Баллада о любви

— Анастас, два боевика, — вампирский князь пожал плечами и поправился, — то есть светлый майстер, возможно, из высших, и два боевика, один из которых точно не подмастерье. Улов неплох, но ты правда думаешь, что возможны последствия? — Он… — Они всегда возможны, — перебил лорд Гай, снова не дав Айри закончить фразу. Импровизированный совет длился вот уже час, час же Айрис Астор безуспешно пытался раскрыть собеседникам глаза на некоторые немаловажные нюансы, но раз за разом терпел сокрушительное поражение перед чужим красноречием. — Брат, ты слишком подозрителен! — Послу… — А ты слишком беспечен, Алеф! — лорд встал и подошел к дереву, забарабанил пальцами по шершавой коре. — Как ни погляди, мы не готовы к войне. — Поним… — Гай, да на кой им… — Да заткнитесь вы уже и дайте ему сказать! — вдруг взорвался Лайн, Айри посмотрел на него с искренней благодарностью, а темные лорд и князь — неожиданно — со стыдом. — Некрасиво получилось… — М-да… — Айри, они органически неспособны к молчанию, — Лайн снова развалился на траве и закрыл глаза, ухмыляясь. — Говори уже, пока не поздно. — Да, я, собственно… — он смешался, сплетая и расплетая пальцы. Желаемое уточнение вдруг показалось глупым, не заслуживающим внимания, излишним. — Я просто… — Юноша, — иронию Айри ощутил и голосом, и силой, князь ее и не скрывал, в принципе. — Вы говорите уже, говорите. — А ты заткнись-заткнись, sshes’se. И не сбивай ребенка с мысли! — А ты… — Да, дайте вы сказать, в самом деле! — в сердцах крикнул Айри, и все замолчали, переглянулись, засмеялись; он и сам захихикал, представив со стороны, но взял себя в руки и все же продолжил. — В общем, он не светлый майстер. — Кто? — Анастас? — Чего? Слова были разными, а взгляды — одинаковыми. Недоуменными и скептическими, даже слепые глаза и бесцветное лицо выражали те же эмоции столь же ярко. Интересно, они были знакомы раньше, эти трое? — Да, Анастас, — Айри вздохнул, отгоняя неуместное сейчас любопытство. — Он не светлый майстер, господа. Он великий майстер Ордена Света Первозданного. — Ты шутишь? — Лайн приподнялся на локтях даже. — Я не шучу, его представили к Свету около сорока лет назад после кончины великого майстера Аскольда и… — договорить Айри помешал громовой хохот, Лайн аж по земле кулаком стучал, а князь с лордом смеялись в обнимку, срываясь на всхлипы и почти жалобные стоны. — Господа, — резюмировал последний, когда все более-менее успокоились и смогли смотреть друг на друга и на Айри, не срываясь в приступы неудержимого веселья. — Возможно нам конец, господа. Но видят Боги, это того стоило. — Великий… — придушенно прохрипел князь, и они снова расхохотались. Айри подумал, вспомнил рассказ лорда и присоединился. Эти затяжные вспышки смеха с редкими, выдавленными вполголоса и иногда незавершенными комментариями для совета, в коем Айрис Астор отчего-то оказался участником, обратились завершающим аккордом: князь унесся невесть куда следом за проходившим мимо вампиром из своих, Гая увела серьезная женщина в возрасте, втолковывая нечто на повышенных тонах и активно жестикулируя, а самого Айри подхватил под локоть Лайн и потащил за собой. Ближайшие дворы они не прошли — пролетели, замедлился тот только на третьем или четвертом по счету повороте, потом замер, словно раздумывая, и пошел спокойным уже шагом на звон стали в отдалении. И Айри, сам не зная зачем, все же пошел следом. Звон нарастал, чаще и громче Айри слышал песнь клинков, к которой присоединялись уже и выкрики, и звуки ударов и падений. Еще — иные звуки, схожие больше с треском стонущих под топором дров. Он глянул на Лайна искоса, но тот смотрел в сторону, боле не улыбаясь, и Айри не стал спрашивать. Знал бы, что осталось им с десяток шагов от силы, не стал бы и задумываться. Деревья расступились — как всегда в этом лесу — вдруг. Расступились раскрывающимися вратами, и взору Айри предстало нечто, чему он (привычно уже) не знал названия, но готов был оное придумать. Тренировочная площадка, наверное, как иначе-то? Изрубленные чурбаки, набитые соломой ростовые куклы по бокам — и ровная, присыпанная сухой и свежей травой вперемешку площадка в середине, очерченная невысоким, в три пальца, грубо сработанным ограждением. На деревьях в отдалении виднелись мишени для лучников, расстояние до которых отмеряли сработанные как ограждение, но не вкопанные в землю, а лишь лежащие на ней блоки. Двое вампиров перетаскивали один, третий — махал руками и требовал не класть, где придется, а отнести еще дальше. Ну, или Айри так поняли, кричал воин князя, ожидаемо, не на людском. Хотя, может и на людском. Да только вампир кричал вдалеке, а иные и ближе: мужчины, женщины, дети — откуда только тут столько? Айри думал, они просто живут, видел лес, как город, пусть и темный город, непривычный. Но вот же, собрались здесь. Не на вече, не на праздник. Не один и не два человека — множество. Не полюбоваться на искусство воинов, но с мечами и луками, с кинжалами и топорами в руках. Смотрели вообще немногие, а те, кто смотрел — молчали. Но большая часть не смотреть пришли, совсем нет. Сходились в рукопашной, стреляли, отрабатывали на куклах и бревнах удары. Двое в центре, на той самой, отгороженной площадке — не вампиров, людей — рубились на прямых мечах. Полуторниках, как вдруг вспомнилось, если верно вспомнилось, конечно. Сосредоточенно рубились, увлеченно. Айри покосился на Лайна, тот с закрытыми глазами слушал бой, блаженно улыбаясь. Блаженно и немного печально. Хотел туда, наверное, тоже так хотел. Айри вспомнилась их схватка с Арнором, короткая и незавершенная, хищная улыбка Лайна, перекинутый в левую руку клинок… «Потанцуем?» — Со мной — кто? — услышал он тем же голосом и вздрогнул. Лайн стоял уже посреди площадки с тонким прямым мечом, губы кривила рассеянная улыбка, пальцы сжимали и оглаживали рукоять. А люди шептались, переглядывались, не выходили. Жалели. Стало вдруг почти больно, за него больно. Из-за него. Было ли больно самому Лайну? — Станцуем? — донеслось из-за спины. Обернуться Айри не успел — вампир оказался перед ним раньше даже, чем договорил. Высокий, стройный, быстрый. И клинок в руках его казался длиннее, чем у Лайна, и движения виделись увереннее. «Не надо», — хотел попросить Айри, но молчал, молчал и смотрел, как стоят они друг против друга, покачиваясь, как начинают двигаться, мягкой, кошачьей походкой. Вперед и в сторону, в сторону, в сторону. Айри моргнул лишь от залетевшей с порывом ветра в глаз пылинки, как вдруг они сорвались с места, но обменялись лишь парой ударов и опять разошлись, кружась. Бывало, он смотрел за тренировками бойцов в Академии Ордена, смотрел, и как Арнор натаскивал Вальди в пути, но никогда не видел такого. Этот бой отличался от всего привычного, отличался от всего. Казался иным, неправильным. Очередная серия ударов — и Лайн отшатнулся в последний момент, едва не получив разрез на рубахе, оскалился, зашипел оскорбленной в лучших чувствах кошкой. Айри улыбнулся даже возникшему в мыслях образу, но смешок Лайна стер улыбку с лица. Тот не улыбался тоже. Не улыбался и не улыбнулся, даже смеясь. Расправил плечи, крутанул головой до хруста в шее и кинулся вперед. В этот раз Айри уже не мог различить ударов, лишь слышал частый звон, видел мечущиеся по площадке черные тени, пока не замерли они в центре, там же, где начинали, но не поодаль друг от друга, а вплотную. Ну, как вплотную: вампир лежал на земле, а Лайн стоял, почти касаясь острием клинка его шеи. Стоял и смеялся. Улыбаясь в этот раз. — Неплох, — он протянул руку, помогая противнику встать. — И ты, брат. Лайн улыбнулся снова, хлопнул его по плечу и отвернулся, протянув меч рукоятью разинувшему рот парню у ближнего чурбака. Вот что пропустил Айри, вот что произошло, когда он их с Арнором вспоминал. Одолжил клинок у сердобольного мальчишки и пошел развлекаться. Айри глянул на Лайна почти неодобрительно, но всерьез и вслух стыдить не стал. К чему? Да, не верилось никому — и самому Айри тоже — что можно вот таким вот что-то уметь, что-то делать, а не жалеть себя и упиваться отчаянием. Не верилось никому, что седой и сгоревший еще помнил с какой стороны браться за клинок, не верилось, что встанет против кого в бою. Но — разве его в том вина? Вспомнились вдруг собственные страдания по ущербной силе, по необходимости исцелять, врать, слушать и подчиняться. Стало почти стыдно, а жаром прилившей крови ожгло щеки. Вот здесь и не свалить ни на кого. Никто ведь не заставлял, все сам. Сам боялся смерти, сам лгал, исцелял тоже сам, своей волей. Мог сбежать, прятаться скрываться, мог, но выбрал иное. Его выбор, его же и доля, как и у Лайна, но тот отчего-то смирился с последствиями и шагает дальше, пусть и спотыкаясь, а он… — Мастер! — дернули за рукав, Айри встрепенулся, поднял голову. Мужик напротив оказался незнакомым совершенно, но колоритным весьма и весьма: нормальный такой деревенский мужик с кулаком почти с добрых полголовы Айри, в длинной рубахе навыпуск, босой и полуседой. А еще смущенный, и смущение это смотрелось на простоватом лице столь неорганично, что Айри едва не засмеялся в это самое лицо. — Да, господин? Я могу чем-то помочь вам? — Э-это… — проблеял мужик неуверенно и замолчал, жалобно переводя взгляд с целителя на Лайна, жадно глотавшего воду из поднесенной кем-то кружки. Лайн утер губы, откашлялся, улыбнулся широко: — Не смущайся, отец. Что ты хотел? Мужик облегченно вздохнул и стянул с головы перехватывающую волосы повязку, смял ее в ладонях, поковырял ногой землю, но все же заговорил: — Так это, мастера целителя бы, ежли можно. Есть у нас люди, мда… — он замялся на миг. — Мастер бы посмотрел, ежли можно, а мы уж отблагодарим, да. — Пойдешь, Айри? — А? Ровным счетом ничего не понимал Айрис Астор в этот момент. То есть слова — слова были правильными, знакомыми, известными, но смысл ускользал от его сознания, бился в висках отголосками тупой и тянущей боли. Так не могло быть. Просто не могло. Никто не спрашивает целителей, никого не волнуют их желания или нежелания. Он же рожден для этого, к чему? — Да, — Айри еще и кивнул для верности, подтверждая, — разумеется. Лайн схватил его за руку, прежде чем он успел сделать хоть шаг вперед. — Ты не понял, Айри. Только если ты хочешь. — Я… — жалобный вскрик, тихий стон дрожал в горле, но не срывался. — Хочу, конечно. Я же целитель, Лайн, я… — Айри, — он улыбнулся, отпуская предплечье, сплел пальцы в замок, потянулся. — Грань силы, сама сила не выбирает хозяина. Если ты не хочешь исцелять, ни один из живущих здесь не принудит тебя. Пойдешь? — Да. Согласие прозвучало неожиданно твердо, мужик разулыбался и жестом пригласил следовать за собой. Айри послушно зашагал, глядя в землю, и не смел поднимать глаз до самой избы, просторной и светлой, до трех людей в ней, смотрящих на него с надеждой и спокойной радостью. Не в первый раз, не во второй и даже не в третий он исцелял, но впервые не чувствовал висящего над шеей топора, впервые не приходило равнодушие, не давил камнем на грудь неизбывный и вечный долг. Сколько недель провели они уже здесь, в Черном лесу? Две, три, больше? Айри совершенно потерялся во времени, но это и не имело значения — просто вот только в голову пришло, что ни разу же за эти дни не попадались ему люди, болеющие и страдающие, не приходили жаждущие излечения, не смотрел никто с восторженной брезгливостью. Сколько недель, а только сегодня нашел его этот мужик, нашел и обратился с надеждой, но готовый к отказу. И просиял по-настоящему, когда целитель согласился исцелять, глядел вот теперь тепло и восторженно. Как будто верил в него. Как будто — он был. Отпустив девочку с неверно сросшейся ногой и будучи вознагражденным влажным и быстрым поцелуем в щеку, он уверился в этом. И в существовании своем для них: не как целителя, но как человека, и в их к этому человеку-Айри непривычной приязни. Простуду мальчишки на крыльях этого ощущения он и не заметил вовсе, а вот с третьим мужчиной все оказалось сложнее. Айри ощущал грудную болезнь черными отростками, идущими от сердца, но подцепить отросток, извлечь его, вернуть естественный ток крови не удавалось. Он попытался, раз, другой, третий. Потом зашел с другой стороны, укрепляя сердце, мужчина задышал ровнее, улыбнулся довольно, но Айри нахмурился и не дал ему встать. Черные отростки, более похожие на корни, как показалось, зашевелились, сплетаясь плотнее. Словно эта болезнь была живой, словно снова отвоевывала она свое, медленно убивая мужчину, очень медленно, очень аккуратно, очень мучительно. Узловатые, испещренные следами шрамов пальцы легли поверх его, Айри обернулся, но глаза Лайна оказались плотно закрыты. Если и смотрел сейчас он, то не ими. — Отец! — голос Лайна, неожиданно холодный, ожег и заставил вздрогнуть. — Найди лорда Гая, отец, скажи Лайн просит прийти. Мужик кивнул и ушел быстрым шагом, только дверь скрипнула дважды, отворяясь и затворяясь, а Лайн продолжил задумчиво ощупывать широкую грудь, прослеживая пальцами черные корни, которые Айри с трудом удавалось различить. Лайн же скользил по ним безошибочно, на миг замер, словно пытаясь подцепить один, но отнял ладонь раньше, чем он успел изумиться или ужаснуться. — Не рискну, брат, — почти извиняясь сказал Лайн больному. — Подожди немного. Мужчина кивнул, Лайн улыбнулся, усаживаясь на пол рядом с лавкой и насвистывая себе под нос что-то смутно знакомое и мелодичное. Напоминало песню, которую он играл лорду на той поляне, но нет, не она. Наверное, если бы ждать пришлось дольше, Айри решился бы спросить, но вернулся мужик вместе с лордом — и четверти часа не прошло. А говорят еще, Черный лес невообразимо велик. — Что тут? — По твоей части, — Лайн улыбнулся, качнул головой в сторону больного. — Пламенем или тленом, целитель тут не поможет. Лорд нахмурился, подошел ближе и совершенно так же проследил пальцами отростки, негромко ругаясь себе под нос. — Как же это мы? — пробормотал он, а мигом спустя виски Айри пронзила резкая боль. Из-под пальцев лорда расходилось пламя, черное, не опаляющее ни кожу, ни даже одежду больного мужчины, но корни в нем, отростки, идущие от его сердца, корчились и растворялись, умирая. Тьма поглощала их, Тьма — Айри не мог поверить глазам своим — исцеляла. Невозможное, невообразимое — и вот. Бывает, бывает и так. Пламя исчезло, лорд убрал руку и улыбнулся: — Теперь можешь идти, — мужчина радостно закивал, вскочил со скамьи и шустро скрылся за дверью, а Айри все не мог уложить в себе это новое знание. — Лайн? — А? — тот повернул голову, не двинувшись с места. — Темное проклятие? — Ну, да. Я не понял, право, зачем тут целитель. Совсем плохие стали, на светлых сваливать? — он ехидно улыбнулся, Айри вздрогнул от по-змеиному изогнувшихся губ, насмешливого прищура. — Или в темном лесу кончились темные маги? — Как видишь, остались, — лорд вернул улыбку, и Айри вздрогнул снова от того, насколько они были сейчас похожи. — Кто ты такой, Лайн? — Менестрель, — Лайн улыбнулся шире, по-настоящему, почти по-доброму. — Кем ты был, Лайн? — Кем был… — Лайн запнулся, усмехнулся себе под нос едва слышно, едва различимо, поднялся и прошел к двери, по дороге хлопнув лорда по плечу. Тот отчего-то не остановил его, лишь проводил задумчивым, оценивающим взглядом. — Кем был — того уже нет, мой лорд. Скрипнула закрывающаяся дверь, лорд ухмыльнулся ей, насмешливо, почти удовлетворенно. — Лайн, — крикнул он и дождался ответного восклицания с улицы. — Спасибо! Снаружи засмеялись, лорд засмеялся в ответ, и Айрис Астор засмеялся тоже, обмирая почти от ужаса и восторга, от близости совсем иной, незнакомой и непривычной ему силы, от азарта и чего-то темного, чему он не знал названия, в глубине чужих глаз. Тьма — могла исцелять. Убивать, подумалось вдруг, Тьма умела не хуже. *** Менестрель улыбался и убегал, чтобы улыбнуться и убежать снова, ускользая от Гая, что молодой и на диво разумный лис от старой задыхающейся гончей. Сравнение не льстило, с учетом отсутствия у менестреля сил — не льстило вдвойне, но собственному решению до поры не торопиться Гай не изменял. Молодых и непуганых приманивали на еду — эту науку он еще помнил. Помнил и как соорудить клеть, коей должно незаметно опуститься на потерявшего бдительность зверя сверху. Лайн бдительности не терял. — Ушел он, дядь, — Тильда развела руками и обиженно почти надула губы. — Вот поутру и ушел, едва рассвело. Я встала только, да он и завтрак ждать не стал, сказал краюхи с ужина хватит… — Я понял, — перебил он и мотнул головой в сторону домов. — Туда пошел? Тильда только пожала плечами, раскрыла рот, но тут же выругалась и метнулась обратно в дом. Судя по грохоту, забыла про оставленный в печи горшок. Судя по запаху, вспомнила все же ко времени. Гай улыбнулся и сбежал прежде, чем гостеприимная на диво девчонка успела зазвать на обед, обещающий плавно перетечь в ужин. Тропа стелилась под ноги сама, иногда думалось, ткалась под ногами. Вела кругами, правда, и престранными. Словно прятался сгоревший менестрель по кустам, задерживаясь у мест ничем не примечательных и не памятных, кроме разве что раскидистого древа с видом на полянку, где белел заколдованный ствол и лютня на оном. Лютня лежала на месте, выглядя нетронутой. Подходить к ней, проверять — Гаю не хотелось. От древа и поляны потянуло, как ни странно, не к полю. Наоборот, обратно в сторону домов, мимо кузнеца и травников, к ристалищу, сооруженному Алефом и его воинами. И снова: к ристалищу — не на него. Сколько здесь простоял сгоревший, как стоял теперь сам Гай, слушая звон чужих клинков и не решаясь выйти? Не решаясь или не желая? Лоркан, посмеиваясь, рассказывал Алефу за ужином, как менестрель победил Сильфа в схватке. «Он не ожидал», — с жалостью почти махнул рукой воин, завершая рассказ, пока брат смеялся. Гай тогда смеялся тоже, но запомнил. Бывший темный, сгоревший и слепой, владел клинком достаточно, чтобы удивить вампира. Это стоило запомнить. Стоило. Надежда тут ни при чем. Он и не надеялся, по правде говоря, и уже не помнил даже, когда перестал. Но, говоря не менее откровенно, менестрель был интересным. Странным. Стас не знал кто он и откуда, не знал и мальчишка-целитель. История про Крайр могла обмануть светлых, но не выдерживала никакой критики теперь. Вернее всего, сгоревший темный намекнул так на лес, иносказательно намекнул. Вернее всего, едва сдержал желание перерезать орденцам глотки на месте. Наверное, действительно застал войну, наверное, выжил после боя. Вот только — Гай его не помнил. Ладно, нет. Он отодвинул едва не хлестнувшую по лицу ветвь, перешагнул ручеек и пошел в гору. На холме за деревьями обучали уже не юных, но еще не заматеревших магов. Там же, судя по холодной тянущей пустоте обретался Лайн. Гай усмехнулся, потер шею и замедлил шаг, ступая тише и осторожнее. Он не помнил Лайна — как бы ни звали его тогда — но нельзя и сказать, что он помнил всех. Боги, да и среди тех, кто выжил и остался с ними (а выходило, были и иные), он знал-то едва ли треть, с остальными знакомился на ходу, а иногда и на похоронах. Пытался сказать доброе слово и сознавал, что не помнил имени. В общем-то, выходило, ничего странного в том, что он не узнавал менестреля, не было, и вместе с тем — странным было все. Все. Презабавнейшая картина, открывшаяся, едва он достиг вершины холма, странностей лишь добавила. Лайн пах кровью и смертью, плащом нес шлейф той же густой и непроницаемо черной силы, что сочилась некогда из Сирина и Маи, и Гай замер даже на минуту, медленно моргая и силясь избавиться от образа черных кос, змеящихся по спине. Тем более, что кос у менестреля не было, а неровно срезанные седые пряди, стянутые в низкий хвост кожаным шнурком, не тревожил даже ветер, словно бы огибающий его стороной. Ни кос, ни доспехов, но сила — сила была той же. Сила — и что-то еще, чему Гай не мог подобрать определения. Может, поза. Может, обманчиво расслабленная спина. Может, размеренный, напевный ритм речи, что околдовывал, но не усыплял, а отчего-то заставлял вслушиваться в каждое слово. — Чувства влияют на окрас силы, — Лайн склонился над лежащим на земле юношей и повел по голой груди первую, расходящуюся кровавыми потеками черту. Кто-то резко выдохнул (не лежащий), а Гай кивнул, хоть его еще и не видели, и улыбнулся, любуясь отточенностью чужих движений. — Боль влияет на окрас силы. Длительность и интенсивность боли влияют на окрас силы. Что еще? Юноша под его кинжалом запищал, прочие молчали, глядя испуганно и зачарованно. — Добрая воля, — прошептал Гай едва слышно, но Лайн рывком обернулся, моргнул, а потом прикрыл расширившиеся будто на миг глаза и кивнул, отворачиваясь снова. — Как верно подсказывают вам, на окрас и количество силы более всего влияет добрая воля жертвы. Один из недорослей засмеялся нервно и недоверчиво: — Как так, мастер? Нешто кто ляжет под нож своей волей? — Боги Темные, ученик, научитесь сперва говорить, — Лайн скривился, вздохнул, вложил кинжал в закрепленные на бедре ножны и помог избранному на сегодня жертвой встать. — Разумеется, ложатся, ученик. Свои же и ложатся. Все на сегодня, вы меня утомили. Ученики разбежались мигом, а Гай остался, задумчиво и недоверчиво почти глядя на улегшегося прямо на землю, ровно там, куда пролилась кровь, и, похоже, в самом деле собирающегося спать, Лайна. Тот приоткрыл один глаз, насмешливо оскалился, но промолчал. Странный. — Я никогда не задумывался, — Гай подошел ближе. Так, что заметил: на пальцах сгоревшего остались пятна крови, еще влажные, но уже подсыхающие. Когда успел? Грудь юнца он вроде бы не трогал… — Свет и Тьма настолько похожи по сути своей? — Две грани силы, как говорят иные мудрецы, — Лайн улыбнулся, перекатил по земле головой, но не открыл глаза. Странно знакомо, только вспомнить, кто так делал не получалось. Сирин? — Лишь вы вспомнили про добрую волю, мой лорд, это впечатляет. — Высокие чувства и добрая воля — все, что заботит Свет, — откликнулся Гай глуховато, вспоминая прошлое и не желая его вспоминать одновременно. — Цели же и боль остаются за гранью. Смех Лайна отчего-то не стал для него неожиданностью. — Ты в корне неправ, лорд, — он улыбнулся, сел, ладонью приглаживая растрепавшиеся волосы. — Поверь тому, кто на алтаре лежал чаще, чем ты даже думал о том, чтобы кого-то туда положить. Стихия смотрит не в цели, и не в боль. Стихия смотрит в чистоту помыслов, если пожелаешь. И жертвы, и того, кто ее приносит. — То есть, если я разложу тебя на алтаре… — Лайн насмешливо вскинул бровь, Гай на миг осекся, но усмехнулся и махнул рукой. — Шут. Ты меня понял. Так вот: если я сделаю это… — брови не двигались, но Гай все равно рассмеялся и махнул рукой снова. — А, проклятье! Забудь. — Если ты решишь принести меня в жертву на алтаре стихии, — нейтрально сформулировал улыбающийся менестель, открыв бесцветные и незрячие глаза. — Вопрос-то в чем, мой лорд? — То стихия будет оценивать благородство не помыслов моих даже, но меня самого? — Близко к тому, — Лайн улыбнулся шире. — Никогда не пробовал? — Не приходилось. Алеф всегда успевал раньше. Прозвучало почти досадливо, и Лайн рассмеялся, прижавшись к траве щекой. Каким он был, когда был в силе? Кем он был. Кем, не каким. — Ты понял правильно, в любом случае. Она будет смотреть тебе в душу, а если я разденусь и лягу добровольно, — Лайн невинно хлопнул ресницами, — то и в мою тоже. — Ну, то есть, по взаимному согласию… — Лайн фыркнул, Гай, не выдержав подобающего пафоса, расхохотался, не окончив фразы. — По взаимному согласию, мой лорд, — отсмеявшись и поднявшись с земли, произнес Лайн, отряхивая плащ, — все всегда получается лучше. Произнес — и сбежал, прежде чем Гай успел ответить. С улыбкой, как и всегда. Гай улыбнулся тоже, и улыбался до вечера, вспоминая насмешливое «если я разденусь и лягу добровольно». Стоило, наверное, дойти до Литы и у нее же и остаться, но ленивый жар вечноголодной Тьмы, растекающийся по телу, в этот раз отчего-то не требовал немедленного утоления. Он удовлетворялся тенью сгоревшего менестреля, что вечно был где-то недалеко, но никогда — рядом. Гай не смотрел на него украдкой, не хотел говорящих смешков воинов Алефа, но смотрел открыто. Тот, словно чувствовал взгляд, раз за разом ускользал. И раз за разом возвращался. Не Сирин. Сирин давно мертв. Не Аскольд — Аскольд мертв тоже. Кто же? Кто? Богам лишь известно, почему, но он был уверен, что увидит во сне бой или мирные дни, его предварявшие. Был уверен — и ошибся в каждом из предположений. Заснул, правда, едва коснулся головой подушки, но перед закрытыми глазами не ожил сияющий под солнцем лес или тревожное пламя костров, не проступили из небытия тела и пламя Света. Нет. Он видел ночь, и листва шелестела едва слышно, тревожно, а Алеф смотрел на него. Смотрел без улыбки, без морщинок вокруг запавших глаз. Смотрел и молчал. И Гай-из-сна помнил, что сказал, до боли хорошо. Помнил — и не ждал, что Алеф ответит, потому что не собирался спрашивать. Гай-из-сна хотел ударить его снова, хотел закричать, хотел сказать: «Сирин мертв. Они все мертвы, понимаешь?» — но молчал тоже, сглатывая каждое из непроизнесенных слов со слюной, отдающей кровью на вкус. Своя — не пьянила. Хотелось умереть. Наверное, Алеф почувствовал это или увидел в его глазах, потому что улыбнулся вдруг скупо и печально, перекатился с пятки на носок и обратно, чудом не упав, заставив усмехнуться, пусть и невесело, самого Гая, улыбнулся снова и сказал: — Он хотел, чтобы ты жил. Так много слов Гай мог сказать ему в ответ. — Я знаю, — сказал Гай и тяжело поднялся с земли, едва ли не кряхтя. Алеф из прошлого — еще более прошлого «прошлого» — не удержался бы от шутки, взорвался бы смехом, стегнул бы по спине плетью слабенького кровавого аркана, завязывая драку, ненастоящую, в четверть силы. Алеф из прошлого догнал бы и повис на плечах, затащил в дом сам и жестом ярмарочного циркача извлек из пустоты оплетенную бутыль одуряюще пахнущего вина. Но прошлое осталось в прошлом, кровь ушла в землю, Илай, Сирин и Маи были мертвы, а Алеф ничего не сделал. Гулко хлопнувшая за спиной дверь просто поставила в этом точку. Гай проснулся с этим хлопком, проснулся, ощущая собственные глаза как никогда сухими, а тело как никогда тяжелым. Дурные сны. Вечное его проклятие. Стоило действительно пойти к Лите, стоило остаться у костров с воинами Алефа, любиться или биться до утра, а не надеяться на несколько часов абсолютного счастья или абсолютной же боли. Тем более, что ни того ни другого не досталось. Отчего только постоянно вспоминалось возвращение Алефа? Отчего только вернулся Алеф, спросил он себя, щедро плеснув вина в деревянную кружку, скривился от собственной мысли и осушил налитое в один глоток. Налил снова, покачал в ладонях, глядя на темные потеки на потемневшем же дереве. «На черном плаще, — пел когда-то Сирин, — совершенно не видно крови». Кажется, на этом баллада и заканчивалась, а может, было что-то еще, просто Гай не помнил. Просто это было слишком давно. Если б чудом выжил Кайл или кто-то из иных, оказавшихся темными и пришедших к ним орденцев, если б выжил, дожил и вернулся сейчас сюда, узнал бы он их? Или смотрел бы, как на сгоревшего, смотрел и гадал — кто ты? Наверное, потому Алеф и вспоминался. Наверное. В дверь поскреблись. Неуверенно, будто не желая, чтобы он услышал. Алеф стучал иначе, Вихрь, коль жаждал внимания хозяина, предпочитал ржать громовыми раскатами, сунув морду в окно, так что Гай вздохнул, осушил кружку снова и пошел открывать. На самом деле, за дверью он ожидал увидеть кого угодно, от Литы до Айри, от старейшего мага до юного заблудшего детеныша из последних пришлых. Кого угодно, но не Лайна. — Прости, — сказал менестрель после долгого молчания и отступил на шаг, словно собираясь уходить, — я думал, ты спишь. Гай поймал его за рукав и вцепился в предплечье прежде, чем тот успел вывернуться. Сам не зная, зачем. Наверное, подумалось вдруг, потому что он не должен был убегать вот так. Не улыбаясь. — Дурные сны, — вышло хрипло. Гай кашлянул и потянул пойманную конечность к себе вместе со всем Лайном, разумеется. — Вина? Лайн неопределенно мотнул головой, не отказываясь явно, но и не соглашаясь. В дом зашел, впрочем, оперся о стол бедром даже, оглядываясь, словно по привычке, а после крепко зажмурив глаза. Сколь давно он сгорел? Логика говорила, если в бою, то привыкнуть к собственной слепоте должен был уже десятилетия назад. Или тогда пострадал лишь, а дожег себя позднее в ином месте и при иных обстоятельствах? Или было что-то еще, чего Гай не понимал? Наполненную до половины кружку он вложил в чужие ладони, Лайн благодарно и слабо улыбнулся, прикладываясь к оной тут же. Переборщил с наклоном, и тонкая темная струйка побежала от угла губ к подбородку, закапала на рубаху. На черной ткани да в темноте Гай даже не мог разглядеть влажного пятна, но знал — оно там было. Не знал лишь, почему об этом думал. — Спасибо, — пробормотал Лайн меж глотками, Гай кивнул и долил в собственную кружку, но пить не стал, взял в руки, взбалтывая вино, глядя почти рассеянно в порожденный им темный водоворот. — Я не знаю, зачем пришел, — признался сгоревший после долгой паузы, неловко заправив за ухо выбившуюся седую прядь. Открывшийся шрам в тенях показался свежей, рваной и влажно блестящей раной. «Я знаю», — едва не ответил ему Гай, но споткнулся об эту рану взглядом, потом зацепился за темную каплю, собравшуюся на подбородке, потом все ж разглядел пятно на рубахе, черное на черном, почти незаметное. Как кровь. — Все мертвы, — сказал Гай Алефу из сна и Лайну из реальности одновременно, и тот вздрогнул, опустил глаза, а узловатые и неровные пальцы, охватывающие чашку, напряглись и показались еще более белыми и еще более переломанными, чем обычно. — Зачем ты вернулся, менестрель Лайн? Чашка опустилась на стол с глухим стуком, сгоревший выпрямился, бесцветные губы скривились в подобии улыбки. Натянутой и болезненной, изукрашенной темным винным налетом, что потеками подсохшей крови. Натянутым и болезненным сгоревший выглядел весь, но шел к двери ровно, не шатаясь, не замирая, не оборачиваясь. Дверь шаркнула по крыльцу давно и хорошо знакомым звуком, Гай ждал шагов и новой натужной песни закрывающейся уже двери, но их не было. Только дыхание, размеренное и нарочито спокойное — Разве я уходил? — спросил Лайн. Непонятно спросил, Гай обернулся даже, потому что прозвучало безумно, неправильно от начала и до конца. Что значит — не уходил? Как он мог не уйти, но вернуться? О чем это? Поэтому он обернулся, готовый спрашивать, готовый едва ли не выбивать ответ из сгоревшего менестреля, готовый угрожать и требовать, готовый на что угодно, потому что все были мертвы, а они — они нет. Он обернулся, но крыльцо оказалось совершенно пустым, только звезды подмигивали из проема оставшейся открытой двери. Безнадежно далекие и невозможно яркие. Такие недостижимые звезды.