Баллада о любви

Каждое дерево, каждая тропа и каждый куст навевали воспоминания. Илай пробовал избегать знакомых мест, но оным — одним и всеобъемлющим — оказался сам лес, и вот что делать с этим он не имел ни малейшего представления. Слепота не спасала: не обязательно было видеть, чтобы знать. Полвека отсутствия не спасали тоже. Боги. И впрямь полвека. С этой мыслью, этим знанием, Илай еще не смирился, и думалось, не смирится никогда. Пятьдесят лет. Целая жизнь для лишенного силы человека, четверть или треть жизни для мага. Илай слышал знакомые голоса — не все не дождались его возвращения, но голосов тех встречалось так мало, что битва их, последняя и бесславная, раз за разом всплывала в памяти, раз за разом приходила в снах. И он снова горел. Снова. Жаль, не сгорал. Алеф ходил кругами где-то вблизи, поодаль, но так, что нельзя было не заметить. Гай — тот нет. Не ходил. Просто оставался где-то рядом, просто его сила оплетала и, казалось, преследовала, а под сердцем тянуло и кололо, напоминая о триаде, напоминая о бое — и все начиналось сначала. Каждый вечер Илай надеялся, что наутро станет легче, что ночь и Тьма, всеблагая и всемилостивая, заберут и разделят его боль. Каждый вечер молил об этом, но напрасно. Утро наступало — и ничего не изменялось. Умереть, не быть — хотелось едва ли не сильнее, чем день тому. — За что, мать? — хрипло шептал он воде и темным искрам перед глазами, умываясь, но Тьма не отвечала, молчала упорно, словно чего-то ожидая. Илай не знал — чего, только Тьма все одно молчала. Иногда еще одаривала брызгами холодной силы, что не впитывалась, не оставалась в нем, но проходилась по волосам ледяным ветерком, подмораживала сердце. Отчаяние, глухое и бездонное, от того не отпускало, но он мог дышать, не срываясь на всхлипы, не сходя с ума от отчаянного желания утопиться прямо в этой колоде. А то гадали бы потом, что доломало мертвого мага. Хотя, гадали бы, искали бы… какая разница? Они бы не нашли ответа, а ему — ему уже разве было бы до этого дело? Илай привычно прикрыл глаза, пока крошево силы истаивало, а после обтерся грубой тканью, натянул свежую рубаху и вернулся в дом, улыбнувшись гостеприимной хозяйке и едва ли не на пороге приняв из ее рук кружку с горячим отваром. Хотелось вина, чтоб кружило голову, горячило кровь. Хоть на миг, но забыть о своей ущербности, хоть на полмига. Тот, прощальный или приветственный дар Тьмы или Крови, матери всеблагой или Алефа, что получил он в очередной раз не сумев умереть, сдавливал сердце тисками, комом стоял в горле. Минуту, но видеть. Минуту, но чувствовать силу, почти быть собой, прежним. Почти снова быть всемогущим и живым. Кровь. «Скажи слово, — прошептала жарко Кровь, повторила насмешливым эхом холодная Тьма. — Скажи им слово, принц. Попытайся, попробуй, верни себя. Хочешь?» Хочу. Боги Светлые и Темные, хочу. «И горе тому, кому она станет госпожой». Илай улыбнулся рассеянно, поблагодарил Тильду за завтрак и заботу и вышел, просто пошел куда глаза глядят, хоть и глядели они в никуда. Пошел, чтобы идти, чтобы не думать, вдыхать живые запахи леса, слушать чужие голоса и сокрушаться, что позабыл в доме свой плащ, а люди теперь перешептывались и ахали, глядя на его бесцветное лицо, белые волосы, белые глаза. — … шрамы… — услышал он и вздрогнул. Воистину, что осталось от него, былого? Что нетронутым осталось, если сила исчезла, руки изломаны, лицо попорчено, а душа подрана в клочья? Что в нем от Илая, темного принца, кроме памяти, никому ни на грош не нужной памяти? Ему самому не нужной даже. Илай вздохнул тяжко и уселся под деревом на краю поляны. Недалече — в паре минут неспешным шагом — лежала лютня, что звала хозяина, как верная собачонка чуяла источник своей силы, своего творца и родителя. Одна проблема, он не хотел к ней идти. Не хотел гладить струны и плакать, играть и плакать, слышать горькие и печальные ноты, что упорно срывались из-под пальцев. Не складывалось у него веселых песен, одни баллады о войне и смертях, о боли и потерях. «Ты не забудешь», — будто говорила ему лютня, и этого снова Илай слышать не хотел, не сейчас. Наверное, он задремал в своих сомнениях, как иначе объяснить, что не заметил, как наполнилась поляна детьми, шумом, галдежом и гамом, повсюду их сопровождавшим. Задремал и пропустил, как собирались они тут, как играли, наверное, в ожидании своего наставника. Раньше играли, по крайней мере, он помнил. Но сейчас — не видел и не слышал, Илая выдернул из дремы лишь строгий и суровый голос, требующий от младой поросли сосредоточиться и заглянуть в себя, туда, где тлеет искра силы. Туда, где горел костер. Пламя, темное пламя… Илай погладил с трудом найденную и едва не потерянную искорку краем сознания, та встрепенулась, переливаясь всеми оттенками черного и вновь потускнела, засыпая. Вот и вся твоя сила, темный принц, вот и вся твоя мощь, иерарх Тьмы. Он улыбнулся и встал, неслышно скрываясь в зарослях, не мешая Давору, старому, памятному ему еще по былой войне, по довоенному их путешествию по городам и селам, магу обучать детей основам искусства. Пусть учатся, пусть живут, пусть будут счастливы. Даст Мирэ, сложится хоть их жизнь, не в легенде сложится и не в песнях… Черно-зеленые, черно-коричневые, черно-синие искры — многоцветье леса и его же мрак. Илай помнил, как играло в кронах солнца, помнил, как капли росы вспыхивали радугой, переливались и осыпались водопадом, когда кто-то не выдерживал и дергал за услужливо будто протянутую ветку. Помнил смех, радостный и гневный, как гонялся он через лес за Алефом, что тот заяц петляя меж деревьями. Помнил счастье, безграничное, безумное. Свою и чужую решимость, их спокойную уверенность в победе. Но сейчас, не видя ни солнца, ни радуг, ни росы — вспоминались лишь горечь и смерть. Право, стоило остаться на том поле. Как он выжил? Мимо лютни Илай прошел не останавливаясь, вперед, дальше, тем же путем, что и в тот проклятый день, только в этот раз не было ни марева силы, ни друзей, ни соратников. Никого не было и ничего, и он шел, а боль давила, замедляла шаг, заставляла останавливаться и подолгу хватать воздух ртом, запрокинув голову в бессмысленной и безнадежной вере, что так — слезы не прольются, затекут обратно, останутся там же, где родились. Горячие капли все одно просачивались и стекали по щекам, Илай утирал их рукавом, вздыхал и продолжал свой путь. Кромку поля он сперва почувствовал, потом увидел: непроглядной мерцающей Тьмой, черной завесой на черном, словно плащом укрывшей землю. Словно щитом, последним его щитом, последней его волей. Сила дрогнула, потянулась к нему и привычно отпрянула, не найдя пути. Илай опустился на землю, тяжело и грузно, ткнулся лбом в колени, закрыл глаза. Тьма — его Тьма — шумела, кричала, пела. Он слышал обрывки своих баллад, чужие крики, стоны. Слышал свое собственное «уходите», слышал, как текла по лезвию кровь и как дышал он, шумно и хрипло, умирая. Все слышал, ничего не мог сделать. Слишком поздно. Давно случилось, давно закончилось. Не отболело только. Обожгло лицо, горло опалило жаром пламени, по виску, по щеке чиркнула шальная стрела. Что отвело ее — случай, воля Мирэ, его сила? Давно закончилось, а больно до сих пор. Илай улыбнулся слабо, потирая сведенное судорогой горло, откашлялся, встал, разворачиваясь к прошлому спиной, и пошел прочь. Он помнил, несомненно. Он и будет помнить, бесконечно долго, пока Тьма не поглотит и суть его и память, будет помнить, но жить этим — увольте. Хватит, просто хватит. Еще б желание его или нежелание хоть что значили. Лютня лежала там же. Теплое, пропитанное искрами солнца дерево, любимое его некогда место, манило, но Илай не стал ложиться, как раньше, взял только саму лютню, проведя пальцами по бревну, и пошел дальше, в чащу, искать то, что не откликнется в душе образами прошлого, радостными и болезненными. И без того знал, что был счастлив, знал, что все потерял. К чему перебирать эти осколки, к чему просеивать пепел? Все было, да. Что будет дальше? Далеко он ушел, прежде чем остановиться, в самой чаще, среди яркой зелени искр, почти не переплетенных Тьмой. Нет, отголоски их силы, их последнего боя были и здесь, но темная дымка стелилась под ногами едва заметно, а туманные клочья, запутавшиеся в кронах, разглядеть и вовсе почти не получалось. Он уселся на землю, распустил ворот рубахи и обнял лютню, как мог бы любовницу. В голову и на пальцы упорно лезла та самая простенькая мелодия деревенской песенки, что он разучивал когда-то с Гаем, силясь подчинить себе струны. Да, оба они разучивали, подбирая на слух, пережимая, отчаянно не дожимая, путая лады. Илай ругался и грозился разбить инструмент во славу Мирэ и торжества Тьмы, Гай хохотал в голос и отбирал лютню, пока принц, у которого впервые что-то не получалось от слова «совсем», не успокаивался… Мелодия вплеталась в звуки леса: шелест листвы, пение птиц — петь сам он не решался. Хриплый, сорванный голос, испорченный, как и все прочее. Но играть, просто играть, сменяя простецкие напевы на переборы, что многим позже показывал Алеф — это было можно. Этого смерть у него не отняла. Смешно. Тогда ничего не получалось, хотя и зрение было совершенным, и руки ловчее, и целыми пальцы. Сейчас же перебор слетал легко, весенней капелью, многоцветной россыпью. Алефа он почувствовал издали, но с места не сдвинулся и играть не прекратил, отдавая лютне всего себя и все, что было на душе: радость и печаль, любовь и ненависть. Алеф опустился рядом, молча. Просто сел и слушал, а Илай играл и улыбался, и это было почти как тогда, давно, в прошлом, которого не было. Не должно было быть. В прошлом, которое теперь казалось не настоящим. — Вина? — спросил Алеф, когда потухла последняя нота и он отложил лютню в сторону, разминая ноющие, занемевшие пальцы. — А, давай. В здешних лесах кончилась дичь? Алеф рассмеялся, вкладывая в его ладонь увесистый бурдюк. — Дичи довольно, но менестрели тут более редкая добыча. — Один, видишь, завелся, — Илай улыбнулся и приложился к горлышку. Терпко, кисло, горячо. Обожгло горло, но не пламенем, а много приятнее, уютнее, тепло угнездилось в животе и разошлось по телу, дурманя голову. — Завелся или вернулся? — чужая ладонь легла на плечо, он даже не вздрогнул. — Ты думал, я не узнаю, брат? — Я знаю, что ты знаешь, что с того? — Илай засмеялся, делая еще несколько больших глотков. — Есть соблазн пойти покричать на площади, на что нынче похож их темный принц? — Ни малейшего. А надо? — Ай, — он дернул плечом, облизывая кисло-сладкие от вина губы, — мне-то оно на кой? Алеф снова рассмеялся, на землю между ними легло что-то объемное, тяжелое. Издающее сдержанный плеск и скрежет трущейся, приминающейся кожи. — А ты вырос, брат. Пей, я принес довольно, — Алеф перегнулся через свой мешок, через колени Илая, звякнула глухо задетая струна. — И отдай сюда лютню, довольно мучить инструмент. — Сраный ты критик, — невежливо припечатал Илай в ответ и под громкий хохот надолго припал к бурдюку. Под пальцами брата рождалось нечто звеняще-легкое, вино все не кончалось, хоть тот и активно помогал в его изничтожении меж мелодиями, кои почитал завершенными. В мешке Илай помимо бурдюков и бутылок нашел сыр и овощи, и теперь задумчиво грыз что-то, запивая большими глотками, привалившись уже не к дереву, а скорее к плечу Алефа. Последний отпихивался, когда он сползал ниже и мешал нормально играть, Илай приподнимался — и все повторялось снова. Наверное, они сидели долго, во всяком случае золотые искры света солнечного исчезли, сменившись серебристыми, иными, лунными. Алеф напевал на своем родном языке медленную и печальную балладу, песня лилась и стелилась по земле туманной дымкой Тьмы с прожилками серебра и крови, искры кружились и танцевали перед глазами в том же ритме, ритме музыки, тока крови, биения их сердец и его пьяных, дурных мыслей. Хотелось танцевать с клинком в языках темного пламени, хотелось смеяться, ткать из силы птиц Тьмы и выпускать их на волю без цели и смысла, но Илай и встать бы сейчас не рискнул — свалится, а Алеф будет долго смеяться и злословить про юных ахейнских пьяниц. Не таких уж и юных, впрочем. — Лютню отдай! — твердо, но слегка заплетающимся языком потребовал Илай, отлепляясь от теплого бока и приваливаясь к дереву. Дерево немного покачивалось — или так казалось — искры метались беспорядочно и совершенно не помогали в нелегком деле обретения опоры, но Илай справился и даже протянутый инструмент не уронил и не приложил о землю. Так, может, пару опустевших бутылок сшиб, но это он и в трезвом вполне состоянии вечно умудрялся. Талантливый. — Споешь? — Алеф захихикал. Илай в ответ объяснил, куда ему стоит проследовать, совершенно непристойно и непечатно, и заиграл нечто столь же непристойное, слышанное некогда на мальчишнике в одной из деревень. Мелодия удалась на славу, он даже лажал там же, где и тот памятный исполнитель, будучи примерно в той же степени опьянения и тоже крайне стараясь. Увлеченный сим, с позволения сказать, актом творения, он даже не заметил прихода Гая, дернулся лишь на раздавшийся неожиданно близко хрипловатый смех не Алефа и по привычке поднял голову, развернулся на звук, едва не упав и, что естественно, так ничего и не увидев. — Я смотрю, у вас интересно. Ответить достойно, сражаясь с братом за лютню и собственную свободу перемещения в пространстве (пусть и в горизонтальное положение) было задачей слишком сложной, так что Илай просто фыркнул и лютню выпустил, позволяя Алефу завладеть вожделенным инструментом, а себе — упасть на землю и раскинуть руки. — Там осталось, — пробормотал он, прикрыв глаза. Большой разницы, впрочем, не обнаружилось: искры также кружились и танцевали, только это были воображаемые искры, искаженное отражение доступной ему реальности. Пьяный, попросту говоря, бред. Тьма дрогнула, сгустилась — Гай сел рядом, с тихим звоном начав перебирать бутылки в поисках еще не опустевшей. Нашел, Илай слышал плеск, слышал каждый глоток и представлял, как напрягается горло, как ходит кадык, как стекает из уголка губ к подбородку шальная капля. Алефа хотелось слышать. Гая — видеть, разглядывать, запоминать. Глазами и на кончиках пальцев… Опасная мысль. Он усмехнулся и тряхнул головой, прогоняя все лишнее, что успело в ней зародиться. О чем только думает, пьяный дурак, мертвый маг? — Княже, купаться пойдешь? — Илай с трудом поднялся, пошатываясь и опираясь на многострадальное дерево, за один короткий день и облапанное, и избитое, и облитое вином. — Брат, ты нормальный? — Не, — ответил он уверенно, ни секунды не размышляя. — Так пойдешь? — Ой, утонем… — Алеф встал, лютню окутало коконом его силы, перемещая туда, откуда Илай ее притащил, и сердце сжало острой, безумной завистью. Он ведь тоже так мог, он все мог — даже протрезветь за долю мгновения, даже после двух-трех бутылок вина жонглировать кинжалом, ловить его пальцами за лезвие и ни разу не порезаться. А теперь? Стоит и шатается, что мерзкие пьяницы из тех деревень, где они останавливались в своем бесконечном пути сюда, пути к концу. Илай усмехнулся, поднес к губам запястье и прокусил. Слизал с губ собственную кровь, дурея от ее вкуса окончательно. Сила нахлынула приливной волной, иная, но настоящая. Он ощущал себя почти повелителем Крови, потому что ни знаков, ни арканов не требовала эта сила сегодня: лишь мысль, лишь погруженные в свежие ранки кончики пальцев — и пустые бурдюки исчезли, исчез мешок и тряпицы от еды, оставляя лишь пяток полных еще бутылок. Остальное — он знал — было уже в доме Алефа, переместилось послушное его воле. Сладкий металл на губах, жар и Тьма… Резкая боль привела в чувство, почти заставила протрезветь. Илай пошатнулся, но устоял, прижал ладонь к горящей от полученной оплеухи шее, обиженно развернулся к Алефу, но промолчал, вдруг — и это пугало, что «вдруг» — сознавая за что получил. — Не смей, sshes’se! — даже обидеться на оскорбление не получалось. — Слышишь меня? — Пошли плавать, княже, — тихо ответил он, прикрывая глаза. Сила, сила, сила… сила, будь она проклята! Жизнь, надежда, вечное искушение. Когда он сломается, когда не устоит? Когда рядом не будет князя Крови, чтобы привести его в чувство, когда эта жажда застит ему разум настолько, чтобы он потерял его вовсе и свалился в безумие? Мысли прыгали в голове, бились, не отпускали весь их недолгий путь до ближайшей речки. Илай натыкался на ветки, поминутно спотыкался, благо Гай с Алефом не давали свалиться и разбить лицо и локти в кровь. Илай облизывал губы, все еще чуя металлическую сладость, слабый привкус былого, и чувствовал, как тревожно вздрагивает при этом сила брата, почти угрожающе щерясь. Алеф догадывался, куда его несет, а может, и знал точно. Но он, как и сам Илай, ничего не мог сделать, только ловить за руку и напоминать о последствиях, что пугали все менее и менее. Было ли и вовсе чего бояться? В реку он, в итоге, чуть не вступил, задумавшись и отвлекшись, остановил Гай, вовремя ухвативший за шкирку, не оторвавшись даже от наполовину опустевшей бутылки, и каким-то чудом умудрившийся еще и засмеяться при этом. Или насмешливо забулькать? Илай закатил глаза и сел на берег, стягивая рубаху и распуская завязки на штанах. Недостаточно, видать, они выпили, раз в одежде он плавать еще не готов. Вспомнился предыдущий их визит сюда: они с Гаем в воде, насквозь промокшая тяжелая ткань, громкий смех, плеск и песни. А потом костер — вот прямо здесь, на берегу, на этом самом месте — и они, раздетые донага, пока одежда сушилась, чаровали амулет для Алефа, споря над видом кружева иллюзорных панталон. Образ встал перед глазами столь ярко, что он усмехнулся, довольно жмурясь. Отчего они не остановились тогда? Отчего не сбежали с земель Ордена в поисках свободного края, отчего не выиграли для себя долгие годы спокойной жизни? Зачем им встрялась эта глупая война? Ведь проще, много проще было уйти. Кто бы гнался за ними, за бегущими от сражений темными? Никто — осознал он, шагая в почти ледяную воду. Орден не интересовало происходящее за границами их земель, они и за лес-то выходили раз в год от силы. Отправляли для приличия несколько боевых троек против мирных темных, щипали окраинные деревни, где оттого и селились самые сильные во Тьме, и отступали — с трофеями или поджав хвосты — отступали, чтобы в следующий сезон вернуться. Чего им стоило просто уйти туда — и дальше, еще дальше? Повидать иные земли, иные страны. Найти себе и другим новый дом. Илай нырнул, погрузившись в воду с головой. Холод прояснял разум, успокаивал, утешал. Если б сейчас зима — было бы легче, наверное, но в мире царило лето, и жаркие лучи каждый проклятый день напоминали ему о пламени, в котором он сгорал. Сгорел. Чьи-то руки вцепились в предплечья, потянули наверх, он послушно всплыл, сам уцепился за Гая, откашливаясь, вдыхая, жадно хватая воздух ртом. Увлекся немного, да, бывает. Илай засмеялся, хлопнул непрошенного спасителя по плечу и отплыл, улегся на воду, глядя в небо и ничегошеньки в нем не видя. Сила Алефа исчезла, похоже, вампирский князь решил пренебречь водными забавами и бросил их тут вдвоем. Только на берегу остаточными кляксами темнела пара оставленных бутылок и плащ. Заботливый. Илай улыбнулся и перевернулся, подплыл ближе к другу и брату. Бывшему ли, настоящему ли? В лицо плеснуло тяжелыми каплями, он фыркнул и ударил по воде, окатывая — он надеялся — водопадом брызг в ответ. Искры сливались, синее к синему в безбрежной черноте, он не знал, получилось ли, но Гай рассмеялся тоже и в лицо плеснуло снова. И снова, и снова. Десяток-другой минут спустя Илай выбрался на берег, думая, что темным дичайшим образом не повезло с принцами и лордами — наглухо безумные они у них и впавшие в детство. Кто еще может увлеченно, по-пьяни, брызгаться ночью в реке? И ведь взрослые же люди… Ха, люди! Он ухмыльнулся в ворот накинутого на голое тело плаща, поерзал, устраиваясь поудобнее, ухватил за горлышко ближайшую бутыль, обтерев ладонь о плащ же, чтоб не скользила по оплетке. Гай — и не мерз будто — развел костер, но всплеск чужой силы на сей раз почти не задел. Опустился рядом, Илай поделился половиной плаща, подтолкнул к нему другую бутыль из оставленных заботливым братом, снова завернулся, как смог, приваливаясь к чужому, холодному и скользкому как он сам, боку и замер, греясь. Огонь не обжигал, и нежное тепло в кои-то веки не напоминало о белом пламени, только о другой ночи, о другом костре. Но о том же человеке. *** Стасу хотелось верить, что сие были лишь фантазии, лишь цветущая буйным цветом на здешней благодатной почве паранойя, но фигура сгоревшего мерещилась ему на диво постоянно. Не вблизи непосредственно, нет, больше нет. После того, самого первого, дня, после атаки Арнора — тоже первой, единственной и едва не ставшей последней вовсе — сгоревший маг к их темнице больше не подходил. Стас видел его меж деревьев: черной фигурой, прислонившейся к одному из стволов. Чувствовал на себе взгляд, почти обжигающий. Чувствовал его присутствие даже спиной, даже когда не мог разглядеть в вечерних тенях. Всегда меж деревьев, никогда ближе. Отчего он не подходил? Думалось, что Стас бы подошел. Сам. Не сдержался бы. Высказаться, поглумиться. Попытаться отомстить, возможно. Нет, решительно, если бы он был на месте темных — на месте сгоревшего — он бы подошел, а тот вот стоял в лесу поодаль, стоял и смотрел. Словно знал, что дрожь пробирает от этого взгляда, словно знал, что на спине выступает холодный пот. Может и знал? Наверное, вчерашний вечер оказался первым, когда Стас не углядел его фигуру меж стволов. Наверное, дню последующему и полагалось оказаться иным, на предыдущие не похожим, но этого — этого! — он все равно не ожидал. — Поговорим? — спросил Гай почти насмешливо, усевшись на землю едва ли в трех локтях от решетки и положив подле себя мешок с раскрытой горловиной. Мешок, в котором виднелась еда, не схожая с водянистой кашей, что им доставалась, и запечатанная бутыль. — Ты надеешься купить нас едой?! — возмущенно возопил в ответ Вальди, вскочив и ударившись о решетку макушкой, Стас поморщился, но не стал одергивать. Бесполезно. — Темная проклятая тварь, пусть все, кто тебе дорог… Гай лениво пальцем прочертил в воздухе полосу, и дурной племянник заткнулся на полуслове, подавился, закашлялся. Губы окрасились алым, а в памяти всплыла отчего-то ведьма, истинная темная тварь, которую Илай когда-то заставил замолчать совершенно так же. Безумные глаза, длинная рубаха и пряди едва ль не до земли. Сколь бы они тут не одичали, Гай ее не напоминал. — Убери, — потребовал Стас и кивнул на мешок. — Все равно не отдашь. — Повзрослел, — Гай хмыкнул. — Поумнел ли? Тонкая плеть Тьмы охватила мешок, затянула горло, швырнула оный в клеть. Железные прутья на миг пошли рябью, и мешок пролетел сквозь них, упав ровно у ног. Склоняться за ним, жадно хватать подачку Стас не стал, отступил на шаг и опустился на землю тоже, усаживаясь. Гай улыбнулся, пожал плечами. Когда их привели, он был в ярости, Стас помнил. Ярость сия пронизывала и растекалась по телу морозом, обещала долгую боль и скорую смерть. Сейчас — нет. В то, что Гай их простил — его простил — Стас не верил. Но той, всепоглощающей, убийственной ярости все равно не ощущал. Что изменилось? — Чего ты хочешь? — Соскучился по нашим беседам, — Гай ухмыльнулся, и Стас ухмыльнулся тоже. Едва ли в их беседах бывало больше трех фраз подряд. Все три, как правило, произносил Гай. Все три бывали приказами, кои ему, ученику, следовало исполнять, не споря. Стас больше не был его учеником. — Прискорбно. Нам не о чем говорить. — Я бы поспорил, — улыбка стала лишь шире. — Расскажи мне, Анастас, как и почему тебе надоело жить? — Мерзавец, — прохрипел Вальди. — Заткни щенка, — посоветовал Гай все еще улыбаясь и все еще зримо добродушно. — Он мне как память не дорог. — Неужто я дорог? — сорвалось с языка, прежде чем успел тот язык прикусить. Глаза Гая блеснули весельем, Стас мысленно проклял собственную несдержанность и кивнул проклятому племяннику, который уже набирал в грудь воздуха для новой тирады. — Вальди, сядь. — Но… — Сядь, ученик, — повторил он, подпустив в голос больше металла. Арнор, благо, тоже потянул юнца на землю за пояс, и тот, фыркнув упрямо, все ж таки уселся. Откуда только вылезло — это упрямство, эта горячность. Словно и не воспитывали. — Молодость, — умиленно почти произнес Гай, склонив набок голову. — Итак? — Что? — Как и почему тебе надоело жить, Анастас? — Стас непонимающе скривился, и тот подчеркнуто терпеливо вздохнул, подпер подбородок кулаком. — Ты, близ Черного леса и собственной персоной, о светлейший майстер с темным прошлым, — Стас скривился снова, но уже недовольно. Слишком часто повторяли они это, слишком часто. Рано или поздно, Арнор или Вальди не сдержат любопытства. Рано или поздно, кто-то из них спросит. И разве Гай не рад будет ответить? Разве не рад будет вампирский князь? — Что это, если не попытка убить себя? — продолжил Гай невозмутимо, словно не играл намеренно словами, словно не тащил на поверхность Тьму осторожными оговорками. — Ты бредишь. — Ой ли? — улыбка исчезла, по коже прокатился холодок, предвестник ярости, обещание боли. — Ты не мог не узнать его силу, Стас. И ты не ушел, не сбежал, бросив всех. Ты остался. Думал мы не придем? — Да, — недовольно откликнулся Стас, а Гай засмеялся, качая головой. — Что? — Серьезно? Врать темному? — смех оборвался. — Твоя ложь воняет выгребной ямой. Я спрошу снова, Стас: зачем ты пришел и почему остался? — Случайность, — ответил он еще более недовольно, и в этот раз Гай сощурился, но кивнул. — От начала и до конца, веришь? — А ты, светлый майстер Анастас? Ты веришь? Глаза напротив блестели. Не весельем, но торжеством. Осознанием победы. — Уходи, — сказал Анастас вместо ответа. Потому что — нет. Не верил. Не бывало таких случайностей. — Ну-ну, — Гай примиряюще поднял ладони. — Последний вопрос, мой высокомерный друг. Хотя нет, предпоследний. Обещаю, я велю заботиться о вас лучше, коль ты ответишь. — Твоя забота… — Честнее, чем твоя гордость, — Гай улыбнулся. — Не жалеешь себя, пожалей мальчишку. Хочешь, чтобы я вырывал ответы силой? — Спрашивай, — это не было слабостью, а может, Стас просто хотел в это верить. Сдаться сейчас, разве сие слабость? Спасти тех, кого он может спасти? Стоит ли десяток слов их жизней? Илай, подумалось вдруг, счел бы, что стоит. Или нет? — Вы шли вчетвером или нам ожидать сюрпризов? — Если ты думаешь, что за нами никто не придет, ты наивен. Орден не оставит нас неотмщенными, даже если ты вынесешь им наши головы на пиках, Гай, — имя не ободрало гортань, слетело легко и свободно. Стас так ненавидел его тогда, а сейчас отчего-то не получалось. — Вы доигрались, и ты напрасно ликуешь. Если не мы, то иные воины Света пройдут по этим проклятым землям огнем и мечом, и в этот раз никакие щиты никаких… — шею сдавило Тьмой, что удавкой, он захрипел, попытался подцепить чужое заклятье пальцами, но холодная нить ускользала и давила, давила, давила… — Испытай мое терпение снова, и мы узнаем, сколько боли ты можешь вытерпеть, прежде чем начать молить о смерти, — Гай поднялся, подошел к решетке вплотную. Стас думал Арнор кинется на него, к нему, но тот отшатнулся. Обтянутые кожей пальцы двинулись лениво, и удавка исчезла. — Ты меня понял? — Да, — вышло сиплым карканьем. — Мы шли вчетвером. — Умница, Анастас, — тонкие губы изогнулись в холодной улыбке. — Но ты опять врешь. Тьма в этот раз не появилась вдруг. В этот раз она обвивала шею медленно, подползая, что змея к уже оглушенной и полумертвой жертве. Неторопливо. Угрожающе. — Я не лгал, — быстро ответил Стас и отпрянул, словно это бы остановило заклятье, привязанное не к месту, но к жертве. — Я, Арнор, Освальд, Айрис. Что не так?! — последнее сорвалось почти криком, но Тьма замерла, остановилась, зависла обещанием боли, но не самой болью. — Лайн, — сказал Гай, и ладонь в кожаной перчатке легла на решетку, когда тот склонился вперед, пристально глядя в глаза. — Кто такой Лайн? — Случайность, — хрипло ответил Стас, выдержав этот взгляд. И Гай — засмеялся.