Баллада о любви

Злость все еще накрывала остаточными волнами, расходилась по телу жаром, Айри резко выдыхал, прикрывал глаза и продолжал разглядывать окрестности, почти не прислушиваясь к разговору лорда, поименованного Гаем, и князя-Алефа — и так до следующей волны. Ярость эта, меж тем, ощущалась темной, холодной, рассудочной. Признаться честно, когда лорд Гай уводил его от клетки, злость была последним, что ощущал Айрис Астор, последнейшим даже. Тогда им владела растерянность, страх, непонимание. Зачем Лайн защитил его? Отчего лорд согласился? Про «греть постель» — это шутка такая дурная или самая, что ни на есть, истина? Последний вопрос порождал толику страха, так что за князем и лордом Айри следовал опасливо, настороженно прислушиваясь к окружавшей их тишине. Именно поэтому вздрогнул от хриплого смеха менестреля, именно поэтому так изумился, когда замерли они в ближайшем же перелеске, когда остановились темные и остановили его, вслушиваясь в разговор светлых и сгоревшего мага. Анастас просил о помощи, Лайн отказывался не отказывая, а потом — что только произошло? — сорвался. — Наш, — твердо произнес Гай, вампирский князь лишь ухмыльнулся. Айри же тогда слушал и думал, что сошел с ума, свихнулся напрочь, потому что слова Лайна не могли быть правдой, потому что не мог великий майстер Ордена Света быть мастером Тьмы. Потому что, несмотря на дневник, несмотря на собственные сомнения, не верил никогда Айри до конца в то, что майстер — великий майстер, Анастас, — был возлюбленным темного, любовником, как выразился Лайн, Тьмы. Любовником… перед глазами мелькали картинки из запретных в Ордене книг, коими послушники и подмастерья обменивались из-под полы, пряча от наставников и братьев. Мужская любовь, грех страшный и сладкий, как писали поэты, грех смертный, как знал он. Суда Богов, впрочем, орденцы не дожидались, успешно обеспечивая мужеложцам конец скорый и болезненный от вполне человеческих рук. И вот это вот — и Анастас, великий майстер, опора и оплот Ордена Света Первозданного. Он настолько потерялся в собственных мыслях, что не заметил даже, как копил кулем, казалось бы, лежащий Арнор силу для удара. Одного, единственного. Тонкая стрела Света выскользнула меж прутьев клетки, заискрилась в солнечных лучах, обратилась в шар пламени и ударила уходящего уже Лайна в спину. Айри вскрикнул и рванулся к нему, не обращая внимания на давящую боль, на черную птицу, сорвавшуюся с рук лорда Гая и полетевшую к светлым. Их жизни Айри тогда не интересовали, лишь один человек вызывал в нем беспокойство, лишь один. И человек этот недвижно лежал на земле. Когда он добежал, Лайн еще дышал, но сила, по традиции, стекла по нему и ушла в землю. Айри чуть не плакал, упорно пытаясь исцелять снова и снова и понимая, что — опять и снова — ничего не может сделать. Алеф и Гай молча стояли рядом, Айри не заметил даже, когда они подошли, всецело поглощенный иным, но ровно в момент, когда силы стали кончаться, а разумом уже почти полностью завладело беспросветное отчаяние — не спасет, не сможет, не в этот раз и никогда, — князь вздохнул и опустился на колени рядом, взрезал тонким клинком свое запястье и начал кровью рисовать нечто замысловатое на груди Лайна, прямо над сердцем. — Давай, sshes’se, возвращайся. Голос князя показался неожиданно усталым и каким-то насмешливым, шипящее, неизвестное Айри слово — странным и напоминающим о Дикой Охоте, о сияющих серебром глазах туманных гончих и сгоревшем маге-менестреле, в тот миг более похожем на короля. Но Лайн будто услышал и послушался: дернулся кадык, сжались пальцы, судорожно, с корнем выдергивая из земли пучки травы. Он захрипел, закашлялся и широко раскрыл залитые тьмой, непроницаемо черные глаза. — Проклятье, — сипло прошептал, пытаясь вдохнуть. Через минуту, впрочем, уже ухватился за протянутую руку князя, и, кряхтя, поднялся. Тьма в глазах растворялась, бледнела, будто стекая внутрь, куда-то в самые глубины души. Айри улыбнулся и облегченно вздохнул, Лайн моргнул раз, другой, переводя взгляд, кажущийся сейчас зрячим, осознанным, с Алефа на Гая, потрепал самого Айри по голове и извинившись ушел прочь. Неожиданно уверенно и ровно ушел, слишком ровно для человека, только что едва не умершего. Видят Боги, если это было влияние той, использованной князем силы, Айри хотел бы ей владеть. Так или иначе, но Лайн ушел, и никто не пытался его остановить. Айри не остался на поляне с клетью тоже — его, правда, увели Гай с Алефом, но и слава Богам, что увели, дорогу в дом Тильды (если его вообще ждали снова в этом доме), Айри сам не нашел бы ни за что. Путь оказался много длиннее, чем помнилось, вернее, он думал, что путь оказался много длиннее, пока не осознал, что к Тильде князь и лорд его и не ведут. Шагая с двух сторон неторопливо и размеренно, они столь же неторопливо и размеренно обсуждали что-то меж собой, время от времени переходя на грубый, незнакомый Айри язык, а когда требовалось его внимание, касались плеча или спины, указывали на тот или иной домишко и говорили: — Кузня. Или: — Лекари. Или: — Имира, швея она недурственная. Айри кивал, хоть голова уже и шла кругом от избытка всего, и он прекрасно понимал, что едва ли вспомнит хоть одно из имен или мест назавтра. Айри кивал, и они шагали дальше, дальше их вел лес, который теперь — и думалось, всегда, — казался Айри живым. В целом, он подмечал это и до того, еще по дороге к дому лорда, еще когда считал себя пленником и гадал, что будет дальше. Но тогда — лишь подмечал, а сейчас видел, слышал, ощущал всем собою. Невзирая на накатывающие волны чужой холодной ярости, на заемную и собственную злость, на жар в крови. Лес был живым, Айри смотрел в него — и лес смотрел в ответ, приглядывался, одобрительно шелестел ветвями. Айри сказал об этом вслух, лорд с князем рассмеялись, но вместе с тем неожиданно серьезно кивнули. — Ты прав, юный маг, — лорд улыбнулся, наклонился, сорвал сочную даже на вид травинку и сунул ее в рот. — На него пролилось столько силы тогда и добавилось за все эти годы, что он действительно ожил в какой-то мере. Вы с твоим сгоревшим другом ему точно нравитесь. — Почему? — Не нравились бы — нипочем бы не дошли до поляны одни, — лениво протянул князь, подпрыгнул, хватаясь за низко нависающую ветвь огромного дуба, и подтянулся. — Скука смертная. Гай, я пойду к своим? Лорд только рукой махнул: — Иди, я справлюсь как-нибудь, — князь махнул рукой на прощание и скрылся в чаще, а лорд Гай проводил его долгим взглядом и улыбкой, продолжая задумчиво грызть свою травинку. — Здесь была битва, юноша, последняя битва былой войны, — вернулся он к их разговору, шагая вперед, и Айри заторопился следом, глядя в укрытую черным сукном широкую спину и едва не спотыкаясь о каждый, торчащий из земли корень. — Силы, которые играли здесь оживили и лес, и страшные сказки, и деревенские легенды. Говорят, копыта Дикой Охоты вновь сотрясают землю, говорят, оживают кошмары. — Только говорят? — Здесь их нет, — Гай пожал плечами, отодвинул ветку и приглашающе махнул рукой. — Возможно, из-за этого. Айри шагнул и замер. Это поле было не большим — огромным. Не бескрайним, но все равно огромным, скованным лесом там, где стоял Айри, и скалами — по противоположной стороне. Он огляделся: со сторон иных виднелся лес тоже, полосами зеленого и коричневого поодаль. На самом поле зеленого не было, черного — не было тоже. Только серый, грязный, безжизненный цвет. Выжженная земля, до сих пор выжженная, мертвая, измененная. Тьма здесь казалась Айри осязаемо плотной, Свет почти не чувствовался, но обжигал, даже его обжигал, даже сейчас. Он поежился, прислушиваясь к себе, но дурнота не накатывала, боль не появлялась тоже, только вот то странное и неправильное жжение. Подумалось, что коль здешний Свет не принимает его своим, не защищает, от этой густой Тьмы должно становиться плохо совсем, хуже, чем везде — почему не так? Он и спросил, не подумав второй раз, не успев прикусить язык, просто повернулся, недоуменно хлопнул глазами и спросил, но лорд Гай не вызверился и не дал по губам, но лишь улыбнулся: — Об этом можешь не беспокоиться, — сказал он и шагнул прямо в выжженную серость, — на тебе его амулет. Его и мой, — уточнил с улыбкой, и Айри замер на полушаге следом, а глаза сами собой раскрылись невозможно широко. — Его… — начал было он, но умолк, не в силах облечь в слова все бьющиеся в голове вопросы. Дневник — ладно, да, Илай, бывший его автором, видно, некогда делал амулеты на пару с тем, кого нынче темные величали своим лордом, и один из этих амулетов по недосмотру вампирского князя достался Айри, но то амулет и дневник, а здесь же… ну… — Разве ты не чувствуешь? — спросил лорд, и Айри вздрогнул, не зная куда глядеть. На поле? На скалы вдали? На лорда собственно — или на его ладонь, вокруг которой собирается черными искрами и вьется Тьма, что словно бы соглашается виться, но не повинуется всецело? — Она… — Айри тряхнул головой и протянул руку. Искры отпрянули, потом вернулись. Толкнулись в ладонь, обжигая холодом, потянулись к висящему на груди амулету, попытались просочиться внутрь, но отпрянули, когда тот зло полыхнул вспышкой пронизывающего мороза. — Принц наш, — лорд усмехнулся невесело, а искры Тьмы облепили его ладонь снова, потекли вверх по руке, поднимаясь к груди, к сердцу и будто бы втягиваясь в тело, сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь ребра, — всегда с нами. Не он — так его сила и его суть. — Его… — придушенно прохрипел Айри, осознавая, схватился за медальон и едва не осел прямо на эту мертвую землю. — Он… Илай? Принц — это… Гай заинтересованно вскинул бровь и осторожно, под локоток, повел его прочь. Айри подчинился, послушно и бездумно, силясь сложить в голове это новое знание, что дневник тот принадлежал легендарному — и позабытому — темному принцу, что этот амулет, эта сила, к которой он привык, которая спасала его от боли и, возможно, смерти… Слова Лайна вдруг стали обретать смысл, да и действия его. Воистину, что могли заметить в стане темных лучше, чем вспышку столь знакомой и ценной для них силы? Но зачем? Зачем позвал-приманил темных? Неужто лишь чтобы вручить им майстера едва ли не на блюде с резной каймой? — Зачем? — выдавил он, останавливаясь и останавливая лорда. Под ногами теперь была трава, а вокруг деревья, ничем не примечательные и совершенно обычные, а под ногами трава, но Айри все равно чувствовал ту же, пронизывающую их силу. Пронизывающую землю силу. Пронизывающую все силу. — Зачем вам майстер? Анастас, — исправился он, опустив глаза и теребя в пальцах нагревшийся металлический кругляш. — Это сложно объяснить светлому, юный маг, — голос лорда звучал печально, но не зло. — Айри, — наглостью, наверное, было требовать, чтобы лорд темных звал его по имени, но Айри все равно рискнул. — И мне правда интересно. Лорд улыбнулся и, потянув его за собой, пошел дальше медленным спокойным шагом. — Мальчишки, всегда вы любопытные. Он убил нас, Айри, — добавил тот буднично, прежде чем Айри рискнул возмутиться таким себя определением. — Пытался — всех. Получилось лишь часть, но достаточно, чтоб этот долг мы считали кровным и неоплатным, — лорд улыбнулся снова, горше, кривее. — Трое нас было во главе армии Тьмы, как вы ее называете, а остался я один. — А они, остальные? — Один стал нашим убийцей, второй — спасителем, — наклонившись, лорд сорвал новую травинку взамен потерянной невесть где, прикусил, глянул в просвет неба меж тесного переплетения крон, и заходящее солнце на миг озарило его лицо так, что картинка вышла почти пасторальной. Почти мирной. Не знал бы Айри, кто этот человек, не чувствовал бы тогда, у скромного дома исходящую от него силу, ни за что не поверил бы. — Ты сказал про принца на поле… — Я расспрашивал в трактирах, мне было интересно. Говорят, он был велик и добр, — лорд засмеялся, и Айри смешался, замолчал. — Он был, он просто был, юный маг, Айри, — столь светлая печаль пронизывала его голос, что Айри рискнул, раскрылся и прочувствовал ее полностью. Боль, тянущая, тяжелая, отчаянная. Вина — не смог, не спас, не предупредил. Ярость — предал, ушел, убил. Тоска — почему? «Почему — ты?» — почти услышал он и вздрогнул, глядя в спокойные и теплые глаза ничего не подозревающего о его изысканиях лорда. — Он спас вас? — ответ Айри уже знал, но отчего-то хотелось услышать. Из этих уст, именно из этих. — Закрыл всех и принял удар на себя, — лорд отодвинул очередную ветку, пропуская его перед собой. — Мы ушли, а он умер, сгорел на том поле, отдав себя, чтобы мы жили. И, да, Айри, мы помним того, кого ты называешь темным принцем, а мы братом и другом, — прозвучало не высокопарно, но просто. Откровенно. — Поэтому мне нужен Анастас, поэтому я благодарен Алефу, что он привел его. Поэтому я и вам со бывшим магом благодарен, — он улыбнулся, поймав недоуменный взгляд. — Алеф рассказал мне про дневник, несложно сложить два и два. Айри смутился, опустив голову, вздохнул. Знал ли Лайн, что делает? Наверняка знал, давно знал, оттого и слышалась издевка в его словах, оттого и царапало имя Анастаса, слетая с бесцветных губ. Темный мастер Анастас. Предатель Анастас. Вот, что он слышал непроизнесенным, вот что чувствовал, вот что рвало ему сердце лишь оттенком интонации, столь тонким, что никто кроме эмпата и не заметил. Слава Богам, что не заметили. Айрис Астор улыбнулся удовлетворенно, вдруг ощутив себя так, словно кто-то снял тяжелый камень с души. Странное, незнакомое почти чувство легкости захватило, понесло, и слова с языка, казалось, срывались сами. Он рассказывал лорду об их путешествии, тот посмеялся над историей про девочку и «Тьму», и Айри почти дошел до Дикой Охоты, Тьмы истинной и серебряных глаз, когда вышли они на скрытую меж исполинских деревьев полянку, а Гай замер, будто споткнувшись, замер и потер глаза. Практически пусто было на этой полянке, однако практически — не равно совсем. На поваленном, вытертом до блеска, до светлого дерева бревне сидел Лайн с лютней, ничуть не похожей на ту, что осталась на тракте вместе с караваном. Где нашел только? Сидел и наигрывал что-то, печальное и обрывистое, сложные переборы сменял рваный бой. Плакали и бились в агонии струны, потом звук взлетел высоко-высоко и оборвался, а Лайн безошибочно посмотрел в их сторону и улыбнулся печально, и улыбка его вторила такой же — на лице Гая. — Право, — лорд откашлялся, — я не хотел прерывать ваше уединение, простите. — Бросьте, мой лорд, — Лайн улыбнулся шире. — Ни вы и никто не может помешать мне здесь. Дар судьбы уже то, что я вернулся в эти леса. Этого довольно. — Вы напомнили мне о человеке, который был мне бесконечно дорог, мастер, — тихо произнес Гай, подходя к Лайну и усаживаясь рядом. Айри чувствовал его печаль, его тоску, схожую с привкусом мяты и ягод на языке, свежим и кислым. — Человеке, которого я никогда больше не увижу. Лайн улыбнулся снова, рассеянно и светло, задумчиво перебрал струны, откликнувшиеся отрывистыми, словно пересыпающимися звуками, осколками мелодии. — Дорогим людям свойственно уходить, умирать, исчезать, — он склонил голову набок, зацепил, будто в рассеянности, одну струну, и в воздухе повисла низкая, басовитая, тревожная нота. — Игры Мирэ дарят счастье лишь самой Мирэ, и то, дарят ли? — Лишь Мирэ и знает, — ответ лорда едва не потерялся в этой ноты звучании. — Сыграете для меня? Бесконечно долгий миг между вопросом и кивком Лайна, Айри сам чувствовал себя подобно натянутой, низко гудящей струне, подобно тетиве лука за мгновение до выстрела. Но менестрель кивнул, напряжение отпустило, а воздух вдруг заполнился мелодией, странной и ни на что игранное Лайном прежде не похожей. Айри слышал ее прежде, в деревне еще, в их с сестрой родной деревне. Простецкая была песня, напевали ее и на покосах, и в праздники, и на поминках. Неужто не мог подобрать он что-то более подходящее моменту? Но возмущенный Айрис Астор взглянул на мужчин и промолчал, проглотил свое возмущение. Потому что в глазах — что лорда Гая, что слепого менестреля — стояли слезы. *** Последние ноты незамысловатой мелодии еще дрожали в воздухе, вибрировали в унисон с трепещущим и сжимающимся в комок так, что больно, сердцем. Илай надеялся, отчаянно и искренне, что ветер высушит непрошенные слезы до того, как Гай взглянет на него, до того, как хоть кто-то кроме Айри и Алефа — даже сейчас ощущающегося тяжелым металлическим привкусом силы в лесу Алефа, — станет свидетелем его позора. Слезы текли и текли, тяжелые соленые капли, прочерчивающие по щекам неровные дорожки, горячей влагой пропитывающие ворот рубахи, глухим стуком оседающие на корпусе лютни. Илаю было больно, как давно не было. Больнее даже, чем когда он понял, откуда свет Анастаса, больнее, чем когда осознал, кто именно убивал его на том поле, кто — и с кем. Право же, вычеркнуть тех двоих из своей жизни, из сердца и души, оказалось проще, чем вспоминать Гая и Алефа, братьев и друзей, тех, кто не предал, кто и поныне оставался с ним, за него, вместо него. Принц вернулся. Позволят Боги, ни князь, ни лорд никогда об этом не узнают. Мелодия затихла. Илай вздохнул со всхлипом и рукавом утер глаза, отчего-то уже нисколько не заботясь, увидят ли, заметят ли, поймут ли. Может, стало все равно, а может — расслышал такой же вздох Гая, и разделенная боль стала легче, правильнее. Допустимой. Илай повернул голову и улыбнулся другу и брату. Перед невидящими глазами, словно наяву, встало его лицо. Такое, каким позволила его сегодня хоть на мгновение увидеть милосердная Тьма. Не постарел, но изменился: стал жестче, суровей. Меж бровей залегла вертикальная складка, тоньше и бескровней стали губы. За что это ему, Боги Светлые и Темные? За что это — им всем? — Спасибо, мастер, — хрипло прошептал Гай наконец, и Илай кивнул, коротко, отрывисто, проклиная сам себя и предавший голос, срывающееся дыхание. — Не знаю, знал ли ты, но спасибо. Не ожидал. Илай усмехнулся, поднялся, оставляя лютню там же, где нашел ее, на выглаженном ветрами и людьми бревне, зачарованном от гнили и воды. — Я же говорил, я помню тебя, лорд Гай. Доброй ночи. Алефа он задел плечом, но даже не остановился. Sshes’se. Стоит ли сомневаться, что княжич узнал его? Вряд ли брат обидится на такую невежливость. *** — Уйди, — сказал Гай, и Алеф в кои-то веки не стал ни спорить, ни возмущаться краткостью и невежливостью формулировки, ни многословно вызнавать причины сего пожелания. Даже предлагать разделить бутыль не стал, что само по себе было высшим проявлением понимания с его стороны. Понимания — и знания. Алеф видел, Гай и не сомневался, впрочем, но все равно царапало. И что видел, и что слышал. Клясть судьбу и себя только не было ни сил, ни желания. Особенно желания. Так дурно в последний раз было, собственно, когда Алеф вернулся. Перед тем, как вернулся. Сам Гай тогда еще ходил по лесу неупокоенным призраком, делал, что должно и что просили, лишь бы не думать, не вспоминать, не надеяться. В тот день он пересортировал магов из посильнее — из выживших — по дозорам, привычно тоскуя по вампирским воинам, коим и объяснять ничего не приходилось. Прочие, следом за вампирскими воинами, вспомнились, конечно, тоже, потому в тот солнечный вечер он и напился, не выдержав, благо знал о том лишь Вихрь, но даже пьяным не плакал, только сидел на крыльце и смотрел в алеющее закатом небо. Хотелось — до потери сознания, но где без сумасшедшего совершенно и в том сумасшествии прекрасного княжича было взять столько вина? Вышло тогда: ни туда, ни сюда. Ни забвения, ни избавления от боли. К утру от опьянения не осталось и следа, и он привычно — с поправкой на разбавленное вино вместо отвара — вернулся к своим делам. Третьим пунктом шел огород Имиры, там Гай и пребывал, согнувшись в три погибели над многострадальной грядкой, где упорно прорастали сорняки, но не потребные хозяйке клубни, а полуденное солнце нещадно припекало спину, когда монотонная и привычная жизнь его сошла с накатанной колеи. — Нешто уже к земле потянуло? — раздалось тогда сзади, смешливо и тягуче. — Думалось мне, не настолько наш лорд стар. Гай обернулся. Злоязыкий его насмешник носил рыжие косы, не менее рыжую, хоть и короткую до неприличия — и он хохотнул непроизвольно, вспомнив, — бороду и юбку. Злоязыкий насмешник имел имя. — Ну здравствуй, брат, — и клыкастую на диво улыбку. Алеф. Двинулся Гай тогда прежде, чем успел подумать, прежде чем смог думать вообще. Поднялся так легко, как не выходило давно, даже в бою, в несколько шагов преодолел расстояние до него, до вернувшегося, до живого, заглянул в смеющиеся, как всегда, глаза с багровыми искрами в глубине и — ударил. Коротко. Без замаха. Смазано — не то в челюсть, не то в висок. Алеф не ожидал, наверное, оттого и не устоял. Гай не ожидал тоже. Ни того, что ударит, ни того, что Алеф вернется. Думал бы, что напекло просто, но даже в самых безумных его видениях, княжич не сидел на земле, смеясь, не щурился, смаргивая выступившие слезы. Хотелось — ущипнуть себя, кинуться к нему, сдавить в объятьях, услышать размеренный стук чужого сердца. Хотелось — закричать и кричать продолжить, разбить изогнутые в улыбке губы в кровь и этой кровью умыться. Хотелось лечь на землю — а лучше в землю — и больше не подниматься. Поэтому Гай ушел, а глубокий раскатистый смех тогда еще долго провожал его меж деревьев, звенел в ушах, приходил с порывами ветра, чтобы стихнуть и уступить место шелесту листвы. Алеф. Алеф. Живой. Боги знали, он мечтал об этом так часто, до боли часто, но мечты всегда оставались лишь мечтами. Годы текли, сезоны сменяли друг друга, а Гай не сознавал словно их течения. Казалось, застрял в одном дне, где исцелял страждущих, помогал всем и никому, плавал в реке, что-то читал, не запоминая из них ни строчки. Избегал охот, но вставал против жаждущих учения в шутливой драке, и сталь пела, а он силился не танцевать. Они старались. Они действительно старались, не было позора им проиграть. Гай все одно не проиграл ни разу. Это звенело тонко на границе сознания, дергало нервы, будто струны. Столько раз, так невозможно много раз, оказываться с клинком у горла, встречаться со смертью — в шутку ли, всерьез — но оставаться живым. Всегда живым. Отчего она лишь касалась его? Отчего не хотела забрать? Он почти смирился, вот где правда. Не забыл, но смирился, научился жить с тянущей пустотой и холодом в груди, что ночами сменялся тлеющим пламенем, научился просыпаться пусть задыхаясь, но не в слезах, научился не видеть их, погибших, в каждом встречном. Он научился, он перестал слышать их голоса в своем разуме, перестал вести диалоги с ними в собственной голове, а потом вернулся Алеф. Живой. Алеф — и надежда. Если жив он, то… Вихрь заржал поодаль, и Гай тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Тогда, в тот день, Вихрь тоже ржал, а он вот так же тряс головой, отгонял только не память, а предательски ожившую надежду. Вспомнить он как раз не мог. Не мог толком понять, оставались Алеф со своими на поле, когда они уходили — или нет? Так и не вспомнил. Вроде бы, когда умирал Сирин, когда отдавала Илаю свою жизнь Маи, воины Алефа еще стреляли, еще бросали построенные на крови и щедро кровью сдобренные арканы, но Гай не помнил точно. Не помнил, как и когда они ушли. Не заметил этого, не увидел. Как умер Илай, он не видел тоже. Глаза закрылись сами собой, Гай затылком прижался к неровному срубу, зажмурился, закусил щеку изнутри, до боли, до крови. Нельзя, нельзя. Дурные мысли, лишние надежды. Сила, что вихрилась на поле по сей день, разве не была ответом? Разве нет? «Да», — говорил разум, но сердце… сердце отчего-то шептало иное. Алеф рассказывал, Кровь искушает, манит, соблазняет желанным. Может, то был и ее голос. — Не надо, — прошептал Гай себе самому или стихии, но ответил лишь Вихрь, тихим, почти жалобным ржанием. Хозяин его с ума сходил, а он, конь, что мог сделать? Вихрь заржал снова, но в этот раз Гай в точности знал — почему. Шагов слышно не было, конечно, но нарастающее давление силы выдавало Алефа с головой. Думалось отчего-то, что тот и не пытался скрываться. Не ушел. Гай отпустил щеку, сглотнул слюну и скопившуюся во рту кровь и позволил Тьме растечься по ранке холодом, заживляя. Алеф, наверное, все равно почует, но так — хотя бы промолчит. Сапоги в этот раз он увидел прежде юбки, наверное, потому что смотрел в землю, не в небо. Алеф подошел, остановился едва ли в шаге, присел, и Гай не смог сдержать смешок. Вспомнился вдруг чарованный на пару с Илаем амулет, ныне отжалованный светлому юнцу, до жути напоминающему о проклятом, погубившем их всех эльфенке. Надо же, и правда носил, все это время носил. Быть может, не одному Гаю память мешала спать по ночам. Быть может, не он один бессмысленно надеялся. Тогда, давно, Алеф пришел тоже. Встал вот так же, почти на том же самом месте и спустя три томительных мгновения тишины, спустя три вдоха спросил: — Поговорим, брат? А Гаю подумалось, куда только делось его извечное веселье? Подумалось, что Сирин смеялся бы до хрипа, а потом еще три дня и три ночи вышучивал, коль услышал бы Алефа таким серьезным. Но Сирин был мертв, и Гай спросил его: — Зачем ты пришел? — потому что именно это сорвалось с языка прежде любых проклятий, любых острот и любого иного ответа. Гай поднял взгляд, и Алеф смотрел на него действительно совсем как тогда. Без улыбки, без морщинок вокруг запавших глаз. Смотрел и молчал. — Уйди, — повторил лишь Гай, в этот раз не задавая вопросов. Потому что знал, зачем пришел Алеф. Знал каждое из слов, которые тот скажет, каждый из аргументов, которые приведет, но все они не имели смысла, потому что в ушах все еще звучала деревенская песенка, с которой Илай учился играть и которую после исполнял чаще прочих, неизменно лажая в одних и тех же местах. Это исполнение — сегодняшнее исполнение — было безупречным, но Гай все равно помнил, как было тогда. Помнил — и слышал не мелодию, но глухой ответ случайно прижатых рукавом струн, сорванную неверную ноту и злое шипение под нос. Сгоревший маг, бывший маг едва ли хотел напомнить ему о прошлом — так. Скорее, вспомнил, что сам Гай тоже играл эту песню чаще прочих. Да, ладно, он и выучил-то помимо нее лишь пару баллад, и те не очень. Сгоревший маг не хотел дурного, а вышло — то, что вышло. — До сих пор? — спросил Алеф, видно, почувствовав это или увидев в его глазах. — Всегда, — отозвался Гай мрачно и ушел в дом. Бутыль ждала на столе, манила. С Алефом здесь — не надо было перебиваться дурной брагой, не надо было ценить каждый стакан и каждый глоток. Гай все равно пил в меру. Сначала — потому что любое вино на языке обретало вкус пепла, потом — потому что забвение уже не имело смысла. Ничего и не изменилось. Все мертвы, напомнил Гай себе, силой нагревая воду в одной кружке и проливая ее сквозь ткань, с завернутым в нее сбором трав, в другую. Все мертвы и все давно закончилось. В воздухе пахнуло то ли летом, то ли долгим зимним вечером, теплом и смехом. Травы темных учил собирать и сушить Сирин. Получалось лучше всех у Маи. Пил и смеялся Илай, кривился, высовывал язык и жаловался, что слишком сладко. Гай поднес кружку к губам, вдохнул глубже, улыбаясь воспоминаниям, стоящим перед глазами, что наяву, и сделал глоток. Действительно — слишком сладко.