Баллада о любви

Который уже день Илай сосредоточенно и целенаправленно бегал от них? Третий, четвертый? Седьмой? Самому смешно становилось, а главное, что бегал-то безуспешно. Многое могли бы объяснить метки, чары поиска, но ничего из этого на сгоревших не работало. Не должно было работать. Поэтому он убегал, прятался и гадал — как? Как, во имя Темных Богов, Алеф и Гай постоянно умудряются оказываться ровно там, где он решил от них скрыться? Илай пробовал выбирать место сознательно — они приходили. Шел, куда глаза глядят, и — опять и снова — натыкался там на этих двоих или получал час-другой тишины, а потом они все равно объявлялись. Иногда вместе, иногда по отдельности, но хоть кто-то — появлялся обязательно, восклицал удивленно и неизменно составлял ему компанию. В этот день план Илая был коварен донельзя, он готовился к нему два вечера, подспудно обрабатывая Тильду вздохами и комплиментами. Многословно сожалел, что столь прекрасные — пусть он не видит, но точно знает! — девы, как она и соседка ее Лита, вынуждены обходиться по дому да в огородах без мужской руки. Осторожно намекал, что даже его, такого всего пострадавшего и болезного, как мужчину рассматривать можно. И вот, за ужином дождался просьбы о помощи, на которую ответил, разумеется, радостным согласием. Илай был уверен: где-где, а уж на огороде компания князя Крови и лорда Тьмы — ему точно не угрожает. Наверное, стоило напрямую предупредить об этом последних. Нещадно припекало солнце, на второй час он плюнул на все и стянул рубаху, нимало не заботясь ни о своем виде, ни о чужой хрупкой психике. Как бы он ни выглядел сейчас — переживут, и так уже спекся вконец. Без рубашки стало легче, но спина все одно горела. Он чувствовал стекающие струйки пота и только более усердно истязал неохотно поддающуюся землю. Перекопать, прополоть, выкорчевать «вот те два куста» да дров нарубить. Ничто в сравнении с прежними их мучительными тренировками, ничто в сравнении с учением у мастера Льона, а дыхание уже подводило и мышцы наливались болью. Илай выпрямился кряхтя, утер пот и отошел к колодцу, зачерпывая себе из ведра пусть нагревшейся, но все еще прохладной воды. Блаженство, чистое блаженство. — Помочь, мастер? Видят Боги, он едва не захлебнулся и долго еще ругался про себя и вслух, откашливаясь. Оказалось, от общества высших иерархов Тьмы огородные заботы не избавляют, скорее наоборот. Не дожидаясь его ответа, Гай перемахнул через заборчик и пристроился на соседней грядке, выдергивая сорные травы. Лорд, да. Предводитель, мать его, темных. Тильда с соседкой шептались на крыльце, тихо вроде бы, едва слышно, но доносилось до него все: каждое слово, каждый вздох. Восторги и жалостливые вскрики, когда разглядывали девушки оголившегося тоже до пояса Гая и сравнивали их с Илаем не в пользу последнего. Ахи и вздохи, когда Гай пошел рубить дрова, смущенное хихиканье о завистливых соседях и брехливых старушках. Боги, где была его голова, когда он решал, что вот это — хорошая идея? — Лайн! Лайн?! — Илай откликнулся не сразу, слишком погрузился в себя, чтобы вспомнить сходу, что это вот тоже теперь его имя. — Польешь? «Илэ», — шепнуло в ушах тем же голосом. Перегрелся. Он скрипнул зубами, отложил лопату, подошел и взял ведро. Синие искорки танцевали и скользили по плотной, осязаемой Тьме, и вспоминалось, всплывало в памяти столь ярко, как отогревались они у костра после ночного купания, как искры скользили вот так же, но тогда он кожей чувствовал сбегающие по чужому телу капли, мурашки от ветра и тепло, несмотря ни на что, тепло. Илай зажмурился, выплеснул остатки воды Гаю на голову, поставил ведро на место, натянул рубаху и ушел, сбежал куда подальше, пока воспоминания не сменили вовсе уж безумные мысли и мечты. «Илэ». — М-мать, — хрипло прошептал он, лбом прижимаясь к дереву и дрожа от нахлынувших, будто плотину прорвало, чувств и воспоминаний. Напекло, наверное, просто напекло. Илай царапнул по шершавой коре пальцами, вздохнул и побрел дальше. Жаль, не видит. Можно было бы сорвать ромашку и погадать в лучших традициях человечьих девиц, только вместо «любит — не любит» бормотать под нос «сказать — не сказать». Не сказать — и ромашек не надо. Как представить-то это себе? «Привет, Гай, я тут немножко не до конца подох, но вот как-то так, люби и не жалуйся»? Люби? С глухим стоном он оторвался от дерева, пошатываясь, добрел-таки до реки, разделся и прыгнул в ледяную — на контрасте с прогретым воздухом — воду. Обожгло, вышибло дух, привело в чувство. Илай вынырнул, жадно хватая ртом воздух и смеясь, как безумный. Боги, он же честно страдал по Анастасу, он же шел к нему, за ним? Как угораздило-то? Хотел ответов — получил ответы, пора бы и честь знать. Зачем, зачем? — Хороша водичка, брат? — Да чтоб тебя орки сотней оприходовали! — неласково и привычно пожелал Илай, покачиваясь на воде и с водой, и рефлекторно приоткрыл один глаз. Тьма не исчезла, лишь расцвела сотней цветных искорок. Силы и Стихии — недоступные и прекрасные. И кроваво-черный кокон на берегу. — Недобрый ты, неласковый. — Приласкать? — он развернулся и поплыл к берегу, уцепился за траву, оперся, поднимаясь на руках, но из воды не вылез. — Ты только скажи, милый, знаешь же, не откажу. — А останки мои потом хоть соберут? — Алеф сел рядом, он слышал, а на плечо легла рука. — Что с тобой, принц? Илай засмеялся, хрипло, невесело: — Алэ, брат, посмотри на меня. Где ты видишь принца? — Ничего не изменилось, Ил… Илай дернулся вперед и зажал ему рот рукой. Наугад, но попал — и слава Богам. Это имя не должно было звучать, особенно здесь. Да, нигде и никогда оно больше не должно звучать. Потому что Илай — темный принц — умер на том поле, потому что тот, кто сейчас жил в этом ущербном теле, лишенный силы и себя, не имел на него никаких прав. Он убрал руку и соскользнул обратно в воду, скорее нутром чуя, чем различая, как Алеф качает головой. — Зря, Лайн. Правда, зря. — Мое дело. — Твое, — Алеф встал, усмехнулся. — Кровь зовет тебя — это тоже твое дело, менестрель Лайн, мертвый маг Лайн. Уверен, что мы не нужны тебе? — Ты когда-то назвал меня владыкой, брат, — шепнул Илай едва слышно, и тот вдруг рассмеялся в ответ. — И то правда, мертвый маг. Удачи, — он уходил медленно, Илай слышал чуть различимый шелест шагов, шорохи на грани восприятия. — Кровь злее, принц… — принес издали ветер. Илай улыбнулся и нырнул, смывая липкую паутину слов и воспоминаний, вновь оживших с этим разговором. Кровь злее — это он уже понял. Кровь горяча, в отличие от Тьмы, Кровь обещает не просто силу, но месть, исполнение желаний, пламя танцующее в теле и проливающееся на землю. «Хочешь», — эхом билось в висках с ударами сердца, и он нырял и нырял, подолгу задерживая дыхание, стараясь не думать, не понимать, не соблазняться. Резать своих — это было слишком, и в какой-то чудовищный момент Кровь — бездушная злая сила — это поняла. Перед глазами замелькали образы светлых, надежно запертых в клетке светлых, обессилевших светлых. Илай не был ни ребенком, ни дураком — он прекрасно знал, зачем их оставили в живых. Айри — тот мог обманываться, ему же такой роскоши не досталось. Как ни крути, лягут эти трое на алтарь. Не сейчас — так через полгода, год. Когда не хватит силы для обряда, когда придут светлые воины, когда Гаю надоест ждать повода, когда Алефу станет скучно. А если как ни крути, то почему бы не на его алтарь? Сила. Сила, сила… «Илэ». Не сегодня, решил он для себя. Нет, не сегодня. Темная искра крепла, росла, словно бы Тьма — родная Тьма, суть его, жизнь его и мать — возвращалась, мучительно медленно, по капле. Следовало ждать, следовало смотреть, следовало пытаться. А если искра вновь уснет, что ж… Он знал, где стоит та клеть. Наверное, если бы Айри сейчас увидел его улыбку, ужаснулся бы и сбежал, уверившись в мерзкой и жестокой сущности темных. Благо Айри не было, благо никого не было рядом. Илай выбрался из реки, отряхнулся и уселся в траву на берегу. Полуденное солнце высушивало оставшиеся на теле капли на диво быстро, но с набрякших прядей по спине стекали струйки воды. Он со вздохом лег, перевернулся на живот и закрыл глаза. Кровь. Идея дурная на диво, как и все идеи, что приходили ему в голову. Хотелось сказать, что иные из них вели к хорошему, но вспоминались все погибшие, вспоминалось пламя, и — нет. Не мог он такого сказать, даже в мыслях. Быть может, не стоит и пытаться. Ждать. Просто ждать. Чего? Наверное, он пригрелся и задремал, потому что подобранный разумом ответ на сей вопрос не запомнился совершенно, а когда Илай в следующий раз открыл глаза, сияющих солнечных искр уже почти и не было. Тьма вокруг стала чуть абсолютнее, чуть всепоглощающее. Жаль лишь, что вокруг — не внутри. Со вздохом сожаления он и поднялся, покрутил головой, разминая затекшую шею, вытянул руки, прогнулся. Со скрипами и стонами, с щелчками и приступами боли тело оживало, соглашаясь вновь служить. Всегда ли так будет теперь, кто бы знал? А’эйнн не сгорали, сколь он помнил. Создания стихии, воплощающие в себе собственную силу, они могли лишь в ней и раствориться. Те несколько случаев, о которых Илаю доводилось читать, содержали такое количество условностей и допущений, что становилось почти дурно. Там, на поле — не было ни одного. Подходящего условия, в смысле. Он должен был умереть. Должен был. Отчего он еще дышал? Отчего ему сохранили жизнь? Отголоски Света с того самого поля жалили лицо и ладони быстрыми уколами искр пламени, словно он сидел слишком близко к костру, только ладонью не стирались и не исчезли, даже когда Илай пошел прочь. Едва ли не гуще стали. Иногда казалось, чем больше он вспоминал, тем сильнее колол Свет, тем ближе он — опять и снова — оказывался к собственной смерти. Быть может, истинной в этот раз. Поляна с бревном и лютней в кои-то веки на пути не попалась, видно, даже лес решил, что ему туда и впрямь не надо, видно, согласился отвести к дому Тильды без затей и полунамеков, на что только этот лес, пусть и полуживой его, Илая, глупостью, мог намекать? Без затей, правда, не получилось. Задумавшись, Илай едва не врезался в Айри, невесть как оказавшегося у него на пути. — А я вас искал, мастер! — радостно возопил последний. Илай, право, пожалел, что «едва». Из сбивчивого рассказа шагающего то справа то слева и скачущего перевозбужденным щенком из охотничьей своры мальчишки выходило, что «темные» собирались то ли нечто праздновать, то ли кого-то поминать (и правда, пир или тризна — какая к Богам разница?!), звали и их, и Айри обещался быть, и пошел его, Илая, искать, но не нашел, и собирался уже возвращаться, но отвлекся на птицу какую, тут-то он, Илай, и… — Выпь, — выдавил Илай, едва сдерживая хохот. — Что? — непонимающе откликнулся мальчишка. — Птица, говорю, — Илай сглотнул, стараясь оставаться серьезным хотя бы с виду, — не выпь ли? — Что вы, мастер, — мальчишка кашлянул, потянул за рукав, побуждая свернуть влево. — Выпи кричат иначе совсем. Сдерживать смех в этот раз Илай не стал, не стал, впрочем, и объяснять его причины. Решит юный Айри, что повредился нечаянный спутник головой, ну и что ж. Коль повезет, еще и Алефу с Гаем доложится, а коль совсем повезет — выпнут Илая из этого Богами проклятого леса к хренам собачьим. Вдали померещился — или и впрямь послышался — голос рога, и Илай поспешил уточнить мысленно: не к этим. Дикая Охота, невзирая ни на что, отчего-то не прельщала. Полно, да что должно произойти, чтоб он возжелал этой короны и этой участи? Кем он для этого должен стать? «А тогда, — шепнула Кровь, не добавляя даже привычное, шипящее «хочешь?», но щедро наполняя разум образами того, последнего боя, — тогда бы ты отказался?» Илай не ответил. Алые искры настоящего пламени, разбившие вечный мрак, лучше прочего предупредили о том, что они почти дошли до места за этим разговором и вечными раздумьями. Мальчишка молчал, наверное, вертел головой, любопытный и юный, а Илай вот не мог найти в себе ни юности ни любопытства, но и говорить не хотел. Костер себе он выбирал по удаленности от большинства иных и, привычно, не угадал. Ну, или угадал, но у братьев — обоих — на уме было нечто свое, ему непонятное. Он успел лишь угнездиться на земле, завернувшись в прохудившийся плащ, меж пламенем (на изрядном от того удалении) и каким-то удачно подвернувшимся камнем, когда рядом опустился вампирский воин, а после — еще один. На третьем, Илай обреченно вздохнул и не ошибся: Гай с Алефом подошли следом, в руках последнего, причем, была та самая лютня, к коей лес Илая сегодня не повел. Ну, потому и не повел, видимо. Илай ждал слов, обращенных ко всем собравшимся, радостных выкриков или тостов, но тишину нарушал лишь мерный треск пламени, да звук льющейся воды. Вина, как понял он, когда в ладонь ткнулся кубок. Кубок Илай взял, пить не стал, правда, сжал в ладонях, ожидая чего-то. Переплетенный Тьмой багрянец силы Алефа рядом колыхнулся, зашипело пламя от плеснувшего в него вина. Следом — так же двинулась Тьма Гая, потом иные воины, близ и поодаль, иные люди у иных костров. Шипело пламя, лилось вино, не в кубки, но в огонь, а люди опускались на свои места, и ни шепотка не слышал Илай, ни единого слова. Наверное, он наклонил кубок последним, последним же к нему, ополовиненному и приложился. Нагревшийся металл обжег губы, несильно, но ощутимо. Иное пламя, жидкое, прокатилось по небу, опалило горло и осело в животе, оставив во рту неистребимый — он знал — горький привкус. Кубок наполнили снова, все молча пили, молча лили вино в костры и пили снова. Не праздник все же — тризна. По кому только? Теперь уже и шептали даже, но разобрать не получалось ни слова, только монотонный гул, всхлипы и вздохи. Круга после пятого Алеф заиграл, струны дрожали под его пальцами, рыдали, выли. Печальный плач обращался суровым, маршевым почти боем, но неизменно становился плачем снова. Сирин, подумалось вдруг, смог бы и лучше. Сирин все мог. Интересно, подумалось еще, и Илай в задумчивости протянул ладонь к костру, погладил пламя, которое отчего-то не обожгло, но лишь погладило пальцы в ответ, а Тьма, что Сирин подарил ему, Тьма, коей Сирин его отметил, еще жива? Еще украшает ему спину вязью нечитаемых знаков, в которой Ларрэ с дрожью опознал лишь ssa’i’enve, а сам Илай не смог разобрать ничего за неимением зеркал? Если да — как мог Гай его не узнать? Если нет… Глоток вдруг застрял в горле, встал в спешке проглоченной костью, собрался комом, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни откашляться даже. Тьма. Тьма Сирина, растворенная в Тьме Илая, но Илаю неподвластная. Если ее больше нет, то… то… Он знал? Сирин знал, что им не победить, когда делал это? Знал — или просто пожалел его, просто захотел дать слабосильному принцу еще один шанс, что бы не произошло? Илай бы спросил открыто, но Сирин был мертв, а спрашивать — некого. Какая великая глупость! Правда же верилось чуть ли не в собственную избранность, верилось, что сама Тьма, сама Мирэ спасла неудачливого сына от гнева Света, облеченного в последний аркан Ларрэ. Но Тьма была ни при чем, просто один орочий иерарх решил, что он заслуживает права выжить… Илай усмехнулся, приложился к вновь наполненному кубку, напрочь позабыв плеснуть в огонь, и никто не одернул его, никто не возмутился. Логично, в общем-то. Чью бы смерть не чтили они сегодня, едва ли Илай его — или их — знал. Полвека. Полвека во Тьме, чтобы вернуться слепым и еще более бессильным, вернуться туда, где его никто не ждал. Одиночество, вспомнилось вдруг, это когда некуда возвращаться. Кто говорил сие, сам Сирин, мастер Льон? Да, какая разница. Две сотни с лишним лет при Высоком дворе, четыре года в человеческом мире и среди людей, еще пять десятков в мире Льда среди призраков умерших — а ждут его обратно все равно лишь последние. Кому ты нужен, мертвый маг? Кому ты нужен? Металл кубка отдавал тепло ладоням так же легко, как впитывал его от пламени. Илай вертел его в руках, прикладываясь, вертел и пил, а алые искры танцевали в воздухе, складывая подобия арканов Крови, что строил Алеф, а Алеф играл, и под пальцами его рождались печальные, плачущие напевы, и люди рыдали уже не сдерживаясь. Рыдали и пили. Рыдали и лили вино в огонь, словно этой жертвой можно было хоть кого почтить. — Я никогда не спрашивал, мастер Лайн, — раздалось справа. Илай обернулся, в лицо плеснула густая Тьма, кольнуло под сердцем, чтобы мигом спустя сжать это сердце тисками. Гай и впрямь обращался к нему, а еще Гай прижимал к себе Литу, ту самую, соседку Тильды, и их силы переплетались, танцевали, сливались воедино, будто предвкушая конец этой ночи. Никому, мертвый маг. Никому. — Ты был с нами на том поле? — Да, — сказал Илай и опрокинул кубок над костром. Пламя лизало пальцы, обжигая почти до боли не языками своими, но раскаляющимся металлом, а Илай все равно держал его там, пока последняя капля не сорвалась с обода и не полетела в пламя. Темная искра среди алых. Темная — не серебряная. — Выпей со мной, мастер, — Гай протянул не кубок, флягу. Из горла пахнуло тоже вином, но щедро намешанным с кровью. — Пусть Мирэ будет милосердна к тем, кто там остался. Илай сглотнул, облизал губы. Оковка фляги впивалась в обожженные пальцы, обжигала тоже, но холодом. И Тьмы, и вобравшего прохладу летней ночи металла. — Пусть Мирэ, — прошептал Илай, уже почти прижав горлышко к губам, — подарит им забвение, — и выпил. Забвение не пришло, только горечь смыл металлический привкус Крови. «Хочешь?» — шепнула она. Илай хотел. Илай не отвечал. Пламя потрескивало, долетающие искры обжигали мимолетно и затухали, напоминая об ином пламени, иной боли, которой — казалось тогда — не будет конца, которая казалась предвестником смерти. Сейчас ничем уже не казалось. — Тебя нашли светлые? — ровно спросил Гай, словно бы его ничуть не волновал ответ, но Илай вздрогнул, представив, а Алеф сорвал неверную ноту и закашлялся, маскируя смех. Ну, хоть в кусты выть не пошел. — Меня… — напрасно только голову повернул, от смешения сил Гая и темной девки рябило в глазах и почти мутило. — Меня никто не находил, лорд, — вышло слишком сухо, слишком зло. — К чему вспоминать столь давнее в такую ночь? — попытался Илай мягче в разы, но подавился глотком, услышав: — Когда еще вспоминать, если не в день, когда мы все там умирали? — от Гая тянуло яростью и болью столь острой, будто не было никаких пятидесяти лет, и все лгали. Горечь и соль растекались во рту, не откашливались с пошедшим не туда вином, не смывались иными, более удачными, глотками. В день… А он и впрямь король дураков. Ничего из предсказания водяницы не запомнилось, только это. Хотя, нет. Еще — «серебро и лазурь». Он думал тогда, это про Стаса, а может и было? Она еще про предателей говорила, но память подводила, ускользала, только ритм напевный бился в голове. Серебро и лазурь, серебро и лазурь… — Все мертвы, мой лорд, — тихо произнес Илай, потому что предсказание не вспоминалось, а вспоминать иное не хотелось уже ему. — И я мертв тоже, — остатки вина в костер он выплеснул, судя по вскрику, попал и на Литу, судя по недовольному ворчанию, на кого-то из воинов Алефа тоже. — Оставь мертвое мертвым. — Я больше не буду спрашивать, — пообещал Гай уже в спину. Уходил Илай смеясь, хотя едва ли хоть кто из них понял причины его неожиданного веселья. Не будет, конечно. Он всякий раз обещал — и всякий раз спрашивал, снова и снова, пока не удовлетворялся ответом. Какой окажется верным в этот раз? Кем назваться? Аскольдом? Нет, не поймет, не поверит. Аскольду не было причин скрывать себя, Кайлу тому же — хотя умер ли он вообще? — вдвойне. Марек… нет, слишком стар, не дожил бы. Давор жив, за одного из воинов князя он не сойдет тоже. Сказаться светлым… Боги, Кайл и Стас столько рассказывали про Орден, а он не слушал и не запоминал. Застав не назовет даже кроме тех, что они же и разрушили. Оставалось не отвечать. Молчать до последнего, подогревая, хоть и не хотелось бы, чужое любопытство. Илай вздохнул тяжко и обреченно, повернул голову к шумящей поодаль реке, словно надеясь ее увидеть, но, как обычно, не увидел ничего. Дурные привычки, что не проходили столь быстро. Дурные, выдающие его пуще всего остального привычки. «Илэ». Рубаха сдиралась неохотно, прилипнув к телу там, где оставались вода и сок травы, когда он натягивал ее в прошлый раз, но он справился, более всего желая остудить уже голову и успокоиться. Может, это Кровь жаждала жертв и больше крови, а может, он просто с ума сошел давно и всецело. Думал, никому не сдался, а их всем лесом поминают. Думал, все давно забыли, а они помнят. Дураки. Вода обожгла холодом, искры стихии терялись в искрах ночи и лунного света, голубой сливался с серебром, чернота поглощала все прочее. Илай понятия не имел, где верх, где низ, где дно, а где поверхность, плыл, пока хватало воздуха, потом расслабился, позволяя воде поднять его обратно. Вскинул голову, закашлялся и тут же судорожно втянул воздух в себя. Легкие горели, а искры перед глазами выплясывали еще более безумный чем обычно танец. Вернуться к Тильде… Он поплыл обратно, туда, где остались сброшенные вещи, определяя направление по фону собственной, осевшей на них силы. Боги, даже рубаха истрепанная была удачливей, чем он. В ней сила задерживалась. В нем — нет. Вернуться к Тильде и — что? Остаток ночи лежать, прислушиваясь к каждому шороху? Всем собой и полусдохшей связью триады ощущать, как именно в соседнем доме Гай любится с юной Литой? Как его отец ее только не убил за такое? Илай закусил губу и от всей души треснул по земле кулаком. Земле — хоть бы хны, а кулаку больно, еще и в запястье кольнуло. Он сморщился, тряхнул пострадавшей рукой и, упираясь здоровой, выбрался на берег. Искры все еще бесновались, но как-то медленно, лениво, сонно. Трава манила более перины и нежной заботы дивно словоохотливой хозяйки с утра. Илай вздохнул, погладил ее ладонью и улегся, головой попадая на многострадальную рубаху. Да, Стихии с ней. Просохнет с утра на солнце, а он, дадут Боги, не замерзнет и не станет еще и первым из а’эйнн, сподобившимся подхватить простуду. Свежевателя пережил, звезду вечности пережил — и это переживет. Искры замерцали, обращаясь звездами, примерещился порыв ледяного ветра, послышалась музыка, подобную которой мог сыграть разве что Сирин. Интересно, Смерть и впрямь приходила к нему танцевать? Какая она, великая Мирэ в своем воплощении? Певучий смешок на грани слышимости заставил Илая улыбнуться, и искры погасли совсем, обращаясь тьмой или Тьмой. Илай не знал, как верно, но Мирэ видно услышала мольбу и подарила забвение, если не навсегда, то хотя бы на одну ночь. Он не видел снов. Не видел воспоминаний, не видел даже вездесущего и приходящего почти каждую ночь пламени. Он просто спал, откуда-то зная, что спит, а потом проснулся, а ночь еще не окончилась. Тьма, щедро разбавленная лунным светом, порождала серебристую пелену, что укрывала его, как и прежде, но теперь к ней добавилась плотная шерсть на плечах и груди, а по запястью задумчиво скользили пальцы. Илай поежился, сел, плотнее укутываясь в плащ, которым его так заботливо укрыли. Не свой плащ. И он знал, чей. И вопросы не имели смысла, и имели смысл, и их было так много. Самый главный из — от чего так колет под сердцем? Потому что плащ шерстяной или… — Ты заснул, — задумчиво как-то проговорил Гай, накрывая ладонью его пальцы. Гай, силой которого тянуло от плаща, от леса, от самого, в конце концов, Гая. — Не замерз? Прикосновение, которого Илай прежде и прежний бы и не заметил, обжигало, заставляло метаться между двумя такими противоречивыми желаниями: отдернуть руку, оттолкнуть его — и переплести пальцы, прикоснуться самому. Подумалось вдруг: как давно хотелось — и он замер, застыл, не двигаясь и почти дыша через раз. Давно? С того вечера у костра — или раньше? Много-много раньше? Но ведь… Но… Воображение рисовало его лицо — таким, каким запомнилось. Глядящий в небо, рассеянно улыбающийся, грызущий неизменную травинку. Гай. Брат. Друг. Никогда же раньше? Никогда? — Нет. Спасибо. — Тебе не за что меня благодарить, Лайн, — ладонь исчезла, потом возникла снова, ребром касаясь скрытого плащом бедра. Похоже, Гаю надоело сидеть, и он улегся рядом. — Любой здесь поступил бы также. Тянуло придвинуться ближе, развернуть это лицо из фантазий к себе, заглянуть в холодные глаза — и увидеть в них узнавание, увидеть в них полузабытое уже пламя. Тянуло прикоснуться и увидеть его хоть как. Пусть не глазами — но пальцами, трогать, гладить, ласкать. «Илэ». Лита. Илай улыбнулся. Бывали в его жизни дни, когда проклинал он свою суть и особенность своего народа, надежно скрывающую чувства от эмпатов, ведуний и высших темных, бывали дни, когда превозносил. Но никогда еще не был он ей настолько благодарен. Дышать — ровно и по счету. Улыбаться, как учили давно мертвого принца в совсем сопливом детстве, радушно, но без излишнего тепла. Гай. Лорд Тьмы. Первый-во-Тьме теперь в этом мире. Тот, кто выжил. Тот, кто давно пережил, давно забыл и никогда, ни единого дня ему не принадлежал. К чему ему сгоревший маг, мертвый маг? Нельзя, чтобы он понял. «Илэ». — Значит, я уже забыл, как здесь хорошо, — произнес Илай медленно и, не справившись с порывом, улегся рядом, чувствуя плечом чужое плечо, остро и ярко даже сквозь ткань, а бедром горячую ладонь. Плащ задрался, костяшки пальцев Гая теперь прижимались прямо к коже, и от этого ощущения отчего-то хотелось стонать, дышать сбито и неровно, жмуриться и мечтать о большем. Он прерывисто выдохнул — не сдержался — и плотнее завернулся в колючую шерсть, почти до боли сжимая ее пальцами. Вот сейчас — стоило сбежать. Сбежать, а не лежать рядом, когда все, что их разделяло — одежда и слой ткани, когда этой преграды уже отчаянно не хватало, чтобы вернуть разум на место. Мирэ, мать, зачем? За что? — Лайн? «Илэ». Он вздрогнул, повернул голову на звук, привычно забывая про слепоту: — Да? — Где ты провел эти годы, Лайн? Хрипотца в голосе — его больные фантазии или реальность? И что делать, если второе? Лита, Лита, Лита. Переплетение сил, отклик, которого не бывает просто так. Лита. — Далеко, — Илай сглотнул, жмурясь, пытаясь не замечать, как пальцы Гая медленно, с нажимом проходятся по коже, не чувствовать того, что чувствовать запретно. Горячие пальцы, а он и впрямь замерз за эти часы. Каждое обжигающее прикосновение сводило с ума. «Хочешь?» — привычно шепнула на краю сознания злая Кровь, Илай едва не рассмеялся в ответ. Как мало надо, чтобы перестать мечтать о силе, чтобы забыть о собственной ущербности. «Не хочешь?» — почти обиженно, почти растерянно. Он хотел. Не Кровь, правда. Не силу. Дыхание стало чаще, не получалось контролировать, не получалось следить. Не получалось остановиться. Илай облизнул губы и отпустил плащ. Опустил руку вниз, поверх чужой, поймал ладонь Гая, но не смог заставить себя ее оттолкнуть: сжал его пальцы, погладил прежде, чем смог осознать, что сделал, и замер, прикусив губу. Зачем, Мирэ? Зачем, мать? За что — опять? — Слишком далеко, — прошептал он едва слышно и улыбнулся, прикрыв глаза. — Ты принес с собой только эту тряпку, лорд Гай, или выпить тоже найдется? Ткань царапнула предплечье, Гай сел, Илай почувствовал волну сгустившейся и медленно рассеивающейся силы. — Для тебя у меня найдется все, Лайни. Он сел тоже, поправил сбившийся плащ и забрал еще переливающуюся пламенем призванной Тьмы бутыль. Вино терпкой сладостью прокатилось по языку, обожгло горло. Лайни. Придуманная с Ларрэ смешная транскрипция, игра слов, которую они так никому и не рассказали, потому что ни единого раза не представился ему случай представиться «полным» именем. Он всегда был «Илай, темный принц», а Ларрэ никогда не спешил хвастаться даже самыми удачными шутками, словно стесняясь. Лайни. Да, лучше б «Илэ», что с того, что он не знает значения? — Не называй меня так, лорд. Не получилось удержать лицо, ничего не получилось. Прозвучало именно так, как чувствовалось: хрупко, болезненно, безнадежно. Самые глубокие раны, говорил Льон, всегда наносят те, кто даже не знает, что ранит. Илай никогда не сознавал, сколько в сей сентенции было правды. — Почему, Лайн? — Потому что не надо, — он улыбнулся, зная, что вышло криво, отпил еще, большими глотками, пытаясь смыть боль и горечь. — Ты не учил эльфийский, лорд? — Много людей ты знаешь, что учили? — Гай отобрал вино и тоже приложился к горлышку. — Не нашел даже книг на нем, хоть и пытался, — тоскливо добавил он. — Пару знаю, наверное, — ложь сорвалась с языка легко и радостно: ни одного он не знал, ни единого даже. — Лайн просто имя, лорд, а у слова «laiiny» есть значение. — И оно тебе не нравится? Илай вздохнул, пожал плечами, взял протянутое вино. Нравилось, в том и беда. Особенно сейчас нравилось, из этих уст, на этом берегу. Только не объяснить. — Любимый. — Что? — Это значит «любимый», мой лорд, — он сделал еще глоток и улыбнулся почти радостно. — Поэтому, право, не стоит. — Оскорбительно слышать от мужчины? — вино вернулось к лорду, пока Илай силился осмыслить прозвучавший вопрос. Что-то смутно знакомое виделось в этом диалоге, он только понять никак не мог — что. Ни понять, ни вспомнить. А глупость, все одно, дичайшая. — Да что ты несешь? — Думаю Тильда с Литой тоже не откажутся тебя так называть… — Гай замолчал. — Что? — Что ты несешь, лорд? При чем тут они? При чем мужчины? — слова кислили, отдавали ягодами и металлом, губу он прокусил что ли? Илай нервно облизнулся снова, но привкус не пропал, лишь усилился. Стиснул плащ, пока не затрещала ткань. — Посмотри на меня. Я хуже, чем мертв, кто назовет меня любимым всерьез и по своей воле?! — голос взлетел, охрип, оборвался. Илай схватил бутыль и допил остатки вина залпом. Гай молчал, молчание это было страшнее, чем все сказанное и не сказанное, чем все глупые чувства, чем все безумные желания. «Илэ». Хотя бы так, пожалуйста. Хотя бы еще один раз. — Что… — Илай вздрогнул, зажмурился, отчаянно желая потерять слух в придачу к зрению, но вдруг почувствовал осторожное прикосновение к собственной щеке. — Что, если я назову, Лайни? Зазвенело и оборвалось. Илай рассмеялся, чувствуя, как по щеке сбегает слеза — первая, не последняя — и наощупь нашел чужие губы. Про Литу он помнил, про все помнил, просто это вдруг стало неважным, а мир сосредоточился на привкусе вина, губах Гая, холоде его Тьмы и жаре его кожи. Илай проклинал и благословлял себя за то, что так и не оделся, ощутив первое влажное прикосновение языка к шее. Рвал завязки рубахи Гая и силился не кричать, пока шершавые, мозолистые ладони проходились по спине и бокам. Гай целовал его, глубоко и влажно, долго, жадно, Гай целовал, а Илай мог лишь дышать сбито и неровно, хрипло постанывать и надеяться, что тот не остановится. Остановился. Отодвинулся — и Илай разочарованно застонал, потянулся следом, хватаясь за плечи, шепча нечто бессмысленное и невнятное совершенно. Не получилось даже испугаться, что Гай оттолкнет, сама мысль не удержалась в сознании, но тот и не оттолкнул, развернулся лишь, обхватив за талию и потянув к себе, под себя. Илай выгнулся сильнее, чтобы ощутить его вес, горячую тяжесть, много лучшую чем любые плащи и одеяла мира. Откинул голову, подставляя шею, и Гай повел по ней носом, ожег дыханием, лизнул, прижался губами, прикусил. Невообразимо горячие руки. Илай плавился под ними, выгибался, терся спиной о колючую ткань. Кожа горела, пересыхали губы, и он облизывал их раз за разом, облизывал и прикусывал, добавляя поцелуям темный привкус сладости и металла. Гай оторвался от его губ, сполз ниже, прижимаясь ртом к груди. Илай вскрикнул, когда тот прикусил сосок, сам не зная от наслаждения или боли. Зарылся пальцами в его волосы, то сгребая в горсть, когда становилось слишком хорошо, то беспомощно отпуская, когда Гай отстранялся. В голове мутилось. Даже будучи зрячим, едва ли он смог бы разглядеть хоть что, но так — получалось даже лучше. Так — он не видел. Мог лишь гадать, куда придется следующее прикосновение, вздрагивать от неожиданности, подаваться навстречу. Гай прижался поцелуем к животу, ноги разошлись в стороны сами, и от этого стало почти стыдно. Гай усмехнулся, едва слышно, но как Илай сейчас мог его не услышать? Он попытался отползти, закрыться, сам не понимая зачем, только Гай не позволил, подхватил раньше, закидывая ноги себе на плечи. Язык скользил по животу, словно выписывая руны, Илай надеялся, он накроет ртом ноющий уже член, но, как выяснилось, на уме у Гая было нечто более низкое. Когда язык влажно и горячо скользнул меж ягодиц, Илай задохнулся. И каждая, каждая, каждая попытка набрать в грудь воздуха и попросить его остановиться, потребовать остановиться, умолять продолжать, была обречена на провал сама по себе, потому что Гай знал, что делал в точности, даже если что он делает, не знал Илай. Дразнил и гладил, сжимал до боли пальцами, раскрывая его шире, толкался внутрь и отступал, чтобы повторить все снова. «Никто, — хотел выдохнуть Илай, — никто и никогда». Но чтобы выдохнуть, надо было вдохнуть, а он застрял на этом полувдохе, судорожно открывая и закрывая рот, из которого рвалось нечто жалобное, невнятное, неразборчивое. Щеки горели, стыдный жар растекался ниже, спускался по груди, расходился по телу волнами пламени, а Гай словно бы не замечал. Илай попытался оттолкнуть его, но непослушные пальцы лишь зарылись в волосы Гая снова и потянули его ближе, не прочь. Горячие и влажные прикосновения не напоминали ничего испытанного раньше. Ни на что были не похожи. Илай сжал бедрами его голову в какой-то момент, но Гай не остановился и тогда, не останавливался несмотря ни на что, пока не решил отчего-то, что — все, достаточно. Когда он наконец перестал, Илай закрыл лицо руками, пусть и ничего не видел сам, пусть и представить не мог, как выглядит, как выглядят они оба. Ждал еще, что Гай засмеется, но тот не смеялся. Дышал тяжело и хрипло, но не смеялся. Он так и не отстранился, не отпустил его, только подтолкнул выше, сгибая почти пополам, и Илай застонал-засмеялся сам, потянулся к его плечам, царапнул по ним ногтями в попытке схватиться, но лишь царапнул, потому что ровно в этот момент почувствовал, как Гай прижимается к нему еще лишь намеком на проникновение. Лишь намеком, но пальцы бессильно разжались, а спина выгнулась сама собой. — Да, — шепнул или крикнул Илай, не слыша собственного голоса лишь шум крови в ушах, лишь глухой и частый стук сердца. Своего? Чужого? — Боги, да. Желание накатывало волнами, проходилось по телу дрожью, и он прижался теснее, застонал откровенно и глухо, откинул голову, открывая шею. Хотелось видеть его, Боги, как же он хотел его видеть, но темнота перед глазами оставалась столь же плотной и непроницаемой, добавляя всему остроты. Он чувствовал тепло, как обещание прикосновения, по спине сбегали мурашки, глаза закрывались и распахивались снова с каждым движением, каждым поцелуем. Гай толкнулся в него медленно, и он закусил губу, застонал сдавленно, поджимая пальцы от тянущей, но такой желанной боли. Выскользнул — и Илай застонал снова, подаваясь навстречу, только Гай не торопился, двигался так медленно, так медленно, что это напоминало пытку. Заставляло сжиматься в бесплодных попытках его удержать. Заставляло издавать невнятные и жалобные звуки, ногтями впиваться в плечи, скользить пальцами по спине. — Я люблю тебя, — выдохнул Илай бездумно, и в следующий же миг закричал, потому что Гай вдруг вбился в него с хриплым и низким стоном. — Я… — выдавил он, задыхаясь, и получил новый толчок в награду. Ритм — рваный, беспорядочный, безумный, как вспышки наслаждения перед глазами, как стоны, превращающиеся в жалобный скулеж. В какой-то момент его накрыло осознанием, что за слова сорвались с губ, потом — горячим приливом паники и стыда, растворившимся напрочь в нарастающем наслаждении. Гай дышал, прерывисто, слишком часто, и Илай отчего-то был уверен: это значит, что он тоже балансирует на этой грани, тоже еле сдерживается, растягивая последние мгновения слияния их тел в вечность. Он толкнулся чуть глубже, чем раньше, но это «чуть» — невозможное и едва ощутимое — оказалось последней каплей. Илай закричал и выгнулся, забившись в крепких объятиях, слыша долгий и сорванный стон Гая, но сердце не успокаивалось, частило, пропуская удары, в такт шумному, неровному дыханию. Внезапное ощущение пустоты, когда Гай отодвинулся, слишком острое, заставило недовольно застонать и вцепиться в его плечи. Он обнял в ответ, уткнулся лицом в шею, обжигая каждым выдохом уже покрывающуюся мурашками от холода кожу. Илай облизал губы, чувствуя кровь, свою и чужую, терпкий привкус вина и наслаждения, чувствуя себя таким счастливым, что хотелось смеяться и плакать, плакать и смеяться и — непременно — одновременно. Гай молчал. Лес не шумел тоже, и единственным звуком, что нарушал тишину, было лишь их медленно выравнивающееся дыхание. — Лайни? Тьма перед глазами и вокруг. Истинная, ледяная, беспощадная, всепоглощающая. Кого он зовет «любимым»? Мертвого мага, что пришел из ниоткуда, или мертвого принца, что потерян навек? И есть ли разница? — Тебе можно все, Гай, — улыбнулся Илай, приникая к чужим губам, слизывая с них смесь вина, крови и их любви, слизывая с них разлитую вокруг силу. Гай засмеялся в поцелуй, перекатился набок, ближе притянул к себе. Илай закинул на него ногу, и прижался к груди, вслушиваясь в стук его сердца. Медленный, размеренный, сбивающийся на каждом, даже самом легком прикосновении. Как никогда ранее, чувствовал он себя в этот миг истинным сыном Тьмы. Истинным ее хозяином.