед. — Думаю, время откупорить лучшего вина. — Да, — мужчина улыбнулся. — Отправь своих воинов на охоту, нам надобно много дичи. Пусть люди готовят больше блюд, пусть люди готовятся гулять до утра и более. У нас будет праздник, — улыбка вмиг стала злой, неприятной, он медленно повернул голову к скрытой под щитом майстера троице его, Айри, спутников и товарищей по Ордену. — Ну, здравствуй, старый друг. Илай? Тот самый Илай из дневника? Да, нет, быть того не может. Отчего-то воображение рисовало автора другим, совершенно несхожим с этим мужчиной. Молодым, порывистым, но годы, годы… Быть может, он и стал таким — теперь? Айри вздохнул, переводя взгляд на майстера, и содрогнулся — такая ненависть горела у того в глазах. Неизбывная, всепоглощающая, отчаянная ненависть. — Будь ты проклят! — процедил великий майстер, но мужчина лишь рассмеялся. — Многие годы, твоими молитвами. Но, видишь, и меня слышат Боги, — он улыбнулся легко и радостно, лишь глаза становились все холоднее, все жестче. — У людей будет праздник, Анастас. И у меня будет праздник, а ты, друг мой, будешь главным блюдом на моем столе. Подготовьте его, — бросил в сторону, в никуда, поднимаясь и заходя в дом. Вроде бы ни к кому не обращался, но вампиры взяли светлых в кольцо, потащили — а те, казалось, даже не пытались сопротивляться. Или пытались, а Айри просто не понимал этого, не видел, хотя смотрел, смотрел во все глаза, попутно удивляясь, что о его собственном существовании будто бы забыли. Словно не был он таким же светлым, словно не схватили его вместе с ними, словно не заслуживал он разделить их участь. Майстера и Вальди с Арнором уже увели, а он все стоял перед домом вместе с Лайном и вампирским князем, который отдал всем распоряжения, но остался на месте сам, как-то лениво разглядывая лес и изредка встречаясь с Айри рассеянным взглядом. — Князь, — неуверенно позвал Айри, тот повернул голову, улыбнулся. — Жди, юный маг. Поверь, вместе со всеми тебе сейчас делать нечего, — он выделил голосом «тебе» так, что Айри содрогнулся, вдруг осознавая, в чем дело. Да, их же пытать там собрались! Просто пытать, а над ним, эмпатом, сжалились… — Алеф прав, — Айри развернулся на голос и застыл. Мужчина переоделся и теперь более напоминал высокородного аристократа, только потертая перевязь выбивалась из образа, более подходя воину, нежели правителю. — Тебе ни к чему на это смотреть, мальчик. Как и тебе, наш случайный гость, — обратился он к Лайну. Дернулся капюшон, Лайн рассмеялся, лающе, хрипло: — О, я бы посмотрел! — белые пальцы сжались на черной ткани, расстегивая плащ, открывая лишенную красок шею, лицо, белые пряди и слепые глаза. — Но, увы, мой лорд. Лайн смотрел — казалось отчего-то — прямо мужчине в глаза. Тот коротко переглянулся с князем, Айри жалел, что даже предположить не может смысл этого бессловесного разговора. Видел ли князь Лайна без плаща? Целитель не помнил, он вообще плохо помнил и бой, и первую половину их пути сюда. Если нет, удивлен сейчас, наверное. — Я не помню тебя, бывший маг, — тихо сказал мужчина, и в его лице, его улыбке виделась боль, отголоски которой Айри чувствовал даже сквозь глухие щиты. — Но, возможно, ты помнишь меня. Мое имя Гай. Губы Лайна дрогнули, кривая усмешка, превратившаяся в горькую улыбку. — Я помню тебя, Гай, — хриплый, ломкий какой-то голос. Лайн никогда раньше не говорил так, даже на поляне с дикой охотой, даже в кустах с дневником. — Помню, — повторил он тише и глуше, отводя глаза, глядя в землю и в никуда. — Меня зовут Лайн. Моего друга и спутника — Айри, надеюсь, здесь, как и прежде, смотрят не на грань, а на суть, лорд Гай? Мужчина — лорд, Гай — улыбнулся и кивнул. — Я бы показал тебе его боль, мертвый маг, — вдруг произнес князь, сощурившись и глядя на Лайна в упор. — Боги будут мне свидетелями, если бы я мог, я показал бы тебе их боль. — Я верю тебе и без Богов, князь Алеф. Найдется ли для нас здесь глоток воды и кусок хлеба? — Всегда, — Алеф странно улыбнулся и, помедлив добавил, — Лайн. Ответная улыбка показалась Айри не менее странной, тем не менее, в кандалы они не попали: так называемые князь и лорд ушли в ту же сторону, куда утащили светлых, а их невесть откуда взявшиеся вампиры увели в противоположную, до неожиданно светлого и обычного дома, где охающая девушка — «Тильда, просто Тильда» — споро накрыла на стол и уселась с ними сама, сложив руки и рассказывая все и сразу. В своем монологе, большую часть которого Айри прослушал, будучи более увлеченным похлебкой, нежели пищей духовной, она перескакивала с дел, давно минувших, на сегодняшнюю невозможную удачу. Удачей, как он понял, именовалась поимка майстера, Айри только не понимал почему, а спрашивать было стыдно, ой, как стыдно! Вдали заревели, завыли, он дернулся, поворачиваясь к окну, где все также играло в раскидистых кронах солнце и порхали мелкие пташки — ровным счетом ничего нового. Но слышались: крики, радостные голоса в отдалении. Там, где пытали светлых? Айрис Астор споткнулся о собственную мысль и задумался, когда он начал называть светлыми лишь их — не себя? Нет ответа. Лайн вдруг утер губы куском протянутого полотна, улыбнулся и поднялся из-за стола. — Благодарю за угощение, Тильда. Не подскажешь ли, как дойти до них? — крики за окном стали громче, злее, вполне отвечая на вопрос, каких «их» Лайн имел в виду. — Прямо до креста и направо, отец. Обращение заставило Лайна улыбнуться шире и, каким-то чудом безошибочно ориентируясь в пространстве, потрепать девушку по волосам. Та зарделась, опустила голову. — Ты идешь, Айри? Не хотелось бы. Айри вздохнул, собираясь с силами, чтобы отказаться, и, неожиданно для самого себя, кивнул. Путь их оказался неожиданно недолог, но каждый шаг Айрис Астор прочувствовал в полной мере. Нечто, защищавшее его до сей поры, будто исчезло, все острее он ощущал пробивающиеся сквозь щиты чужие чувства, яркие и пронизывающие: ликование, злобная радость, отчаяние, боль. После поворота они усилились до невозможности, Айри едва заставлял себя переставлять ноги, и Лайн, заметив или почувствовав, остановился, заставил остановиться и его. Посмотрел пристально, почти угадал даже, где лицо: взял бы чуть левее — и Айри бы уверовал в внезапное прозрение. — Не надо тебе туда, — тихо произнес Лайн. — Не надо. Айри зло мотнул головой, отгоняя собственную радость от возможности остаться и не идти, отгоняя боль и свои-чужие чувства. — Надо, — упрямо, набычившись, ответил он. Думал, Лайн станет спорить, но тот склонил голову набок, вздохнул, пожал плечами и пошел дальше, не проверяя, последовал ли за ним Айри, и более не останавливаясь и не оборачиваясь. Открывшаяся вскоре поляна, оказалась по-настоящему большой. Почти полем, наверное. Айри не знал, как отличить одно от другого, но в сравнении с прочими, им здесь виденными, эта — впечатляла. И размером, и обилием построек, временных, схожих с грубо сработанными амбарами, и постоянных. Постоянных — металлических клетей, вкопанных в землю, вбитых в нее или из нее же и выращенных (кто знал, какие тут водились умельцы). В одной из клетей, центральной, вповалку лежали боевики, по виду бессознательные. Только боевики, без майстера. Последнего Айри не видел вовсе, не видел, но чувствовал, и что-то подсказывало — именно его скрывает замершая полукругом толпа, именно он и есть их нежданная-негаданная радость. Именно его болью они упивались с таким отчаянным ликованием. Лайн невозмутимо шел вперед, откинув капюшон. Люди расступались перед ним, а Айри след в след ступал и ловил на себе чужие взгляды, растерянные, сочувствующие, отчего-то даже испуганные. — Эмпат, — шепнул кто-то оглушительно громко. — … целитель… эмпат… Свет… — подхватила толпа, Айри зажал уши руками, покачнулся, сделал еще шаг и увидел наконец ровно то, что и ожидал увидеть. Великий майстер Света боле не казался ни великим, ни светлым, ни майстером. Полуобнаженное тело — штаны они оставили — растянутое на вбитых в землю кольях и колышках, на весу растянутое, замысловато перекрученные руки, так, что он сам, своим весом выбивал из суставов локти и плечи, сам причинял себе боль, пытаясь избавиться от боли. Айри зажал рот ладонью, чтобы не закричать, пальцы сами нащупали темный амулет, сжали так, что острые грани впились в ладонь. Не то чуждая сила, не то боль — отрезвили, помогли удержаться на грани сознания и продолжить смотреть, как дрожит, стиснув зубы, человек, которого Айри привык считать всесильным, как неровно и нервно вздымается грудь, как кровят свежие порезы на животе и ребрах. Гай — лорд резал его сам — устало вздохнул и повел лезвием новую линию, по косой, уходя с живота на спину. Майстер дернулся, Айри прошило чужой болью, заныли несуществующие раны, вывернуло и потянуло плечи, бедра, свело шею. — Тварь, — прошептал Айри вместе с Анастасом, погружаясь в чужое сознание, в чужие чувства так, как никогда раньше. — Тварь… — Тебе ли не знать, мой друг, что жертва не всегда должна быть добровольной? — он содрогнулся от этого голоса, по телу прокатилась новая волна боли. — Мы все здесь, Анастас, все те, кто потерял себя, родных, друзей по твоей воле. Молчи, прошу, — Гай улыбнулся светло и печально, почти нежно. — Мне не нужны от тебя слова, Стас. Я просто хочу твоей крови. — Вы… — фраза потонула в стоне, почти крике. Боль стала сильнее, на грани того, что мог вынести то ли майстер, то ли он сам… Жесткие пальцы сжались на плече, и Айри очнулся. Алеф держал его, но смотрел — не ему в лицо, смотрел левее и выше, смотрел на Лайна. Туда, где холодная улыбка кривила бесцветные губы, а пальцы судорожно хватали воздух, как будто пытаясь нащупать лютню или клинок. Лайн, словно почувствовав их взгляды, обернулся, и Айри вскрикнул, отшатываясь: прозрачные обычно глаза заливала густая, непроглядная Тьма. *** Тьма. Густая, непроглядная, холодная, безумная и такая родная Тьма клубилась вокруг, струилась сквозь тело, морозила и согревала. Илай чувствовал чужую боль, каждую пролившуюся каплю крови, до сих пор чувствовал, и сила дрожала рядом туманным маревом, ластилась к пальцам, звала. Анастаса уже отвязывали, а он все силился нащупать рукоять темного клинка. Мечталось — лезвие, прорезающее бледную бархатистую кожу, расходящиеся края раны, обнажающие багровое нутро, теплая влага, стекающая по пальцам. Мечталось — вместе с этой влагой потечет наконец сила, останется с ним, в нем. Илай выдохнул сквозь сжатые зубы, сжал пальцы в кулак и зажмурился, отгоняя пьянящую стихию. Хотел. Боги, как же он хотел. В былые, полузабытые времена мастер Льон рассказывал про жертвоприношения, про истинную и заемную силу, про искушение, коего почти невозможно избежать, но с коим следует бороться, дабы не превратиться из темного иерарха в кровожадного безумца. «Лишь вампиры, лишь истинные повелители Крови, юный принц, льют кровь, как воду, — говорил он и невозмутимо отхлебывал из вечно полного кубка. — Лишь им неведома притягательность этой боли, этой силы, ибо грань сия принадлежит им от начала и до конца. Мы же можем использовать ее, но горе тому владыке Тьмы или Света, кому она станет госпожой». Алеф и Сирин предостерегали от того же, предупреждали о том же. Тогда Илай смеялся над их словами. Сейчас — жаждал крови и понимал. Наверное, шатало его изрядно. Илай, право, даже не знал, как шел, куда шел — просто в какой-то момент под пальцами появился металл, он нащупал толстые прутья и оперся на них, сполз, бессильно опускаясь на землю и закрывая лицо руками. Сила стаивала, отступала, ласкаясь на прощание, зовя за собой, с собой, обещая все и сразу — лишь только достань нож, пролей кровь на землю, омойся ей и шагни в нее. Самым страшным, самым пугающим было то, что он отчетливо понимал: знал бы точно, что сработает — нашел бы уже и клинок, и жертв. А алтарь и не нужен вовсе, кому как ни ему об этом знать? Сзади застонали, выругались. Илай ухмыльнулся, отнимая ладони от лица и понимая: за жертвами ходить бы даже далеко не пришлось. Ноги сами привели его к пленным светлым. Запертым светлым, беспомощным светлым. Ярость, боль, ненависть. Идеальное сочетание, идеальное приношение Тьме. Гай, Алеф — да все от души налакались дармовой силы, которой сочился Анастас, ему вот только не досталось. Почти или совсем? И страшно, как же отчаянно страшно проверять… Мимо протащили Анастаса. Несли, подхватив под руки, два вампира. Ни воинов Алефа, ни самого Стаса Илай, собственно, не видел: так, два сгустка тьмы с прожилками крови и рваный кокон света, сочащийся черно-серым, дымчатым. Не видел, но все равно улыбнулся, а потом разглядел знакомый белый столп с непроницаемой сердцевиной Тьмы и нахмурился снова. Зачем, его-то сюда зачем? Приснопамятный амулет горел на груди Айри черной печатью, словно сетью покрывая его Свет, сдерживая силу. Забавный эффект получился, знал бы он раньше, что эмпатов так можно в чувство приводить, может и сложилось бы все иначе, совсем иначе. Но, увы. Лишь Мирэ ведала всем, что творилось на ее доске… — Не надо, — тихо попросил Илай, прикрывая глаза. Гай и Алеф едва ли в пяти шагах ощущались недвижными озерами Тьмы, близкой, родной и желанной. — Его — не надо. — Эмпат, — коротко бросил Гай, и он кивнул, слабо улыбаясь, отчаянно желая хоть попытаться отщипнуть кусок чужой силы, но запрещая себе даже тянуться. Все равно не получится. Все равно. — Да, — Илай кивнул, что деревянный болванчик, деревянным себя и ощущая. — Он не будет, мой лорд. Лорд — Боги, а ведь они лишь в шутку его так звали, причем шутка была от обратного скорее — едва слышно усмехнулся. — Тебе лучше знать, мастер. Илай хрипло рассмеялся, тряхнул головой и закрыл глаза, борясь с желанием еще и снова закрыть лицо руками. Ему? Ему лучше знать? После всего, что он натворил, после всего, что произошло из-за него и с его попустительства? После Ларрэ и Стаса, после десятков и тысяч смертей, есть ли хоть что-то, что ему «лучше» знать? Право, если мальчишка не выдержит, прокрадется в ночи исцелять друзей и выпустит их — Илая казнят за дело. Давно пора. — Оставь мальчика, тварь, — прохрипел за спиной, в клети, Анастас, цепляясь за прутья решетки в отвратительной близости от плеча. Были бы силы, Илай бы отшатнулся, но звенящая пустота внутри и отголоски чужих сил, их прикосновения, давили, поэтому он остался сидеть, не открывая глаз, слушая как весело и зло смеется Гай. — Ну что ты, добрый друг. Коль я и его тебе оставлю, кто будет греть мою постель? Анастас выругался, один из боевиков — на слух не получалось определить, который, — сплюнул и пробормотал проклятие Тьме и темным извращенным тварям. Илай сдержался, рассмеялся лишь когда два брата, два друга, во встречу с которыми он еще неделю назад не верил, и юный целитель скроются за деревьями. Они и сейчас услышали, он не сомневался, но надеялся, что так вышло чуть менее обидно. Всем. — Помоги нам, сгоревший, — просьба прозвучала приказом. Илай встал раньше, чем Анастас успел дотянуться до него и прикоснуться, встал, отступил на шаг и развернулся к запертым светлым лицом. Дерзкие твари. Пришедшая в голову формулировка заставила улыбнуться, право, здешний воздух будил в нем что-то, что сам он считал давно и безнадежно мертвым, сгоревшим в кипенно-белом пламени. — А казнить себя мне стоит до вашего освобождения или после, господа? — прошипел он, позволяя жаркой и злой ярости захватить себя целиком. Пусть не будет темного пламени, пусть не будет обращающего мир в пыль туманного марева, но Тьма — его Тьма — еще с ним. Всегда с ним — осознание этого вдруг стало почти откровением. Илай склонил голову, насмешливо улыбаясь светлым и надеясь, что выходит мерзко. Внутри росло ленивое любопытство — что они все-таки видели в нем, кого видели? «Старик», «отец», «мертвый маг». Он — нет. Ни первое, ни второе, ни третье. Он — Тьма. Просто Тьма. Тьма… — Дитя мое, — он не успел додумать, рассмеялся, услышав это, ощутил, как выше взлетают брови, но Анастас словно бы не заметил его изумления и продолжил, невозмутимо и даже немного убедительно. Ну, если бы Илай желал быть убежденным, то поверил бы. Наверное. Но, Боги и Стихии, «дитя»? — Свет всеблагой воздаст тебе за этот выбор. Мы сможем защитить тебя от темных тварей, от мерзости Тьмы… — Вы себя-то защитить не можете, майстер. — Внезапность и коварство их нападения сыграли свою роль, Лайн, — голос стал менее торжественным, более сухим. Илай почти возгордился в оном нападении собственным участием. — Однако не думай, что я лишен своей силы и не смогу отплатить этим ублюдкам за плен и пытки. Мы должны спасти Айри от участи, что хуже смерти, сгоревший, должны! «Участь, что хуже смерти». Вспоминая, чем грозился — он надеялся, не всерьез — Гай… Илай засмеялся, по-настоящему, громко. Участь, что хуже смерти. Он еще мог чувствовать его прикосновения, он еще помнил вкус его губ, будто не пятьдесят лет прошло, будто вчера, только вчера они расстались. Только вчера он перебирал струны, а Анастас уходил искать Ларрэ, а рог тревожно играл зарю и наступление. Участь, что хуже смерти. Откуда твой непорочный Свет, темный иерарх Анастас? Где твоя Тьма? — Мерзкие темные твари получат по заслугам, майстер? — хрипло спросил он, отсмеявшись. Тишина была ему единственным ответом, густая, осязаемая. Лишь спустя несколько томительно долгих мгновений Анастас похоже сообразил, что Илай не мог видеть его кивка, и подтвердил вслух: — Да, дитя мое. Над этими землями воцарится Свет. Вся темная мерзость… — Вы на редкость самокритичны сегодня, ваше темнейшество, — сердце глухо бухало в груди, и казалось, что каждый удар стирает чувства, добивает еще теплящуюся в глубине память, глупые и бессмысленные надежды, что он все же ошибся. Что все было не так. Не ошибся. Нет. — Чаще напоминайте себе о мерзости Тьмы, Анастас Темный, Анастас Кровавый, третий-во-Мраке, любовник Тьмы. Можете также вспомнить об участи, как вы соизволили выразиться, что хуже смерти. Быть может, сии воспоминания согреют вас по ночам. — Ты… — Подумайте об этом, темный мастер Анастас, — перебил Илай, улыбнулся, не ощущая в собственной улыбке ни тепла ни радости, и отвернулся, разворачиваясь к ним спиной. — У вас будет довольно времени. Где твоя Тьма? Да какая разница… Он шел медленно, просто боль и усталость навалились вдруг, пригнули к земле плечи, застряли комом в горле. Гай был прав, тысячу раз прав, а он не понимал, что творит. Алеф был прав тоже, а он продолжал во что-то верить, на что-то надеяться. Все были правы, а он ошибся. Тогда ошибся — и чуть не ошибся снова теперь. За что? Ни концентрирующейся позади силы, ни самого удара Илай не почувствовал, только жар пламени и кровавую пелену перед глазами, а сердце — предательски ноющее несмотря ни на что сердце — ударило в последний раз и остановилось, уступая место истинной смерти. Истинной силе иерарха Тьмы.