Баллада о любви

Стоило остаться, это он и без того знал. Стоило солгать со всей придворной вдохновенностью, коей он некогда обладал, стоило сказать правду, стоило сказать хоть что. Он не должен был убегать и не должен был оскорбляться. Не на эти слова, особенно — не на эти слова из этих уст. У Гая было право спрашивать. Если не лгать себе, разве из них двоих оскорбляться должен был не Гай? Илай облизнул пересохшие губы и пошел дальше, еще дальше, туда, где — он помнил — бил родник, источник полноводного ручейка, в котором они с Сирином умывались после поединков. Стоило остаться, а если не остаться, то вернуться поутру, если не к Гаю, то хоть к Тильде. Не стоило убегать, но он бродил по лесу третий день и надеялся лишь, что брат клыкастый удержит брата человеческого и юного целителя от поисков. Илай не хотел, чтобы его находили. Не хотел возвращаться. Не хотел смотреть на Гая — и не видеть его. Идти по лесу — и не ощущать, как откликается он малейшей мысли. Держать клинок — и чувствовать его вес, а не позабытую уже пьянящую легкость. Илай хотел быть собой, снова, но вот это — оставалось недоступным совершенно. «Зачем ты вернулся»? — спросил Гай, но Илай не знал даже, как ушел. Не помнил, как сгорел, не понимал, отчего не умер. Тьма скользила вокруг, касаясь краем, но не маня за собой. Кровь — та звала. Отчаянно и насмешливо, обещая и соблазняя. Иногда он и впрямь хотел согласиться. Может, и стоило. Зачем он вернулся… а зачем пришел в первый раз? Судьба, случай, нечаянное везение или тяжкий рок. Он не выбирал — ни тогда ни теперь. Но разве он хотел? Родник — чуть заметное скопище голубых искр посреди зеленых и коричневых — Илай едва не пропустил. Помогла привычка, ноги привели сами, надо было лишь не мешать, а он и не мешал, увлеченный безрадостными раздумьями и жалостью к себе. От холодной воды сперва свело пальцы, потом заломило зубы, но он все равно пил, пока последний глоток не встал в горле комом. Хотелось плакать — но это всегда хотелось. Зачем он вернулся, и правда. Стоило остаться. Не с Гаем только — в горных деревнях. Превратиться из темного принца в слепого ведьмака из тех, к кому приходят за любовными эликсирами, зельями для изгнания плода, да переломы заговаривать. Искал бы руды, слушал пересказы последних вестей из мира большого и не помнил, не вспоминал, кем он был. Кем был — верно он сказал тогда — того давно уже нет. Что спасло его там, на поле? Чья воля, чья жертва? Кого славить и проклинать каждую ночь и каждое утро? Илай не знал ответа, все еще не знал, и это больно царапало внутри. И впрямь почти до злых слез, до отчаянного и безысходного воя в небеса. Он думал, хоть и сам себе в том не признавался, что Гай. Что брат все-таки не ушел, а подарил ему — вот такую убогую — вечность. Но Гай оказался жив. И Алеф тоже. Других, на такое способных, Илай либо не знал — либо они погибли раньше. Сирин, Маи, Аскольд… — Подари им легкое посмертие, мать, — шепнул Илай себе под нос и полоснул стальным клинком по запястью. Не заколдованным — обычным. Зная, что рана не затянется так просто, но и не желая, чтобы она затягивалась. Кровь плеснула на землю, он чувствовал каждую каплю, чувствовал отклик иных, пролитых прежде, чувствовал жалящую боль. Запястье Илай туго перетянул оторванной от прохудившегося плаща тканью, та быстро набрякла от крови, но — лучше, чем ничего. Он покрутил ладонью: болело терпимо. Даже движение почти не сковывало. Боги, будто ему здесь что грозило… «Хочешь?» — шепнула Кровь непривычно весело и кольнула в другое плечо, словно указывая сторону. Вот в этот раз идти не стоило, а он пошел. Быть может, он всегда делал то, что не следовало. Быть может, сам во всем виноват. Свет ожег лицо на втором десятке шагов, Илай улыбнулся, замедляясь, ускользая в переплетение искр, что явно были деревьями и кустами, сросшимися удачно густо. Зрения не доставало, но вонзать жертвенный клинок в собственное сердце, надеясь, что Великая позволит хоть на миг увидеть мир, стал бы разве что полный и неисправимый кретин. Коим он — пока — не являлся. Мысль сия породила улыбку, улыбаясь, он и рассматривал скопления светлых искр в форме человеческих тел. Искр, могущих быть лишь магами Ордена. Повезло. Илай улыбнулся снова, зубами и непострадавшей рукой размотал тряпицу, бережно сунув ее, пропитанную кровью, за пазуху. Потом улыбнулся еще шире и погрузил в так до конца и не затянувшуюся рану кончики пальцев. Руку — правую между прочим — прошило болью до самого плеча, но он не вздрогнул и не вскрикнул, стиснул зубы и стал рисовать кровью на ближайшем стволе. Боль возвращалась всякий раз, когда кровь высыхала, и он повторял. К концу — мутило уже откровенно, но узор аркана замкнулся. Потеплел, кольнул прижатую к центру левую ладонь. «Не смей, sshes’se». Но что еще делать, когда нет ничего, кроме крови? Горячая струйка стекала по ладони, собиралась каплями, что падали на землю, уходили глубже. Колыхнулась Тьма, Илай почувствовал ее движение, но не потянулся даже испробовать свои силы. Зачем? — Ни пощады, ни спасения, ни посмертия, — эхом себя прошлого, вдруг ожившего в памяти, прошептал Илай Крови, и кажется, светлые услышали тоже, потому что сияющие ослепительной белизной искры задвигались, заметались. Они не знали, что было уже поздно. Кровь всегда уходила в землю, но иногда она возвращалась, и Боги знали, Илай жалел — жалел всем сердцем — что незрячие его глаза не способны это увидеть. Жалел, что высший построенный аркан останется жив лишь в глазах мертвецов, жалел, что никогда не узнает, чем вышли из земли плети заклятья: лентами, бичами, побегами плюща или цепями кровавого багрянца. Светлые кричали — он слышал. Светлые боролись — он чувствовал. Светлые умирали — и каждая смерть оседала тянущим предвкушением в животе. Один остался. Илай ощущал его сквозь марево силы активного аркана и ощутил сильнее вдвойне, когда тот отработал и затух. Шатаясь, отошел от дерева, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шагу, уверенному донельзя, не крадущемуся. Светлый видел его, в этом не было сомнений — оттого и не скрывался. Видел сгоревшего старика, мертвого мага. Обещал истинную смерть собственным неумолимым приближением. Обещал возмездие. Наивный. «Хочешь?» — Уйди, — шепнул Илай в ответ, и шаги поодаль сбились, замедлились. — Он мой. Кровь тонко захихикала, смех становился то громче, то тише, раздавался то слева, то справа, то сзади, то спереди. Илай не слышал шагов за этим смехом, не видел сияющих искр в наплыве багровых, но чувствовал — чувствовал безошибочно. Илай пошел прочь от него. Левее и на холм, туда, где он обрывался над каменистым руслом едва журчащего ручейка. Туда, где Сирин учил его танцевать со Смертью, туда, где он звал Тьму, обращая человеческую кобылицу в стихийную тварь. Ана. A’na, воплощенная Тьма, что в итоге стала соответствовать своему имени. Где она, интересно, по каким дорогам какого из миров скачет? Пахло землей и цветами, сладковато и чуть пряно, той же сладостью и пряностью растекалась по языку чужая ярость, гордость, предвкушение. Светлый догонял, но Илай не пытался сбежать. Светлый догонял, Илай чувствовал разбегающееся с его пути зверье, слышал почти стонущую под окованными железом сапогами траву. Илай остановился, когда светлый был едва ли в паре шагов. Остановился и обернулся. — Ни пощады, — сказал Илай и шагнул навстречу. — Ни прощения, — еще шаг и чужое дыхание на собственной щеке. — Ни посмертия, — закончил он, вонзая клинок в бок бессильно тянущегося к собственной силе мага. Вонзил и выдернул, кровь широким потоком плеснула на землю — и земля дрогнула. Глупый маг все еще тянулся к своему Свету, умирая. Илай наступил ему на запястье, провернул каблук до хруста. Светлый захрипел, завыл, но тише, тише, тише. Вой оборвался с его последним вдохом, смерть окатила жаркой волной, разошлась по телу призраком силы, ее обещанием. «Кровь, — вспомнилось вдруг, — не забирает свои дары». «Проси», — шепнула Кровь удовлетворенно. — Уйди, — бросил Илай в ответ и пошел прочь сам, сопровождаемый искренним смехом младшей Грани. Аркан, малый, что обвивал до того последнего из светлых, тянулся за ним, сочился багрянцем выпитой силы. Можно было стереть символ на ладони и развеять заклятье, но отчего-то не хотелось, и Илай шел и шел, а аркан плелся и плелся следом, извиваясь по земле багровыми переливами, путаясь под ногами, цепляясь к сапогам. Людей и вампиров после кровавых заклятий Илай чуял безошибочно, а потому и безошибочно обходил. Впрочем, не очень-то они и попадались, видно, в попытках сбежать от самого себя он дошел едва ли не до самой границы леса. Потому и на светлый отряд наткнулся, наверное. Путь обратно показался не в пример быстрее, но и шел он в этот раз напрямик, не петляя по странным, одному ему памятным местам. Думал к Тильде сначала, но не смог заставить себя повернуть, почувствовав привкус силы Алефа. Устроился в итоге на вечер и ночлег едва ли не в кустах, но возле не менее памятного — и по сей день вызывающего дрожь — поля. Где он умирал. Где он умер. Багряные плети аркана обвили плотным коконом, стоило лишь опуститься на землю, но иная сила, чуждая сила давила, опаляла почти болезненно, и сдерживала Кровь, гнала прочь сон. Илай надеялся, пока обвыкнется — настанет утро, но, конечно, сморило раньше, много раньше, даже небо на востоке еще не посветлело. Он спал и во сне его переливчато смеялась Мирэ, сияли холодным светом далекие звезды, чернели шпили, подпирающие небо, а он был птицей и кружил вокруг них, пока порыв ледяного ветра не сшиб, не ударил о землю, не завертел и потащил сквозь грани сил и миров. Окатило жаром Света, льдом Тьмы, зыбкой текучестью времени, а он вдруг оказался на белой почти траве средь золотых деревьев. Не птицей уже — человеком. Он лежал, и к спине его жалась чья-то спина, болезненно горячая, нагая, как он сам. Он протянул назад руку и встретил чьи-то пальцы, и случайное это касание породило волну дрожи, обратилось откровением. Илай из сна развернулся, тот, что был за спиной, повторил его движение, и это был Гай, его безумный брат, с залитыми Тьмой глазами. Илай засмеялся — засмеялся Гай. Илай вспомнил пламя, но пламени не было места на этой поляне, и оно не возникло. Илай вспомнил Стаса, но образ предателя, подернутый дымкой, обратился лишь туманной тенью, что задрожала на миг в отдалении и пропала среди золотых крон. Гай улыбался, и Илай знал, улыбался и он сам. Гай облизал губы, Илай повторил неосознанно, отвел глаза, с изумлением почти глядя на рассыпавшиеся по белой траве черные пряди. Он не был Лайном в этом сне, он был собой и мог лишь мечтать, что останется собой и в реальности. Мог лишь надеяться, что Гай в этом сне не был Гаем, что сон есть сон, а не безумные игры расшалившейся Богини. — Ты, — прошептал Гай, а Илай откликнулся эхом. — Невозможно. Чужие пальцы скользнули по виску, запутались в волосах. Илай закрыл глаза, с изумлением не обнаруживая в себе желания повторить движение, осторожно положил руку на бедро Гая, ощущая жар кожи и лед пропитывающей их обоих Тьмы. — Ты мой сон, — голос сипел, не слушался, напоминал карканье, что птице боле пристало. — Ты не он. — Нет, — откликнулся Гай. — Ты мой сон. Ты мертв, — горячая ладонь легла на затылок. — Жаль. — Жаль, — повторил за ним Илай. Он чувствовал, как расходятся от шеи по телу волны обжигающей страсти. Чужой страсти, его страсти. Того, чего не было. Того, что не существовало. Того, что было возможно лишь во сне. Недолгое ощущение падения, лед и пламя, пламя и лед — и он ощутил спиной шершавую грубую ткань, ощутил, как крепче сжались пальцы Гая, собирая волосы в горсть, натягивая. — Хочешь? — хрипло спросил Гай, и Тьма в его глазах кружилась, танцевала, завораживала. — Больно, — произнес Илай в эту темноту и отпустил собственную силу. — Хочу больно. Когда Гай из сна рассмеялся, он моргнул, и комната вокруг них обратилась домом, но тем, из прошлого, еще недостроенным, а под ними была постель, странно знакомая, хотя он не ночевал у Гая, не оставался у него. Просто знал отчего-то, что это она. Мир на миг затянуло кровавой дымкой, из холстины, заменяющей простынь, проступила трава, и Илай знал не менее хорошо, что именно на этой траве он убивал светлых сегодня, заботясь лишь о том, чтобы причинить боль, наслаждаясь чужими страданиями и ненавистью, чужой болью. Теперь он хотел насладиться своей. — Больно, — повторил Гай. Вожделение — его, Илая, их — оглушило, затмило разум, замутило сон. Он ощущал лишь касания пальцев и ладоней, сладость губ и слабую боль укусов, тело, болезненно горячее и твердое, ярость, желание, горечь, тоску. Когда зрение вернулось, Гай нависал над ним, тяжело дышащий и облизывающий губы, а Тьма по-прежнему была в его глазах, сочилась из них, сводила с ума. — Добрая… воля… — шепнул Илай в промежутках меж поцелуями и застонал, когда к груди прижался нож, подался навстречу, ощущая, как пропарывает кожу холодное лезвие, как зарождается та самая, желанная, боль, расползается во все стороны, захватывает и подчиняет. — Еще… Лезвие со всхлипом вышло из тела, Гай замер, тяжело дыша, мотая головой. — Ты… — хрипло, сорвано, отчаянно. Илай улыбнулся, погружая в рану пальцы, размазывая кровь по груди, коснулся чужого плеча и повел неровную алую черту к шее. Снова подался вперед, насаживаясь на лезвие. Нож скользнул по ребрам, он зашипел, застонал со всхлипом, ощупью находя искусанные в кровь губы, лаская и целуя, слизывая металл и горечь пота, стыд и вожделение. Клинок снова покинул рану, он рванулся следом, нашел не лезвие, но твердость груди Гая, жар его кожи, боль, тянущуюся и смазанную, от прикосновения к порезам. Потерся об него, пачкая кровью сильнее и дурея от этого запаха, от привкуса его и собственных чувств, от ощущения близости. Илай хотел бы — почти мечтал — заставить его продолжить, но сон не подчинялся ему, и он мог лишь дышать тяжело и часто, лишь облизывать губы и жмурить глаза, силясь продлить сплав боли и наслаждения сколь возможно долго. Зазвенел о камень упавший нож, он вскрикнул от разочарования, но жесткие и горячие ладони схватили, развернули, с нажимом прошлись по израненной груди, заставляя прогнуться и упереться в шершавое дерево изголовья. Окатило стыдом еще более ярким и торжеством, вожделением и мстительной радостью. Обжигающую боль и умопомрачительно острое наслаждение он ощутил за миг до того, как Гай перестал бороться со своей Тьмой. Обжигающую боль, умопомрачительно острое наслаждение и жесткие, горячие, окровавленные пальцы, до синяков впивающиеся в бедро. — Да, — шепнул он с первым толчком. После — едва мог дышать, не хватало ни сил, ни воздуха, а мир подергивался черно-красной дымкой, и Илай жил лишь ощущением этих пальцев, лишь расходящимися волнами боли и наслаждения, лишь жаром прижимающегося к нему тела и запахами пота и крови, ароматами Тьмы и их безумия. Когда жар стал почти невыносимым, когда наслаждение превратилось в боль, а боль в наслаждение, Илай закричал, распрямляясь, хватаясь за его пальцы, прижимаясь к его груди, а свободной рукой расцарапывая собственные раны, и запах крови стал ярче, и он ощущал его, как озеро раскаленного металла, как жидкое пламя, затекающее в горло, чтобы мигом спустя обернуться льдом истинной Тьмы. Он пил из этого озера, пил сам в приступе бесконечной жажды, пока огненный водоворот не сомкнулся над головой, и вспышка яростного, невероятной силы наслаждения не вышвырнула его прочь из этого сна, содрогающегося и оглушенного, беззащитного и смертельно опасного в своей беззащитности. Светло-серое сплетение искр вместо предрассветного неба смотрело совершенно невозмутимо, оно видело и не такое, а вот сам Илай смеялся нервно и хрипло, сорвано, беспрестанно дрожа и обнимая себя на плечи. Окровавленная рубашка липла к груди, присыхая к едва поджившим порезам, а бедро ныло, и он знал, что обнаружит там синяки — четкие отпечатки чужих пальцев. Сны магов. Благословление. Проклятие. Мечта. Добраться до реки и смыть с себя остатки сна во всех смыслах Илай успел до рассвета, успел и вернуться к дому Тильды, потерялся только в отголосках сна настолько, что не заметил, не ощутил силу, не бывшую частью этих воспоминаний. Гай стоял у забора, Илай едва не врезался в него, отступив в последний момент, и вздрогнул, чувствуя — не видя — чужую дрожь. Он попятился на негнущихся ногах, Тьма Гая полыхнула на миг, прошлась холодом и жаром по коже. Сон не шел из головы, вспыхивал в памяти отдельными картинами, фрагментами картин: закушенная губа, кровавая полоса от плеча к шее, Тьма в этих глазах, спутанные темные пряди — и он не мог перестать вспоминать. И говорить не мог, только облизывал пересыхающие губы. Знать бы, отчего молчал Гай. — Где ты был, Лайн? — до невозможности хрипло спросил Гай спустя так невозможно долго, Илай вздрогнул, едва ли не жмурясь от нахлынувших с этой хрипотцой образов. Не о том. Боги, разве об этом он спросил? — Спал, — столь же хрипло пробормотал он. Ответом на вопрос и данью собственным мыслям одновременно. — Спал, — откликнулся Гай эхом, как зачарованный. Как в том самом сне. Илай рвано выдохнул и все же шагнул вперед, в последний миг разворачиваясь боком, чтобы скользнуть в калитку, но все равно оказался с ним едва ли не вплотную. Гай поймал за плечо, пальцы сжались почти до боли и разжались столь же резко, только ладонь осталась тяжелой, теплой даже сквозь рубаху тяжестью на плече. По небу растекался привкус крови и невесть чего еще, этой кровью забитого. Сон? — Ты ранен? — спросил Гай, и Илай сглотнул, а грудь прошило болью, словно нож входил в нее вновь, а он стонал и смеялся, подаваясь навстречу лезвию, навстречу этому голосу, его рукам. — Нет, я… Нет, — повторил Илай, как смог твердо, и все-таки сбежал, вывернувшись, стараясь не думать о том, что от Гая будто бы и впрямь пахло кровью. Его — Илая — кровью. Это был сон. Просто сон. *** Гай мог его остановить. Мог, но не стал, потому что на миг — но провалился в прошлое, на миг — но смотрел на Лайна, а видел Илая. Наверное, поэтому и позволил ему сбросить руку с плеча, поэтому и глядел лишь вслед, беспомощно и растерянно, пока тот скрывался в доме. В носу все еще стоял запах крови, хотелось верить, лишь примерещившийся, только Гай не верил, потому что все было не так. Все. Все было не так с самого утра, когда Гай проснулся, задыхаясь и содрогаясь от бесконечного, безмерного, неописуемого наслаждения. Проснулся и чуть разжал сведенные судорогой пальцы, что едва не прорвали подушку, а постель оказалась мокрой почти насквозь. Постель. Штаны. Рубаха. Следы крови на коже — следы кошмара, искусанные и зацелованные губы. Омывался он торопливо, дрожащими еще руками, молясь, чтобы никто не проснулся до рассвета, никто не вышел, никто не увидел этого его состояния, творящегося с ним и вокруг безумия. Илай был мертв, окончательно и безнадежно мертв, но во сне — шутка ли, дар ли Богов — он жил, и темно-серые глаза пробуждали желания, что Гай не решился бы воплотить в реальности. Ни с кем, а уж тем более с Илаем. Ни с кем и никогда. До этой ночи. В какой момент на месте Илая оказался Лайн, Гай не запомнил, но за миг до пробуждения прижимавшаяся к его груди спина принадлежала сгоревшему, хриплый вскрик принадлежал сгоревшему, как и белые пряди, и прозрачные почти глаза. В его объятиях был Лайн, а ему не хотелось шутить о жертвах по согласию и ухмыляться на ответные остроты, ему хотелось, чтобы сон не кончался. Сделать ему больно. Сделать им больно. Сделать им хорошо. Додумать эту мысль Гай себе не позволил, сбежал, и — видят Боги! — ноги сами привели его к дому Тильды. Он не знал, чего ожидал, что хотел увидеть. Не знал пока шел — и не понимал после, но все равно остался у калитки, надеясь, что Лайн проснется, выйдет, а безумие пройдет. Но Лайн не вышел. Лайн пришел. Невесть откуда — где только пропадал? — бледный в синеву и сочащийся искрами силы, которой у него не должно было быть, которой у него не могло быть. Сгоревший его даже не заметил, в последний момент остановился, так близко, что можно было ощутить дыхание, аромат речной воды и травы, запах крови. Запах, которого не должно было быть тоже. Само это — приводило в чувство и погружало глубже в безумие одновременно. Гай не мог не видеть темные — черное на черном — пятна на рубахе, не мог не вспоминать свой сон. Хотелось распустить седые, убранные в низкий хвост пряди, хотелось расшнуровать эту самую рубаху и убедиться, что на груди Лайна не осталось шрамов от тех, привидевшихся, порезов. Хотелось уложить его на алтарь и подарить Тьме, чтобы обрести не силу даже, а нечто большее. Нечто много большее. Гай потянулся, не мог не потянуться, он поймал Лайна снова — и снова же позволил ему сбежать. Не от того, что не мог удержать. Не потому, что не хотел. Потому что сон на миг подменил явь, а на лицо сгоревшего словно маска легло лицо Илая. Растерянное, искаженное болью, с затаившимся в глубине глаз — как тогда на поле — страхом. Этот Илай не велел ему уходить. Этот Илай сказал: «Нет», — и ушел сам, а Гай смотрел ему вслед, пытаясь избавиться от наложившихся в сознании образов, от запаха крови, застрявшего в носу. Во сне запаха не было, но кровь — кровь была. «Хочу больно». Такого Илай еще не говорил ему даже во сне, а снов тех было более чем достаточно. В самом начале, тогда, сразу после, Гай видел их каждую ночь, его видел. Наяву видел тоже, воспаленное сознание надевало лицо Илая на сидящих вполоборота, задремавших у дерев, проходивших мимо, и Гай кидался к ним с отчаянной надеждой, кидался, чтобы отдернуть руку в последний момент, а иногда и не успеть, и извиниться, и уйти. Уйти — а потом повторить все снова. Неужели опять? Он тряхнул головой и побрел прочь, почти не видя дороги. Лес, благо, заботился о нем, встретиться лбом со случайным деревом Гай не опасался. Опасался иного: наткнуться на человека — любого из людей — и увидеть Илая и в нем. Тогда, давно, он видел Илая в каждом втором. Он видел Илая каждую ночь и каждый день, во сне и наяву, наяву и во сне. Казалось — тогда казалось — это лицо, тонкокостное, с черными бровями, серыми глазами и вечно искусанными (и алыми от того) губами, отпечаталось на внутренней стороне век. Еще казалось — день-другой, и он вернется. Не вернулся. Как сам Гай не смог вернуться на поле, так и Илай не смог вернуться к нему. Иногда, в самые светлые дни, получалось надеяться, что не захотел. В самые темные — Гай не мог найти в себе надежды. После боя было иначе, но он толком не помнил: как. Первые дни — а может, и недели, — слились в один беспробудный и дурной сон. Он помнил отрывки, что не сходились меж собой, не собирались в единую мозаику. Помнил, как тряслись руки, а поодаль кто-то кричал. Где-то рядом рыдала женщина. Еще стонал мужчина, так жалобно и глухо, что пальцы начинали подрагивать и тянуться к кинжалу, и Гай — это помнилось тоже — не хотел его смерти, но, Боги знали, отчаянно желал его добить. Добить их всех. Потом, в воспоминаниях, рыдания переходили в надрывный вой — а может, это было уже в другой день? — и он хотел выть тоже, выть и кататься по земле, выть и царапать землю руками, но он не мог, потому что Илай сказал уходить, и Илай был мертв, но Илай хотел спасти их всех, и даже если Илай не смог, то Гай теперь — был должен. Он никого не добил. Он всех спас. Только Илай оставался мертвым. Илай умер, а он — нет. Осознания этого Гай не помнил, не помнил, когда в первый раз пришло в голову, оно просто поселилось там, а он и не заметил. Он тогда вообще мало что замечал. Хватался за каждое дело, лишь бы не думать и не вспоминать. Надо было рвать тряпье на бинты — и он рвал, щипал корпию, кипятил и сушил, не обращая внимания на мелкие пятна ожогов на ладонях. Надо было исцелять — он исцелял, пока не кончались силы, а потом шел копать землю, сажать то, что можно было посадить, выкапывать то, что было пора выкапывать. Могилы они не рыли. Первых погибших — не в бою, после, — жгли и развеивали по ветру, потому что ни времени, ни сил, ни людей на нормальное прощание не хватало, а по тем, кто остался на поле спохватились и вовсе днями позже. Боги, они шли туда без малейших надежд. Сам Гай — это вспоминалось тоже — думал даже, что найдут они там Орден в полном составе и боевом порядке, только их возвращения и ждущий. Нет, не нашли. Не нашли и тел. Беснующуюся силу — Свет и Тьму — мертвую землю и пепел. После этого снова был провал. Сколько он простоял там на коленях, осознавая, что никого и ничего не осталось? Как ушел оттуда, сам ли ушел? Гай не знал и не уверен был, что хочет знать. Так или иначе, в следующем воспоминании он уже полол огороды, а поодаль переговаривались средней силы маги, еще отходящие от последствий боя, обсуждали пятерых светлых, что смогли дойти до деревень за лесом. Так началась его месть, которой не было конца, так началась его новая жизнь. Другая жизнь. Жизнь ли? Гай не скучал по приключениям, но однообразие дней даже его вгоняло в полусонный ступор. Он выходил с рассветом, делал, что должен, делал, что просили, ел, когда напоминали, пил, стараясь не злоупотреблять вином и брагой, а к вечеру возвращался в свой кособокий дом и ложился спать, чтобы жить по-настоящему во сне. Жить и умирать. Умирал только чаще всего не он. Илай мертв. Наверное, он действительно — «и впрямь», как говорил тот же Илай — осознал это не сразу. Все мертвы, это он понимал. Все: Сирин, Маи, Аскольд. Тогда он думал, что и Алеф мертв, поэтому — все. Илай — тоже. Если подумать, наверное, он все-таки помнил тот миг, когда осознание пришло. Тот день. Набор дней. Глухой ступор как раз отпустил окончательно, дочь Марека умирала от грудной болезни или недостатка еды, а пришлые торговцы убили темных, что пытались с ними сговориться. Надо было идти в ближайший город или хотя бы в село, и Гай не смог послать никого вместо себя. Не хотел новых похорон и новой скорби. Его потеря, да, он понимал, стала бы болезненной более всего для выжившей горстки темных, но — у него же шансов и отбиться было более всех. Поэтому Гай пошел сам. Не в село, в город. В Сиал. И не там даже, не по пути туда, но на пути обратном, в дурной харчевне на тракте, где он остановился лишь потому, что Вихря взять не мог, а избранная на замену кобыла едва ли концы не отдавала на ходу, несколько орденских вояк — не магов даже — пили, храбрились и громогласно хвастались победой над великим злом, поверженной Тьмой. Гай крикнул бы им заткнуться, разбил бы в кровь губы да вырезал языки, но в седельных сумках лежали немым укором лекарства, теплые ткани — все то, что так ждали люди в лесу. Его люди. Поэтому Гай не кричал. Гай слушал. Слушал, как они злословили, превозносили свои заслуги, несли все большую чушь не в силах остановиться. Слушал, что Тьма повержена, а темный принц мертв и ближние его мертвы тоже. Слушал и думал, что лишь он — только он — помнит, что мертв Илай. Не принц. Не иерарх. Не темный великой силы, вставший во главе всех. Илай. Порывистый мальчишка, не думавший о последствиях и растерянно, но упрямо глядящий после. Отчаянный юноша, что умел или научился разделять чужую боль. Язвительный, смелый, смешливый. Илай. Кто остался из тех, кто его знал? Не как принца, не как предводителя темных. Его самого. Орденцы говорили и говорили, а Гай слушал, и внутри расползался холод, отвоевывая все новые и новые части его души. Он не смог спасти Илая, он никого не смог спасти. Орденцы говорили, а перед глазами стоял Илай, лежащий с лютней в руках, улыбающийся лениво и почти мечтательно. Холод уступил место боли. Не спас, не оплакал, даже не похоронил. Вояк этих, длинноязыких, он убил на следующий день, все же вырезал те самые языки да бросил тела в перелеске у тракта на съедение волкам, прежде чем поехать дальше. Мог бы сжечь — воины, не маги, — но не стал, прирезал, как свиней. Один достал напоследок, и тогда, когда он в лес вернулся, едва поджившая рана на плече ныла, а после — к россыпи шрамов добавился один новый. Один новый шрам — и осознание, что Илай мертв. Мертв, пусть даже во снах оживает. Гай пнул мелкий камешек, весьма кстати оказавшийся на тропе, проследил за его полетом до ветвистого, усыпанного мелкими белыми цветами куста поодаль. Прирезать Стаса. Без красивых речей, долгих ритуалов и изящного антуража. Прирезать боевика, что схватили вместе с ним, возможно, попытаться поговорить с третьим, мальчишкой-учеником, или убить тоже. Прийти к Лите на день или два, а после — удовлетворенным во всех смыслах уйти в дозор. Алеф и Давор справятся в лесу, а он перестанет вспоминать, перестанет думать о прошлом и о сгоревшем. Перестанет сходить с ума. Порыв ветра ударил по кронам, те отозвались стоном и птичьим криком, в котором Гаю послышалось: «Разве?» Ну, или не перестанет. День, пошедший не так с самого утра, этим «не так» и продолжился. Все валилось из рук, даже сила воплощалась нехотя, изменяя узор заклятий без его ведома. Гай выругался раз, другой — и оставил Давора с учениками, скомкано извинившись. Едва не зарубил Ивара на ристалище, не сдержав удар, сбежал оттуда тоже, передернувшись на предложение сменить мечи на луки, не желая совершенно проверять, кого случайно пристрелит. Уже у себя во дворе он задумчиво поглядел на поленницу дров, но Вихрь издевательски заржал, Гай сплюнул и отвернулся от топора. Дурной день, просто дурной день. Встал, вестимо, не с той ноги. Вихрь подошел ближе и заржал тоньше, сочувствующе будто, ткнулся мордой в плечо. Словно понимал, словно все понимал. Гай потрепал его по шее, конь вжался в плечо крепче, боднул, но не насколько сильно, чтоб свалить на землю. Забавно, подумалось вдруг, сколько из того, что его окружало, досталось волей и силой Илая. Если бы не случай, что свел их в Сиале, если бы не бойня в Вешне, Охота и Алеф — где был бы сейчас сам Гай? Да, полно, был бы он вообще? Едва ли. Майстера-карателя, потемневшего до глубин проданной Ордену души, казнил бы сам Орден. Показательно, отрезав язык перед тем, как предать огню, или по-тихому, в подвалах цитадели. Если бы он сбежал — если бы он знал, что надо бежать — прятался бы в горных деревнях, промышляя охотой. Если бы прошел мимо духов этих гор без того же Илая. Если бы, если бы… Алеф — Илай. Возмущенное: «Он мой друг!» — и смех того самого Алефа. Проникновенное: «Тебе понравится» — и смешанная кровь в конце. Без него, разве предложил бы княжич Крови человеку эту кровь разделить? Лес — Илай, как и живущие здесь люди, верящие в Гая люди. Дом — Илай. Илай и звонкий смех: «Да брось, щели законопатишь, а так — он крепче, чем кажется, на тебя похож». Вихрь — и то Илай. Гай отмахивался и не понимал, спорил до хрипоты, не веря в возможность воплощения стихии в живом. Не поверил и увидев Ану, но Илай все же наныл позволения поколдовать над смиренно принявшим свою участь жеребцом. Если бы не Илай, Вихря бы он тоже потерял. Как потерял самого Илая. — Муками совести терзаешься, а, брат? — весело донеслось из-за спины, Гай вздохнул преувеличенно тяжко в лошадиную гриву, отпустил шею Вихря, поднял глаза к небу, преувеличенно же страдальчески скривившись, и обернулся. Алеф, бедром привалившись к одной из опор заборчика, скалился во все зубы. Выходило клыкасто, Гай не видел — не с такого расстояния — но помнил великолепно. — Вспомнил вдруг, что обречен на твое общество до конца дней своих, — Алеф хохотнул, и Гай улыбнулся тоже, не натянуто даже. — Что привело тебя в такой восторг и ко мне, кошмар окрестных деревень? — Достойно, — улыбка стала еще шире. — Окрестные деревни и привели, вернее наши в оных ставленники, брат мой, — Алеф подошел ближе, нахмурился вдруг, видно почуяв окутывавшее его мрачное отчаяние. Гай поднял щиты, и тот лишь хмыкнул, не спрашивая. Улыбаться только почти перестал. — Юный Дейн из Малых Рыб… — он скривился. — Или это Большие Рыбы? Боги, кто учил только вас селения именовать? — Малые, — Гай фыркнул и уселся на крыльцо, остро сожалея об отсутствии фляги с чем-то крепче воды. — Большие — близ Вешны на берегу озера. — Хорошо, хорошо! — примиряюще подняв руки, Алеф опустился рядом, постукивая по земле носком сапога. — Итак, юный Дейн говорит, в Малые Рыбы приходили три малых же орденских отряда. Очень интересовались, иносказательно говоря, уловом. — Не попадалось ли в оном подъеденных немалыми рыбами тел? — насмешливо уточнил Гай. — И весьма конкретных тел, брат мой. Гостя нашего дорогого и его охранителя описывали так, что я понял даже в пересказе рыбацкого щенка, а это, будет тебе известно… — Дорогого стоит, — закончил Гай, и Алеф возмущенно всплеснул руками. — Золотой дать? — Да откуда у тебя золото, лорд дырявых карманов! — Алеф гулко хохотнул. — Два малых отряда из Малых рыб, меж тем, отправились в сторону рыб Больших, а вот третий, — он хохотнул снова, — отправился, так сказать, ловить бОльшую рыбу. — Они здесь? — Гай нахмурился, начал было подниматься, но Алеф схватил за рубаху и удержал: — Охолони, брат. Я сказал, что они пошли, но не говорил, что дошли. — Чудом напоролись на волков? — Сказал бы я, на кого они напоролись, но обещал молчать, а мое слово, как тебе известно… — Крепче камня и твоего стояка, я помню, — Алеф снова рассмеялся, Гай кисло улыбнулся в ответ и кивнул в сторону леса. — Куда они дошли? — Считай, никуда. По счастливому стечению обстоятельств, их вынесло на одного неназванного… — клык зацепился за нижнюю губу, отпустил. — Персонажа, едва они обошли Границу. Оный персонаж их и оприходовал. Кормят живность и червей, осталось там, правда, для той живности немного. — У нас завелся неучтенный дракон? Или волколаки, коими изображают орков в трактатах все ж не сказки? Алеф поднял раскрытые ладони: — Я обещал молчать! — он наигранно-умоляюще хлопнул глазами. — Не спрашивай же меня, не то сей дракон оприходует меня следующим! — Шут, — бросил Гай, улыбаясь, Алеф радостно закивал в ответ. — Итак, Стас не солгал, их ищут. — Ты говорил с ним? — Пытался, — Гай только рукой махнул. — «Вас уничтожат», «вы поплатитесь» и прочий бред. Правды ради, тогда я еще не знал, что он во главе Ордена. — Многое ли это бы изменило в вашей беседе? — Алеф дождался, когда он помотает головой, и вздохнул, уже не шутя и не кривляясь. — Вы с мальчишкой-целителем и Анастасом правы в одном — они придут. Когда не найдут ни его, ни его следов ни в Вешне, ни на трактах, ни в иных местах, они придут в лес. — К лесу. Алеф кивнул: — К лесу, брат, но многое ли это меняет? — Все, — Гай улыбнулся и встал, и в этот раз Алеф не стал его останавливать. — Это меняет все. — Эйя! — почти благоговейно выдохнул он с неописуемым восторгом на лице. — Мнится мне, я слышу не темного лорда, но темного принца из легенд, — вышло шуткой, но осторожной. Алеф — Гай знал — помнил, о чем не следовало шутить. Сегодня, правда, не зацепило, не прошлось ножом по сердцу, не отозвалось болью в груди. — Так позволь мне ответить словами того же принца, — медленно произнес Гай, глядя прямо ему в глаза. — Пусть приходят. — Эйя, — прошептал Алеф в ответ, и глаза эти перелились густым кровавым багрянцем. Пусть приходят. Быть может, именно этой крови — их крови, их боли, их жизней — Гай и хотел.