Баллада о любви

Все шло не так, не тем путем, не той гранью, как сказал бы автор приснопамятного сгоревшего дневника. С давних времен, с сопливого еще детства в приюте Ордена нравилось Айрису Астору фантазировать о темных, добрых и героических. Наставники рассказывали им о злобе и жестокости, о коварстве, об извращениях и уродстве, а он упорно представлял себе рыцарей и прекрасных дам. Только доспехи и платья не сияли златом и серебром, но поглощали свет непроглядной, густой, непроницаемо черной Тьмой. Нельзя сказать, что он ожидал безоговорочной победы орденской мудрости, но, столкнувшись с реальностью, сокрушительное поражение понесли и отцы-настоятели, и сам Айри. Легко и радостно было представлять себе настоящего рыцаря — пусть и в ореоле Тьмы — склоняющего колено перед прекрасной дамой. Много сложнее — смотреть, как подобный рыцарь в лице лорда Гая поправляет залатанную рубаху и походя обнимает за плечи сгоревшего. Характерно так обнимает, в личности прекрасной дамы и сомнений не остается. Айри искал в себе отвращение, искал неприятие. Искал судорожно, отчаянно — и безуспешно: человеку, которым был светлый маг, целитель и эмпат Айрис Астор, было, в сущности, плевать на все условности. Этот человек умилялся Алефу, Гаю и Лайну, понимающе кивал обсуждающим кровавые арканы и потребных жертв вампирам, ссудил кружку крови Тильде и Лике на зачарование деревни от диких зверей. Ссудил бы и больше, но больше тем не требовалось, отмахнулись со смехом — и только. Вообще, Айри думалось, кроме него никто на Гая с Лайном и внимания не обращал. Даже взглядами не провожали. Ни насмешливыми, ни умиленными, ни неодобрительными — никакими. Будто и не изменилось ничего. Изменилось. Это он замечал в насмешливом и иногда высокомерном изгибе губ Лайна, видел в той легкости, с которой Гай оного Лайна касался. По пути в лес Айри видел в сгоревшем старика, побитого жизнью и судьбой мага, сейчас — тот напоминал едва ли не юношу и нравом, и повадками. Юношу едва ли старше самого Айри, разве только более искушенного, что в магическом искусстве, что в искусстве боя. Гай изменился тоже: разгладилась складка меж бровей, улыбка стала чаще появляться на лице. Еще лорд теперь смеялся, по поводу и без, исчезал с Лайном на часы и дни, чтобы вернуться, как ни в чем не бывало, и присоединиться к иным людям — иным темным — в их заботах. Последнюю неделю, впрочем, они не пропадали, вместе со всеми украшали лес, таскали сухостой и бревна на костры, ходили на охоту и разделывали дичь. Сам Айри делал гирлянды из обрезков ткани вместе с девками, остальное, видно, слишком жестоким сочли для светлого. Смеяться и возмущаться, в общем-то не тянуло. Девы говорили охотно и много, и слушать их оказалось познавательно до крайности, даже если в том разговоре не участвовать. По крайней мере, Айри в точности уже знал, что готовились к дню Даны, а не прочему, неизвестному ему празднику, знал и, что праздновать темные собирались как положено, а не как дозволял Орден. Майстера из старейших пеной бы изошлись или скончались от разрыва сердца, коли видели б сии приготовления. Айри окинул взглядом сложенные кострища, потом вторым — ленты и скрученные из ткани цветы, что украшали деревья, кивнул удовлетворенно и добавил пяток арканов на серой силе, что расцветили кроны яркими огоньками. Алыми, как полагалось, золотыми, как захотелось. Кто-то из вампирских воинов хохотнул позади, Айри почувствовал движение Тьмы, и огней добавилось. Черных и серебряных, синих, как точное небо, зеленых, что свежая трава, желтых, подобно мелким, устилающим иные поляны цветам. Тот же воин хохотнул снова, Айри хлопнули по плечу, обняли, расцеловали в щеки. Все разные люди и всех он не знал, оттого и стоял, как кукла, растеряно улыбаясь и моргая. — Красиво вышло, мастер, — женщина в летах, что ведала блюдами и винами, хоть и была сама травницей, улыбнулась ему шире прочих и звонче прочих поцеловала. — Мы и не задумывались как-то. — Да я просто… — попытался Айри, но она уже ушла, а перед ним оказалась совсем еще девчонка, едва ли не подпрыгнувшая, чтобы достать до его губ. — Спасибо, — произнес он, чувствуя, как щеки заливает жаром. Девочка поцеловала снова, хихикнула и отбежала, а румянец, который он ощущал всем собой стал лишь крепче. Что он сделал-то такого? Что? Айрис Астор, видят Боги, не понимал и не мог перестать гадать. Ответ не находился, сколь усердно не вспоминал он каждый слышанный об этом дне миф или обычай. Глупый праздник же, даром что светлой богине посвященный. Любовь и милосердие… Отчего темные вообще его праздновали, зачем? Он и спросил, не задумываясь, когда лорд с Лайном вернулись, и последний вздохнул, оторвался от кабана, всадил короткий кинжал, которым его свежевал, в землю. — Отчего нет? — Лайн блеснул зубами в быстрой улыбке. — Ужель любовь, память и милосердие темным должны быть неведомы? — Нет, конечно… — смешался Айри, а тот улыбнулся шире, засмеялся. — Брось, я понял вопрос. Полагаю, людям просто хочется праздника, — он улыбнулся снова. — Ошибаюсь, мой лорд? — Ошибаешься, Лайни, — лорд поднял голову тоже и тоже улыбнулся. — Айр есть жизнь, Мирэ есть смерть, и дни их самый короткий и самый длинный посвящены обоим. Улавливаешь? — А! — Лайн вдруг рассмеялся, словно и правда что-то понял. — И все же я дурак, мой лорд. Не подумал. Означенный лорд перегнулся через кабана и то ли что-то шепнул ему на ухо, то ли в это ухо поцеловал. Айри не разглядел, но все одно залился краской от одного предположения о последнем. — Я не понял, — неуверенно напомнил о себе, хотя, может, стоило и уйти, и оставить их наедине. — При чем тут великий Айр? — Каждой твари по паре, — легко откликнулся Лайн. Может, и не целовал, а он все придумал. — Как Даниэль есть любовь, милосердие и мир, так и Наир есть ненависть, месть и война. День одной — есть день другого, и те, кто помнят, чтят обоих. Я верно понял, мой лорд? — Гай кивнул, Лайн улыбнулся, склонил голову набок. — Мы ответили, юный Айри? — Да, — Айри кивнул для верности, пусть сгоревший и не видел. — А лес украшать зачем? — Потому что ритуалы нужны не Богам, но людям, — Лайн выдернул кинжал из земли и быстрым движением всадил его туше в живот. — Довольно и пары капель крови в костер и искренней молитвы, но разве сие передаст пафос момента должным образом? Гай вдруг хохотнул: — Твои б слова да Алефу в уши. — Дай мне то ухо — и я скажу! — весело откликнулся Лайн, начиная обычную их перебранку, а Айри ушел, не прощаясь, ибо в этой беседе места для него уже не было. Да и смотреть как по искалеченным пальцам Лайна стекает потемневшая мертвая кровь, откровенно говоря, почти пугало. Слишком легко тот пластал тушу, слишком мало обращал на эту кровь внимания. Словно ему было все равно. Словно с такой же легкостью мог всадить клинок не в кабана — в человека. Думать об этом — особенно в преддверии праздника — Айри не хотел. Не хотел, но думал, бессильный забыть. Закрывал глаза и видел багряные потеки на белой коже. Открывал их — и видел пляшущие в кронах алые огни. В селах на севере, он помнил, верили, что светлячки — живые правда, не магией наведенные, — это души умерших. Верили еще, что в день Даны — отчего Лайн назвал ее Даниэль? — они приходят обратно в мир к тем, кого любили. Выходит, и к тем, кого ненавидели? Айри тряхнул головой и пошел переодеваться. Не стоило гадать, все одно, в лесу — в этом лесу — не было светляков. Ни одного не видел, а сколько времени уж прошло. Странно вообще, что не видел. Когда он вышел, в новой рубахе и чистых штанах, еще лишь вечерело. Люди у кострищ смеялись и бранились, но как-то не всерьез, Айри и напрячься не успел, уловив даром пышущее веселье собравшихся, а слухом — ту густую иронию, что их слова пронизывала. Ругали одного из вампиров, пышнобородого и кряжистого, тот гладил себя по бороде и со значением кивал на каждое из обвинений. Мол, да: и девок порчу, и юнцов из воинов по кустам тягаю, и из ужина мясо выбираю, а прочее в иные кусты выкидываю. — Ни стыда ни совести! — смешливо возопила та женщина-травница, что поутру Айри хвалила, вампир растянул губы в широкой улыбке, блеснул глазами. — Ай, похвалила так похвалила! — Да чтоб ты провалился, кровопийца клятый! — женщина засмеялась. — А, вспомнила! Кровь на чарование полей собранную, кто выхлебал и лишь на донышке оставил?! — То не я! — оскорбился вампир. — Княже, ну скажи ей! — Расследование провести надобно, — откликнулся раскинувшийся в корнях векового древа князь, запрокинув голову и невинно глядя в небо. — Собрать кровушки поболе, слить в чашу да оставить… — Так и скажи, что маловато было! — крикнул ему лорд от другого древа, лежащий почти на нем Лайн расхохотался, хлопнул по земле ладонью. — Бывает ли крови достаточно, брат мой? — философски вопросил князь, и перевел взгляд на уперевшую руки в боки женщину. — А ну как ты сама, Имира, неповинна ни в чем? Кто браги воинам моим налил, а закусить не предложил третьего дня?! — Ну я, а что жрут как не в себя, гады кровососущие?! — А кто Давору отказал, а потом с гадами сиими по кустам любился? — крикнул кто-то из толпы. — То не я, — приосанилась женщина. — Не в том возрасте я, чтоб по кустам прыгать! — То ли дело на перине мягкой да в избе натопленной, — протянула Тильда почти у самого уха. Айри вздрогнул, и хозяйка их засмеялась. — Сразу видно, — откликнулась подруга ее Лита у другого уха, — знаешь о чем говоришь! — Ай, чья бы корова… Айри затряс головой и осторожно попятился. Темные смеялись, бранились, не умолкая, но все еще не по-настоящему. Плохо помнились рассказы орденских наставников, но, кажется, такой обычай и вправду имелся. Ругали своих и соседей, ругали напоказ, чтоб не таить злобу. Орден запрещал. Орден и прочее запрещал, Айри помнил. Наставник, когда рассказывал о традициях народных, лишь Тьме угодных, ярился и едва ли не кричал. Говорил, вместо угодных светлых Богам чинных застолий и танцев, творились непотребства невиданные. Говорил, не музыка там играла, а невнятный грохот раздавался, лишенный и ритма, и красоты, а под звуки эти люди, охваченные беспутством и постыдными грехами, пили и плясали. Говорил, они, отступившие от заветов Богов истинных, стучали в бубны да в дудки пастушьи дули, словно возрадовались бы силы высшие и светлые, сие услышав. Говорил, кричали и вопили непристойно совершенно, тайные знаки друг другу подавали, да уходили любиться без обряда, друг другу не обещанные. Наставник много говорил, а Айри слушал и представлял. В мечтах выходило весело. Весело и было. Когда стемнело совсем, браниться перестали. Кто-то заиграл — не на лютне, на свирели, — кто-то пустился в пляс, почти как в рассказах наставника, только Айри, как ни старался, не мог углядеть в танце этом ничего темного, ничего запретного, ничего отвратительного. Вампиры все больше остались у кострищ, запаливали их, ставили странные конструкции, предназначенные, похоже, чтоб мясо жарилось, не обгорая, некоторые из людей помогали им, иные — тащили снедь из приготовленной заранее, бутыли тащили, оплетенные и нет, катили бочки. Ярмарку столичную напоминало, не темный и непотребный ритуал. Ладно, поправился Айри, оглядевшись по сторонам, не столичную, но деревенскую скорее. Одна из женщин запела, легко перекрывая общий гул, к ней присоединился другой голос, потом третий, четвертый. Песню Айри не знал, никогда раньше не слышал, и половину слов разобрать не получалось, но пели, кажется, о женщине тоже, что влюбилась в хозяина реки и предлагала ему себя, а тот отказывался и говорил: «Ты умрешь». Женщина старела, но продолжала приходить и предлагать, а хозяин продолжал отказываться, пока та не пришла на речной берег, немощной и сморщившейся, и не сказала ему: «И прав ты был, и неправ. Я и без тебя умру», — и умерла. Песня стихла, Айри думал, девки будут выть, как всегда выли после грустных сказов, но те смеялись. Началась другая песнь, на незнакомом диалекте, он разбирал лишь повторяющееся раз за разом «господарь», а иные слова оставались неведомы. Поодаль расхохотался лорд, ему вторил хриплый смех Лайна, царапающий будто где-то внутри. — Ужель настало время печалиться? — крикнул тот всем и никому, в ответ прыснули смехом. Толпа рассеялась слегка, и Айри вновь увидел их, лежащих почти как раньше, только Лайн сдвинулся, а на коленях у лорда была лютня, которую тот обнимал. Нежно, как иной мог бы обнимать возлюбленную. И улыбался ей тоже. Как возлюбленной. Лорд заиграл, Айри вздрогнул. Мелодия была той самой — простецкой и деревенской — что тогда, невозможно давно, играл самому лорду Лайн. Кто-то запел. Не Лайн, тот сидел, улыбаясь и прикрыв глаза, просто слушал. Не князь — тот тоже только слушал. Не сам лорд с растянутыми в нежной улыбке губами. Никто из них, но кто-то пел, а лютня звучала, и почему-то песня эта, веселая и простая, слышалась теперь совсем по-иному. Словно было в ней нечто потаенное и страшное. Иначе отчего бы откликалась она в людях вокруг такой неизбывной болью. Песня закончилась с ветвистой молнией, расколовшей небеса, и оглушающе почти громким раскатом грома. Дождя только не было, ни единой капли не упало, а молнии все били, освещая поляну яркими вспышками света, и грохотал гром, угрожающе, почти пугающе, перекрывая все прочие звуки. Айри все равно слышал, как заливисто хохотали поодаль, смотрел, как кружились девы в танце, похожем на бой, словно не творилось вокруг вот этого светопреставления. Нет, Айрис Астор не дрожал, не пытался творить отвращающие зло знаки, хоть и походило сие на проявление самого что ни на есть божественного гнева. Сухие грозы были явлением изученным и понятным, наставники объясняли скучающим совершенно тоном об их причинах и последствиях, едва ли не сплевывая через плечо, когда говорили о реакции на них людей непросвещенных. Вот. Вот они, непросвещенные. Танцуют и поют, смеются и пьют вино, будто бы ничего не происходит. Совсем ничего. И вот он — просвещенный и обученный — видит в узорах света на черном небосводе знамения Богов. Разве сие не забавно? Айри усмехнулся собственным мыслям, огляделся спокойнее уже, даже не напрягшись от нового зазвучавшего раската. В деревнях, помнилось, верили, что это гуляют грозовые духи, празднуя рождение новых и провожая старых. Верили, что молнии эти, сотворенные ими, есть мосты, соединяющие землю, куда уходят отжившие свой век, и небо, где возникают по воле Богов новые, коим лишь предстоит начинать свой путь. Прочие же, кто и с небес уже спустился, но на землю еще не пора — эти мосты творили, оставаясь между. Ни принадлежа ни божественному, ни земному, воплощая в себе чистую ярость стихии воздуха, стихии великого Наира. Великого — и проклятого. Темнейший из темных богов, как говорили иногда наставники. Война, месть и забвение. Вспомнилось отчего-то, что забвение-то Лайн и не назвал, перечисляя. Ненависть вот назвал, а забвение — нет. Темные верили иначе? — Именем твоим и во имя твое, — прозвучало едва ли в шаге, будто ответом на все его измышления. Темный в летах, Давор, если верно помнилось, резанул по запястью, кровь закапала в костер, окрашивая пламя в черный. — Что мое, то отдам своей волей, — пропела почти Лита и тоже повела клинком, странным, кривым, неверным, будто сотканным из теней черту по предплечью. — Имя тебе Наир, — глухо заговорил князь, вставая, а Айри вдруг понял, что все костры уж черные, кроме их костра. — Имя тебе — возмездие, имя тебе — ненависть, что сжигает и возрождает, имя тебе — война, коей нет конца, как нет тебе покоя. Имя тебе — забвение и свобода. Жертва тебе — я сам и все души, что положу я к твоим ногам своей рукой. Даром тебе — кровь моя. — Даром тебе — кровь моя, — откликнулся лорд. Запястья себе они взрезали одновременно, соединили руки над языками пламени, словно в таинственном обряде, и кровь текла, смешиваясь, а огонь пожирал ее жадно, становясь багрово-черным, невозможным, иным. Они расцепили ладони, вернулись на свои места, но пламя не изменилось, хоть и стало уже прежним у других костров. Осталось темным, осталось ненастоящим. Словно на алтаре, но разве могла быть алтарем земля? — Тебе ль не знать, — назидательно произнес рядом тот же голос, что и пел, пока Гай играл, — что значима лишь жертва и намерение, место же — значения не имеет, — Айри завертел головой, но мужчина договорил, а молчали теперь не все, но многие. Кто-то из воинов князя? Наверное. Лайн тем временем тяжело поднялся, словно сила, питавшая прочих, сила, которую даже Айри чувствовал, на него давила, пригибала к земле. Поднялся, подошел к черно-багряному костру, едва ли не вступив в него, остановившись так, что языки колдовского пламени лизали и руки, и одежду. Айри ждал, тоже скажет что-то, тоже прольет в это пламя свою кровь, но Лайн лишь стоял, ничего не делая, стоял и будто бы гладил пламя — темное — пальцами, а оно из-под них ускользало, уходило от прикосновений, металось изменчиво, как и полагалось пламени. — Имя тебе… — хрипло начал Лайн долгими мгновениями спустя, когда уже даже лорд на него не смотрел, говорил о чем-то с князем, всецело той беседой и смехом поглощенный. — У тебя одна госпожа, разве нет? — перебил его тот голос, хозяина которого Айри все никак не мог углядеть. Лайн усмехнулся болезненно и криво, так, как Айри не видел давно, как он не смеялся с первых дней в лесу, наверное. Усмехнулся, поднес к губам запястье и вцепился зубами в собственную плоть, вгрызаясь, будто не держал кинжал в другой руке, будто сам себе хотел причинить боль как можно большую. — Тебе, мать, — выдохнул Лайн, видно прислушавшись к говорившему, хотя, Боги, зачем ему Дану-то славить? — Ai’ren’ne, Мирэ, — добавил он, и Айри вздрогнул. — Leth’i’te, mir’i’te. Na’i’te il. — In’lesse, — выдохнул разочарованно будто голос на том же странном наречии. — In’lar. Жаль. Пламя не поглотило пролитую Лайном кровь, расступилось, позволяя тяжелым каплям пробить прогоревшее бревно. Лайн смотрел туда, в подернутую серыми хлопьями черноту, смотрел так, словно что-то видел. Словно видел что-то, чего не видел Айри. — Жаль, — хрипло произнес он. — Amin’se, ma’ir? Голос — если Лайн, конечно, спрашивал его, этого незримого мужчину, — не ответил. Лайн постоял еще с минуту, вглядываясь в вновь сошедшееся пламя, и вернулся на место, прихрамывая. Шел, казалось, еще тяжелее, чем до того, хотя Айри не вполне понимал, почему. Как все сделал же, вроде. Что не так? Он хотел спросить, но у дальнего костра закричали вдруг, а потом закричали и ближе, и Айри не мог не обернуться, не мог не отвлечься, позабыв о рвущемся с языка вопросе, позабыв о Лайне и о странном черном пламени. Люди кричали и танцевали, и в танце этом выталкивали некоторых дальше из образующегося круга. Кто оставался — те брались за руки, танец обращался хороводом, кого выгнали — те и кричали, шутливо гневно, кричали и отходили, приплясывая, к самому большому из костров. Айри думал, тоже хоровод водить будут, но нет, за руки не брались и стояли лишь с одной стороны, вампиры, люди, нелюди — вперемешку. Может, об этом наставники и рассказывали, подумалось вдруг. Может, все что прежде было — так, начало начал, а праздник истинный и беспутный вот так вот сейчас и начнется? С кровавой жертвы, с жертвы — Айри вздрогнул — огню. — Темное пламя беспощадно, друг мой юный, — мужчина, с кем бы он ни говорил, смеялся. Забавно бывает иногда, столько людей вокруг, столько голосов, а слышишь лишь один. — Тебе ль не знать? Когда порождает его не воля, но страсть, не движение разума, но желания сердца, есть ли что-то, способное его остановить? — Кто первый? — крикнул вампир, сидящий рядом с князем, и у того, большого костра рассмеялись. Одна из девушек, простоволосая и босая, отошла чуть дальше от пламени, а прочие расступились. Она выдохнула резко, крикнула что-то неразборчиво и как будто на незнакомом языке, разбежалась и прыгнула. В пламя, как показалось. Айри почти вскочил, но замер раньше, осознав, что та перелетела над. Будто ведьма — хотя, может, и была она ведьмой — будто ветер перенес, будто волшебство. Даже юбки не затлели, даже волосы не опалило. Стояла и смеялась, что безумная, что безумная же и подбежала к одному из вампиров, повисла на шее, все еще хохоча. Вампир засмеялся тоже, а Айри вздрогнул и сел обратно, чтобы дернуться снова, потому что за первой девицей последовала вторая, за той третья. Люди и нелюди прыгали через пламя и, казалось, становились слегка безумными после, но, может, это было и не колдовство, не божественная сила, а просто вино и веселье. Айри не понимал где правда, только глазами хлопал и смотрел, смотрел, как все хохочут и обнимаются, как перелетает через костер очередной человек, как следом за ним прыгает вампир, а пламя вдруг растекается по юбке, сжигая плотную ткань в пепел, но не уходит выше, не трогает ни бороды ни кос, словно те — зачарованы. Айри моргнул, вампир — обнаженный — захохотал, потянул к себе одну из девиц, прикрывая ее платьем, ее телом срам. Айри моргнул снова, но видение не пропадало, никто больше, правда, не загорался тоже. Никто — до очередной девицы, на коей затлело платье, затлело едва, но разоблачали ее мужчины едва ли не в шесть рук под общий хохот. Князь с лордом позади хохотали тоже, даже Лайн хрипло смеялся. Не увидел Айри, конечно, ничего — он и не старался, что, женских прелестей не видел, что ли? — и от этого становилось немного обидно. Лишенного юбки вампира-то разглядел во всех подробностях. Вот они, обещанные наставником беспутства. Помнилось, дальше в рассказах празднующие шли в леса и поля собирать ядовитые травы и колдовские коренья, дабы после, ночами, варить таинственные зелья, от коих не было ни спасения, ни защиты. Чушь первостатейнейшая, как и все прочее, наверное. Айри с благодарным кивком принял от одного из вампиров шмат мяса на хлебе и кубок с вином, и едва тем вином не поперхнулся, когда люди и нелюди, парами, а то и компаниями еще большими начали скрываться в лесу. Не все, но многие. — А… — слабо сказал Айри, но на вырвавшийся изо рта жалобный звук обернулся лишь князь. Обернулся и вздернул бровь, насмешливо и вопросительно. — А… они за травами пошли? — Не перегрелся ль ты, юноша? — ласково почти вопросил князь в ответ. — Какими травами? — Ядовитыми, — не менее жалобно пояснил Айри, и тот гулко расхохотался. — Любиться они пошли, — сжалился над ним Лайн, прозвучало хрипло и сдавленно, правда, ибо сгоревший смеялся тоже. Над ним, Айри. Над его глупостью. Наивностью. Нет, как он мог подумать-то это, и подумать всерьез?! — Как там было… — Лайн прикусил губу, сморщился почти страдальчески что-то припоминая. — «… И издавая непристойные крики и вопли из уст, угождают Богам жены и девы, и телом вихляют и скачут, мужчин привораживая и сводя с ума». — Увлекательные книжки ты читывал, мертвый маг, — весело откликнулся князь, пока Айри пытался осмыслить услышанное. — Удовлетвори мое любопытство, картинки — были? — Не сомневайся даже, — Лайн приложился к кубку, утер губы. — Преподробнейшие. Иначе зачем бы я читал? Князь расхохотался снова, запрокинув голову, так сильно, что на глазах слезы выступили. Лорд смеялся тоже, а Лайн улыбался, тонко, странно высокомерно. На бледном, исчерканном шрамами и морщинами лице эта улыбка выглядела чуждой. Неподходящей. Каким он был? Айри не мог представить, как ни пытался, но не мог и перестать гадать. Каким он был, когда был молод, когда был в силе? Когда был собой, подумалось вдруг. Мысль эту, неожиданную и неподходящую, что улыбка Лайна, пришлось смывать вином, да не одним глотком. Айри увлекся сим процессом так, что в какой-то момент языки темного пламени перед глазами стали расплываться и двоиться, и никакая сила, никакая Тьма не имели к тому касательства. Он отставил кубок, вновь полный стараниями одного из вампиров, оставшихся подле князя, огляделся и понял, что у костров остались единицы. Переговаривались негромко, ели и пили, уже не танцевали, но еще смеялись. Все прочие ушли. Любиться, как сказал Лайн. — Заскучал, юный маг? — глубокий голос князя вырвал из раздумий, заставил вздрогнуть и развернуться всем телом. — Али жалеешь, что подруги на ночь не нашел? — Айри помотал головой, князь хохотнул, воин рядом с ним улыбнулся почти как Лайн. — Любишь страшные сказки, юный маг? — Конечно, — голос предательски взлетел, и Айри кашлянул, потер горло. — В Ордене послушники рассказывали друг другу, когда дежурства, ну… — как будто князь спрашивал, почему. Айри замолчал на полуслове, сглотнув, тот улыбнулся. Не зло совсем. Но и не весело. Как-то дежурно. Так улыбались придворные аристократы, когда не знали, что сказать, или не хотели говорить. — Расскажи же что-нибудь и нам, юный маг, — князь откинулся на дерево, у которого сидел. — Право, я не знаю человечьих баек. Айри кивнул, раскрыл рот и с раскрытым ртом замер. В голову лезли сплошь глупости, истории более смешные, чем страшные, а уж каковыми они покажутся темным магам, он и представлять не хотел. Что рассказать-то? Не про вампиршу же, на кою пошел охотиться юнец, и так у той вампирши и остался, которая меж тем не вампиршей даже оказалась, а того вампира девицей. Князь засмеет и прав будет. И не про юношу, что пошел за цветами для своих сестер в сад заброшенного дома, а вернулся с корзиной не он, но садовник, вернулся, раскланялся, девам вручил, и лишь поутру обнаружили те средь бутонов отрезанную голову своего брата… Каждая, каждая из историй казалась глупой настолько, что и упоминания не стоила. Князь меж тем смотрел выжидающе и насмешливо, словно точно зная, что за мысли роились в голове Айри, что за сомнения его терзали. — В одной деревне, столь маленькой, что не заслужила даже названия, жил кузнец, славный на всю округу своим мастерством, — начал он неуверенно, князь зевнул, прикрыв рот ладонью. — И случайно сковал меч, что ожил? — Алэ, уткнись, и дай ему рассказать, — лорд ткнул его в плечо, тот едва не повалился набок, но удержался, ответил таким же тычком, а лорда уже удержал Лайн. — Молчу-молчу. Что же было дальше, юноша? Кузнец там умер? — Кузнец жил, тебе ж уже сказали! — Да чтоб вас орки… — прорычал почти Лайн, и оба замолчали, невинно и крайне зубасто улыбаясь. — Продолжай, Айри. — А, да, — Айри сглотнул, вздохнул, прикрыл глаза вспоминая. — Кузнец тот, несмотря на свои годы, а может, и из-за оных был одинок, время шло, но не появлялась рядом с ним та, с которой он возжелал бы разделить свою судьбу… — Или «тот», — невинно добавил князь. — Или «тот», — быстро бросил Айри прежде, чем лорд или Лайн успели даже рот раскрыть. — Так или иначе, а кузнец был одинок. — Быстро учишься, юноша, — протянул князь почти с уважением. — Итак, одинокий мастер-кузнец в забытой Богами деревне. Пугающе, должен признать, кровь не леденит, однако… — Сие начало, не конец, — откликнулся Лайн. — Начало же? — Начало, — обреченно подтвердил Айри, осознав уже, что просто рассказать не удастся. — И вот, однажды, в день ничуть не отличный от череды дней обычных, решил тот кузнец очистить колодец и приступил к делу не откладывая. — Свой колодец? — живо уточнил князь. — Не существенно, — откликнулся Айри строго, и тот хмыкнул, весело улыбаясь. — Итак, в колодце обнаружил он… — Клад? — вклинился лорд. Обреченный вздох Айри слился с таким же совершенно от Лайна, а князь с лордом захохотали. — Не клад, но скелет, — князь раскрыл рот, и Айри бесстрашно зажал его ладонью, отдернув ее тут же, потому что князь бесстыже и бессовестно приложился к ней губами в влажном поцелуе. — Скелет в истлевшем, но все еще прекрасном платье. — Вот этот, конечно, извращенец был… — пробурчал лорд. — Кто, кузнец? — Айри не понял. — Скелет, — невозмутимо откликнулся лорд. — Зачем бы еще мужику и в платье? Айри вздохнул, зажмурился, проглотил рвущийся с губ жалобный стон. Страшная история с поправками их выходила не страшной вовсе. Зачем только рассказать просили? А еще ладонь горела. Та, мокрая от поцелуя князя. — Боги, да какая… — Айри кашлянул, поймав веселый взгляд лорда, вздохнул снова. — Итак, достал кузнец этот скелет и не смог предать его земле и забыть об оном несчастливом случае, но взял домой, не по воле своей, но, видно, по воле Мирэ… — Мирэ-то каким боком к этим извращенцам, Богам противным, — пробурчал Лайн, и Айри воззрился на него с искренним неодобрением во взгляде. Вот уж от кого не ожидал! — Лайни, не перебивай нашего юного друга, — назидательно произнес лорд, и теперь оскорбленно глядел Лайн, а Айри едва ли не рассмеялся. — Итак, кузнец притащил скелет мужика в платье, с которого наверняка капало и воняло, к себе в дом, я все правильно понял? — Айри кивнул. — Хм, возможно, причина одиночества сего мастера-кузнеца много более прозаична, чем мы думали, брат… — И не говори, — радостно откликнулся князь. — Но, знаешь, любовь бывает зла порой, а о вкусах не спорят. — Я б поспорил, — задумчиво протянул лорд и получил от Лайна подзатыльник. — Продолжай же, юный маг. Мы заинтригованы. Что было дальше? Он повел свой скелет к алтарю за полным обрядом? — Вы слушать будете? — с отчаянием почти спросил Айри, и вот в этот раз рассмеялись все трое, а смеху их вторил хрипловатый и более тихий от прочих, оставшихся неподалеку вампиров. — Кузнец принес скелет домой и продолжил свой день, и вечер тот не отличался от прочих… — Он и до того каждый вечер проводил со скелетом в доме? — заинтересованно влез князь. Айри застонал и не стал отвечать. — … но утро вот выдалось иным, ибо у кузнеца, славного своим мастерством и своей силой, вдруг отнялись ноги. — Перестарался? — насмешливо и едва слышно. — И умереть бы тому кузнецу с голоду, да сжалился над ним сосед-бортник и стал посылать к нему свою жену со снедью разной, с водой да винами, а иногда и отварами целебными. Жена та с решением мужа своего спорить не стала и начала ходить. — А может, и до того захаживала, — глумливо протянул кто-то из вампиров, князь на дерзкого воина лишь шикнул и махнул Айри рукой: продолжай, мол. — Долго ли, коротко ли, но однажды, а может, и не однажды, вернулась жена его, бледна как смерть, и руки у нее дрожали, и вся она дрожала. А когда бортник спросил ее, что случилось, рассказала она, что кузнец, едва дверь за ней закрывалась, со скелетом тем, как с живой разговаривал, за стол с собой сажал и обихаживал всячески. Есть, сказала, в двери там щелочка, и не выдержала она, приложилась к оной от любопытства, вот и увидела сие. — А можно «всячески обихаживал» поподробнее? — Лайн растянулся на коленях лорда, перекатывая в ладонях почти опустевший кубок и весело подмигнул Айри, когда тот негодующе посмотрел. — Нет, нет, мне просто любопытно! — Нельзя, — Айри мотнул головой. — Она не рассмотрела? — невинно уточнил князь. — История не сохранила, — важно откликнулся Айри, смирившись, и засмеялись опять все. — Итак. Бортник думал над услышанным, долго думал и однажды ночью сам пошел к дому соседа своего, чтобы своими глазами узреть творящееся там… — Непотребство. — Творящееся там! — повторил Айри с нажимом и глянул на Лайна гневно. Тот лишь широко улыбнулся в ответ. — И увидел он, как кузнец укладывает скелет в свою постель… — Я знал! — воскликнул лорд. — Все знали, — откликнулся князь. — О чем еще могут рассказывать юнцы на дежурстве, если не о подвигах постельных? — Да вы головою повредились что ли? — жалобно почти спросил Айри, пока они обменивались гордыми взглядами и улыбками. — История же не об этом! — Юноша, — князь погладил бороду и хитро прищурился. — Поверьте моим сединам, все истории об этом, даже если акробатика постельная не описывается в них в детальностях, — он улыбнулся и склонился, заговорщицки совсем шепча. — В этой кстати описывается? — Нет, конечно! — Айри зажмурился, тряхнул головой. — Они просто лежали в постели! Они не… — Да, да, — Лайн мелодично засвистел. — А мы просто близкие друзья, не правда ли, лорд мой? — И становимся лишь ближе со временем, — скалясь подтвердил лорд. — Итак, юный маг. Бортник увидел, как кузнец уложил скелет в свою постель — и? — И скелет тот стал обрастать плотью, пока не обратился в живого человека, — заученно протараторил Айри, хлопая глазами и силясь не представлять… да, ничего не представлять! — Бортник убежал, конечно, в ужасе, а наутро жене своей сказал снедь носить словно ничего не случилось и ничего она не видела, а сам побежал, поскакал к заставе Ордена, дабы привести помощь, что сможет отвратить тварь сию темную от кузнеца. — Вот сейчас обидно было, — протянул кто-то, не князь, не лорд и даже не Лайн. — Фигура речи, — невозмутимо ответил незримому обидевшемуся Айри и продолжил. — Быстро он обернулся, и маги Ордена, маги Света пришли с ним, не затягивая, но когда открыли они дверь в дом кузнеца, то нашли там лишь платье, все еще прекрасное, но истлевшее от времени, платье — и никого больше, ни живого, ни мертвого, — Айри выдержал паузу, все молчали, ожидая. — Маги Ордена, правда сим не удовлетворились, хоть бортник и сотворил облегченно знак, отвращающий зло, и пошли искать истину, но нашли лишь загадку много большую, — Айри снова замолчал. — Какую же? — с веселым интересом спросил-таки князь. — В колодце — том же самом колодце — обнаружили они скелет. Вот только скелет этот был крупнее, а одежда на нем была той самой, в которой в последний раз видели кузнеца, — прошептал Айри трагически, расширив для пущего эффекта глаза. Орденские послушники в этот момент ахали, охали и перешептывались, он помнил. А вот темные — нет. Темные расхохотались, все как один. Айри расстроился даже немного, но подумал — и засмеялся тоже. Действительно, разве звучит для них страшной эта сказка, для них, живущих в лесу и лесом, во Тьме и Тьмой? Разве не сможет каждый из них рассказать десятки и сотни историй много страшнее, но не придуманных, а реальных, с ними случавшихся? — А какие истории рассказывают здесь? — вопрос сорвался с губ как-то сам, Айри даже не ожидал на него ответа, но глаза князя вдруг перелились злым и радостным багрянцем. — О! — сказал он, легко перекрывая и смех чужой, и чужие голоса. — Позволь поведать тебе занятнейшую и забавнейшую из историй. Однажды, в этом мире, а может в другом, сотни лет тому или не так уж и давно, жил был юный принц, а может, раб, который очень, очень и очень жаждал обрести силу, а может, любовь. — Это точно страшная история? — со смехом почти спросил Айри, и князь улыбнулся. Широко, знающе, даже коварно, как будто. — О, поверьте мне, юноша, мало какая будет страшнее! — Айри жестом показал, что заткнулся и слушает, князь улыбнулся снова. — Итак, жил-был юнец, высокого рода, прекрасный как рассвет и столь же наивный. Подобно многим таким юнцам, он полагал, конечно, жизнь свою невыносимой, а страдания уникальными, лишь ему присущими и лишь ему ведомыми. Сложилось, однако, так, что сии страдания не окончились для него отказом одной девицы или пощечиной другого, уникального не менее юнца, но привести должны были прямиком к скоропостижной гибели, — князь замолчал, улыбаясь почти ласково, глядя Айри прямо в глаза. — Представляете себе его чувства? — Полагаю, он был в отчаянии, — предложил Айри, не зная правильного ответа. Или наоборот — зная слишком хорошо. — Может быть, — князь пожал плечами, откинулся вновь на ствол древа и склонил голову набок, глядя уже не на Айри, но в пламя. — Мне сие неведомо, как неведомо никому. Может, он был в отчаянии, может, ощущал себя преданным, может, ненавидел всех, а может — себя, но, так или иначе, юнец стоял на пороге гибели и едва не перешагнул этот порог. Лишь Богам известно, спас он себя сам или его жизнь сохранила госпожа его и покровительница, однако юнец сей, преодолев завесы миров и пространств обнаружил себя в скором времени живым и без нависшей над ним угрозы. — Но потерял дорогих себе людей? — спросил Айри, не удержавшись, ибо живо, слишком живо вспоминалась сестра, вспоминалась собственная почти смерть. — Имел ли он их? — откликнулся вопросом же князь. — Кто знает, юноша. Он о том не говорил, а иные не спрашивали, но терзают меня смутные сомнения, что доводилось ему хоть раз терять для себя нечто дорогое. Слишком наивен он был, слишком юн, слишком доверчив, сказал бы я даже, — князь усмехнулся, а лорд вдруг кашлянул. Странно как-то, будто предупреждающе. — Молчи, брат, — князь на миг отвел взгляд от пламени. — Это моя история. — Ты жесток, — тихо произнес Лайн, и князь усмехнулся снова. — Разве сие открытие для тебя, мертвый маг? — тот не ответил. — Итак, юный Айри, сей юнец обнаружил себя не только лишь в безопасности, но окруженным людьми, кои по недостатку разума или опыта, не определили в нем высокородного скучающего юнца, но узрели некие иные, мне неведомые, положительные черты. Юнец сей сиим фактом искренне проникся, столь полно проникся, что к спутникам своим стал испытывать чувства исключительно нежные. Более приличествующие иным отношениям и иным ситуациям, я бы даже сказал, — князь требовательно протянул кубок в сторону сидящего рядом вампира, тот наполнил, князь приложился в жадном глотке и продолжил. — Итак, всех встреченных сей юнец уверял в дружеском своем отношении к нечаянным, случайным, сказал бы я даже, попутчикам, но дружба сия, юноша, была такого рода, от которой в иных ситуациях случаются безродные ублюдки. Лайн закашлялся вдруг, поперхнувшись. Айри, на самом деле, подавился глотком тоже и прохрипел почти, отдышавшись: — Что, со всеми? Князь расхохотался: — И он уверял, что не постельными подвигами едиными! — Айри покраснел, князь подмигнул. — Не сразу, друг мой юный, о нет! Сперва юнец сей вещал о высоком, поглядывал на одного и обжимался с другим. Любой узревший сию картину возжелал бы горьких плодов, дабы зажевать тот слащавый осадок, что оставался на языке после того, как юнец обращался со старшим из друзей своих и спутников, сладких плодов, дабы снять кислятину после его общения с младшим если не по возрасту, то по уму, и плодов перезрелых, дабы запихать их в рот тому юнцу и объяснить, что коль ноги разъезжаются в стороны при виде одного, не следует сукой течной стелиться под другого, третьего. — Быть может, он любил его, — влез вдруг Лайн. — О! — князь широко улыбнулся и приложил к губам кончики пальцев. — Любил безмерно! Так любил, что смотреть мог лишь на первого, слушать лишь первого и всем собою к этому первому разворачивался, но любил, конечно же, того, другого. Мир лишь видел не в нем, мертвый маг, — он улыбнулся снова, но в этот раз холодно, почти жестоко. — Говорят, так бывает, знаешь. В браках договорных, привыкая к опостылевшему супругу, жена его испытывает почти любовь, а страсть находит в ином человеке, пусть и не позволяет этой страсти обрести свое воплощение. Юнец, наш герой, однако, женат не был, не был даже просватан, просто лишь бежал своей симпатии, как иные бежали бы совсем других вещей. Еще, и вот сие должно быть знакомо тебе, юный друг мой, юнец сей жаждал признания, жаждал казаться старше, сильней и беспощаднее, чем он есть. Знакомо? — Да, — Айри кивнул даже, покаянно склонил голову. — Разве не все такие? — Думается мне, все, — князь улыбнулся. — А, все одно, забавно сие лицезреть, юноша. Что ярмарочных уродцев, в некотором отношении, однако, должен сказать я тебе, юнец сей был не безнадежен. Не ужасен даже был. При должном воспитании, должном времени и должных возможностях, из него мог бы выйти толк. — Не вышел? — Отчего, ты думаешь, сия история страшна? — Айри промолчал, князь кивнул, подтверждая. — Итак, все видели, но никто не говорил, все видели, но не видели они, эти четверо, не видели долго, не видели упорно, не видели, пока не ушли — вчетвером, как были, — и вчетвером же не вернулись. Вернулись годом позже, изменившимися и не изменившимися одновременно. — С ними что-то случилось? — ничего толком не рассказал вроде, но что-то тревожное висело в воздухе, предчувствие беды, предощущение близкой грозы. — Они познали чуть больше жизни, чем прежде, юноша, как мне видится, — князь пожал плечами. — Подробности путешествия их мне неизвестны, полагаю, по велению души юнца они спасали невинных дев, детей и бедняков, а прочие подчинялись, ибо один любил его, другой любил себя и хотел его, а третий восторженно следовал за всеми и ощущал себя значимым невероятно. Так или иначе, а ни один из троих не мог или не хотел ему отказать. Но, — князь вздохнул, — я отвлекся. Они вернулись и, представьте, юноша, принесли с собой войну. — Война — не чума, — Айри посмотрел на него со всем недоумением, которое испытывал. — Как можно принести ее с собой? — Прости мне грубость и неизящество сравнений, юноша, но коль ты наделаешь в штаны, аромат сей, покуда штаны не сменишь, сопровождать тебя будет еще долго, — Айри фыркнул, князь улыбнулся криво. — Они, выражаясь сией аналогией, не сменили. Смерти они принесли с собой, смерти и обещание смертей еще больших, а юнец того даже не понимал, продолжая отчаянно желать любви, ибо сам любви добился не с тем, кого хотел, не зная, что тот, нужный, уже любит, и продолжая отчаянно желать силы, хотя уже имел ее столько, что мог перевернуть мир, но сам, увы, о том тоже не знал. Если бы ты был там, рядом с ним, юноша, ты хохотал бы до слез, но тебя там не было, а те, кто были, смеялись украдкой, а иногда и плакали без смеха. Ведь принеся с собой войну, наш юнец в ту войну и погрузился, позабыв о любви, а вот любовь о нем не забыла. Один, с коим он делил ложе прежде, жаждал высочайшего внимания, но юнец бежал его, как иные бегут тварей из легенд. Другой, коего юнец любил, смотрел со стороны и не решался касаться, ибо знал про первого. Тягу свою плотскую этот другой удовлетворял в чужих постелях, и юнец о том знал, на то злился, о том печалился. Любо-дорого было смотреть, веришь, юноша? — Ему было больно, — тихо сказал Айри. — Им обоим, — поправился он и поправился снова. — Всем троим. — Они были дураки, — ответил князь, и Айри вздрогнул. — Не жалей их, юноша. Им досталось достаточно чужой жалости, чужих жизней и чужих слез. Так или иначе, а юнец играл в войну, как иные дети забавляются с выточенными из камня армиями, любовник его тосковал и печалился, и лил кровь все большую в попытках привлечь его внимание, а возлюбленный его смотрел на сие и силился все исправить, продолжая вздыхать по этому дурному мальчишке, что не стоил и его вздоха. — Алеф! — зло вдруг бросил лорд. — В чем я лгу, брат мой? — серьезно и угрожающе почти вопросил князь, легко выдержав его взгляд. — Молчишь? Продолжай молчать или уходи, коль не хочешь слушать, — он выдержал паузу, но лорд не двинулся с места. — Так или иначе, а хрупкое перемирие установилось, юноша. Знай, оно всегда устанавливается, и всегда нарушить его может любой, даже самый мелкий камешек. Так было и в этот раз. — Любовник, — Айри покраснел, выговаривая это слово, покраснел, но все равно продолжил, — убил возлюбленного? — Нет, — князь усмехнулся даже, тряхнул головой и усмехнулся снова. — И обратное тоже нет, юноша. Но однажды, представляешь, возлюбленный сей и влюбленный обрел объект своих нежных чувств в лице юнца, пребывающего в изрядном подпитии, в собственные загребущие руки. Ты, воспитанный Орденом, наверное, полагаешь, что он уложил юнца спать, нежно поцеловав в высокий лоб? — Я не настолько наивен, — пробурчал Айри, и князь расхохотался. Смехом громыхнули и вампиры, только лорд с Лайном молчали. — И правильно, мой юный друг. Не скажу тебе в каких позициях и сколько раз он юнца имел, их дверь не имела щелочки, а если и имела — я не имею привычки в них смотреть, однако наутро возлюбленный тот выглядел всецело удовлетворенным собою, юнцом и жизнью. Однако! — князь хохотнул. — Чудо Богов, не иначе, но юнец, протрезвев, позабыл ночь сию и с кем он развлекался напрочь, — князь тряхнул головой, явно сдерживая новый приступ смеха. — Веришь, нет, на меня даже поглядывал с подозрением, а иных и спрашивал прямо, не с ними ли познавал радости плотской любви. Возлюбленного только своего не спросил. Тот бы ответил, юноша, но он не спросил, а возлюбленный, видно, счел, что юнец пожалел, и не стал подходить сам. Не забавно ли пошутила Великая? — Шутки ее жестоки, — ответил Айри почти рассеянно, пытаясь и будучи не в силах представить поведанное князем. Хотя, то была лишь история, сказка. Сказка ли? — Судьба, это должно быть известно даже тебе, юноша, всегда шутит жестоко, — алое танцевало в глазах князя, но то было не пламя, пламя оставалось черным. Нечто иное, пугающее, зовущее. — Так было и в тот раз. Итак, юнец гадал чью постель согрел по неясности рассудка, возлюбленный его вздыхал втрое чаще, любовник его послушной и брошенной собачонкой метался окрест, но война — война не гадала, не вздыхала и не металась. Войне безразличны были душевные их страдания, война брала свое. Пока юнец возвышенно и печально вздыхал в равнодушные небеса, громогласно о том горланя, люди продолжали гибнуть, дома гореть, а стычки меж теми, кто оставался подле юнца, и теми, кто пришел по их души, становились все чаще. Видел ли ты когда-нибудь войну, юноша? — Нет. — Она страшна, — князь улыбнулся, прикрыл глаза. — Она беспощадна. Наир беспощаден, — он замолчал, зацепил воздух пальцами, словно ища струны несуществующей лютни. — Когда я был твоих лет и впервые оказался в набеге на врагов наших, я полагал, что рано или поздно всякая из рас обнаружит войну ужасной тратой времени, сил и жизней. Полагал, каждая из рас откажется от нее всецело, и Наир оскорбится, но поймет, удовлетворится лишь крохами с общего стола. Но, знаешь что? — Что? — послушно спросил Айри, ощущая, как стягивает горло предощущением ужаса. — Мне почти уж десять сотен, юный друг мой, и я давно потерял счет войнам, в коих обагрял свой клинок и свои руки, а они по-прежнему начинаются и становятся лишь беспощаднее, — князь вздохнул. Айри сглотнул, моргая, не в силах даже осознать услышанное. Десять сотен… а… а остальным? Им — сколько? — Юнец тот, — продолжил князь невозмутимо, точно не видя его замешательства, — был подобен тебе, не мне. Он никогда не видел войн тоже, но узрев, вот такую, пока не раздутую из очага яростным пожаром, пока не всеобъемлющую, он не устрашился, не возжелал ее остановить. Он, юноша, возжелал победы, и за той победой устремился всем собою. — Он проиграл? — спросил Айри тихо. Князь сощурился, склонив голову, сощурился и неопределенно пожал плечами, переводя вдруг взгляд с него на лорда и Лайна. — Кто знает? Скажи мне, брат мой, он проиграл? И ты скажи, мертвый маг, кому как не тебе судить? — Он умер, — хрипло выдавил лорд, и на миг показалось, что он сейчас встанет, и будет не бой, но бойня. Еще показалось на миг, что Айри чего-то недопонял, и недопонял так, что осознай он — все увиделось бы совсем иначе. — Ужель мертвых нельзя судить? — криво ухмыльнулся князь. — Можно, — Лайн встал, пальцами откинул с лица седые пряди. — Ты верно сказал, княже, он был дурак. Юный дурак, переломавший ноги в погоне за чужой мечтой. Князь гулко расхохотался: — Чужой? — слово вырвалось почти шипением, почти воем. — Десятки и сотни, сотни и тысячи полегли, чтоб один брошенный любовник отомстил юнцу, что на глазах его отдался другому, отдался своему возлюбленному и опять о том забыл. Возлюбленный его, выживший чудом, и прочие, чудом выжившие, оплакивали того юнца годы и годы, превозносили его прелести и пели хвалу его благородству, а ты, мертвый маг, говоришь, он был дурак и гнался за чужой мечтой? — Что стоило ему уйти? — тихо спросил Лайн. — Что стоило ему отдать свою жизнь часом до, днем до, так, чтобы никому не пришлось умирать? — Замолчи! — крикнул вдруг лорд, и Лайн вздрогнул. — Оба. Хватит, брат. Довольно. Он потянулся к Лайну, видно, желая извиниться, желая объясниться, было что-то такое у лорда на лице, хоть и чувства наглухо закрывал щит, который Айри пробить не мог и не старался, но Лайн отпрянул, как от прокаженного. Отшатнулся, отполз, встал и попятился, только незрячие глаза метались, словно ища путь прочь. Боги лишь знали, нашел ли — но поймать даже его руку лорд так и не смог. Лайн отбил протянутую ладонь, наотмашь, с громким неожиданно хлопком. Отбил и ушел прочь. Быстро, почти бегом. Почти, но не совсем. Лайн ушел, а князь расхохотался снова. — Хочешь ли ты, чтобы я закончил свою историю, юноша? — Не надо, — попросил Айри и услышал в ответ тот же гулкий смех. Лорд поднялся, тяжело, со вздохом. Поглядел на деревья, за которыми скрылся Лайн, перевел взгляд на князя. Холодный, суровый, угрожающий почти взгляд. — Я бы спросил тебя «зачем», но ты ведь не ответишь, а, брат? — он усмехнулся совершенно невесело и развернулся спиной, собираясь уходить. Шаг даже сделал или два, прежде чем князь заговорил: — Знаешь ли ты, брат мой человеческий, историю страшнее этой? — Коль хотел рассказать о нем, подобрал бы другие слова, — выплюнул почти лорд и шагнул вперед снова. Не хотелось ему тут оставаться, подумалось вдруг. — Сия сказка, брат мой, — негромко и неожиданно серьезно начал князь, Айри даже развернулся к нему снова. Развернулся, чтобы увидеть сощуренные задумчиво глаза и стертую напрочь с лица улыбку. — Страшна не его безвременной гибелью и не количеством пролитой крови. Сия сказка страшна историями тех, кто за него погиб. — Сколько из них, — процедил вдруг лорд, обернувшись, — могло бы выжить, коль ты б не сбежал? Вампиры захохотали — все как один. Князь улыбнулся. Лорд сплюнул в землю и пошел, почти побежал, прочь. Князь поднялся тоже, и тоже ушел, у костра, все еще пылающего темным пламенем оставались лишь вампиры — и то не все — и пара человек из старых — совсем старых, даже на вид — магов. Айри оглядел их, а они отчего-то избегали смотреть в ответ, прятали глаза, глядели в пламя. Айри чувствовал странное: сожаление, замешательство, злое веселье, неизбывную тоску, ярость, восторг, боль. Так много всего — и так много сразу. «Почему они ушли?» — хотел спросить он, но не спросил, конечно. Никто б, наверное, и не ответил. Один из вампиров, тот, которого вышучивала вечером женщина, который чаще других оказывался рядом с князем, протянул ему кубок вина. Айри взял, приложился. Сплюнул, ощутив неистребимый привкус крови, но подумал — и приложился снова, прокатывая смешение вкусов по языку, пытаясь осознать, что они все в нем находят. Вампир усмехнулся, сверкнул глазами совсем как князь, налил себе тоже и стал жадно пить. — Почему… — начал было все же Айри, но небо разорвала ветвистая и яркая необычайно молния, а гром поглотил остаток его глупого вопроса. — Даже Богам не нравится вспоминать о собственных ошибках, юный принц, — ответил вдруг на него, незаданный, тот же мужчина, тот же голос, что Айри слышал прежде. — Даже Богам. — Я не принц, — обиженно почти отозвался Айри. — Да, — ответил ему вампир и утер губы ладонью, оставив на ней алые разводы, а капли вина в бороде казались совсем не вином. Перекатывались тем темным, подгнившим цветом, что несвежая кровь. — Ты не он. Хорошо. Хорошо. Айри осушил кубок, откинулся на шершавое дерево и закрыл глаза. Хорошо.