Баллада о любви

Стас устал ждать, вот в этом и была вся правда. Устал ждать, устал бояться, устал вздрагивать внутренне и упрямо вскидывать голову при каждом появлении темных у их темницы. Те смеялись, он сжимал зубы так, что едва ль не крошились, и продолжал смотреть. Прямо в глаза пленителям своим, тюремщикам своим, своим — он знал — убийцам. Приходили чаще всего вампиры, словно Алеф жаждал причинить боль дополнительную и ему лично. Не просто вампиры, но те, кого Стас знал. Кого помнил. С кем перешучивался в дозорах, делил обед и ночлег, с кем сражался спина к спине после. Теперь они были врагами, а он смотрел в их лица и вспоминал последний набег на лагерь светлых. «Вы бежать, мы ловить». «Бежать будете быстро, может, мы не поймать». Лоркан ухмыльнулся, словно бы зная о его мыслях. Швырнул мешок с провиантом сквозь прутья, как свиньям: подчерствевший хлеб рассыпался по земле, разбились и раскатились клубни. Часть осталась внутри, Стасу та часть и достанется, не станут ни Арнор, ни Вальди заставлять его жрать изгаженное, пусть даже случайно. Может, лучше б стали. Может, лучше б предали. — Хорошо ль спалось тебе, alir? — Лоркан наклонился к самой клети, почти приникая лицом к пропитанному Тьмой железу. — Не будили наши песни, не колола сила? — Восхитительно, — процедил Стас в ответ и отвернулся. «Алир». «Сердце», он помнил. Сердце, возлюбленный, любимый. Любовник. Найре алир — так вампиры звали чаще всего, тогда. Словно он не имел имени, словно не существовал не в приложении к Илаю. Тогда обижало, теперь заставляло задуматься. Может, и правда не существовал. Не для них. Кем он был? Едва знакомым с собственной силой юнцом, что ходил следом за темным принцем — темным рабом — выпрашивая минуту ласки. Пытаясь эту ласку заслужить. Хотя, если б не Илай, познакомился бы он со своей силой вовсе? Познал бы ту грань, что отличала Тьму от Света, понял бы, что не кровь и не смерти меж ними лежат, но нечто иное? Принял бы, что Свет и Тьма — равно горячи, равно холодны и равно суровы? Нет. Нет. — Попроси меня, alir, — услышал Стас вдруг и вздрогнул, вскидывая голову снова. В глазах Лоркана билась Кровь, разливалась струйками багрянца, собиралась в капли, плясала подобиями кровавых арканов. На губах играла улыбка. Теплая, почти радушная. Он умел улыбаться — так. Оттого и считали его темные из деревень самым добрым и самым человечным из княжьих воинов, но лишь те, кто видел Лоркана в бою, знали: ни доброта, ни человечность, ни сострадание сему сыну Крови оставались неведомы. Жестокий жрец, свирепый воин. Стас помнил, как он резал глотки светлым, помнил, как кричали те под его рукой, но ладонь на рукояти не дрогнула ни разу. — Что? — Попроси меня, — Лоркан прикрыл глаза, улыбаясь нежнее и шире. — Неужто ты надеешься выжить, alir? Ты не настолько глуп. Попроси меня, и я уложу тебя на алтарь прежде, чем Алеф или naitarin успеют сказать хоть слово. Попроси — и ты уйдешь без боли. Я умею убивать быстро, помнишь? Стас помнил. Даже слишком хорошо. — Нет, — вырвалось бессознательно, но иного ответа он бы и подумав не дал. Лоркан продолжал улыбаться. Нежно, ласково, зовуще. — Я не стану тебя умолять. — Alir, — голос упал до шепота, столь же соблазнительно и неслышно шептала Кровь во время иных арканов. Илай говорил не слушать, Сирин велел не слушать. И Стас не слушал тогда. Сейчас тоже не стоило, наверное. — На что ты надеешься, alir? Кто придет спасти тебя, какая сила укроет? — Орден, — бросил вдруг Арнор позади, и Стас содрогнулся, просыпаясь, стряхивая с себя колдовскую вязь кровавой силы и проникновенных слов. — Орден, — повторил он, но Лоркан не испугался, не отстранился даже. Лишь рассмеялся. — Орден может стоять за твой спиной, как стоял тогда, alir. Со всем его Светом, всей его мощью, — Лоркан выпрямился, сплюнул. — Ты, illaphash, найдешь нового полоумного ублюдка эльдар и защитишь их, но кто защитит тебя, alir? — Я сам, — медленно и раздельно произнес Стас, и Лоркан рассмеялся снова. — Расскажи это песнопевцу, alir, коль увидитесь, — вампир ухмыльнулся, отступил на шаг, развернулся, уходя. — Он посмеется, — донеслось уже издали минутой позже. Думалось, не менестреля-Лайна имел он в виду под песнопевцем. Наводило на мысли. Где Сирин, отчего не показывался ни разу за недели и месяцы их плена? Разочарован в бывшем ученике, не желает даже обменяться парой слов? Или… — Майстер, — осторожно позвал Арнор. Стас дернул плечом, не оборачиваясь, уселся на землю, виском прижимаясь к холодному металлу одного из прутьев. — Я не голоден. Ешьте. — Майстер, но… — Стас стиснул зубы, и Арнор замолчал на полуслове. Кто еще мертв кроме Сирина? Кроме Илая? Кого не смогла спасти ни Тьма, ни вся их пугающая мощь? Несмотря на сказанное Лоркану, прошлой ночью Стас не спал, не мог спать под громовые раскаты и шум вполне человеческий поодаль. Темные шастали вокруг несколько дней, готовились к чему-то, сложно было не заметить. Сложно не заметить — и невозможно не предположить, что венцом этого, к чему готовились, окажутся их — его, Освальда, Арнора — вырезанные сердца. Поэтому он не мог спать. Поэтому всматривался в темноту, вздрагивал, когда вспышки молний высвечивали деревья вдали черными пугающими силуэтами, вздыхал с облегчением, когда понимал, что это все еще деревья. Просто деревья. Только деревья. Что бы ни творили темные той ночью, за ними никто не пришел. Иногда казалось, о них забыли напрочь, даже Гай не появлялся больше после того, единственного раза. Будто Стас не был великим майстером, будто не мог ничего рассказать. Будто — и эта мысль вызывала дрожь и холодное, сосущее чувство в груди — их не интересовали его ответы. Как будто они уже мертвы — и мертв Орден. Вальди с Арнором переговаривались негромко, чавкали раздражающе до жути, виски покалывало предощущением боли, ее обещанием, а глаза слипались. Ночью боевик и племянник спали так крепко, что даже громовые раскаты не разбудили. Только он не спал, только он. Только он и боялся. На самом деле Стас мог их понять: они не видели никого из темных в деле. Не видели, как льет кровь Алеф, как убивают вампиры. Не видели, как с холодной улыбкой режет глотки Гай. Не видели, как горят маги Света — маги Ордена — в темном пламени, горят заживо, сдирая с себя собственную кожу. Они так много не видели, наивные. А он был. Он видел. Он делал. Быть может, сие расплата? Сквозь закрытые глаза пробивался свет, а сквозь мысли — звуки. Близкие: возня Арнора с Вальди, стрекот какой-то птицы. Далекие: шум листвы, чьи-то голоса, шаги, быстрые и медленные, легкие, почти невесомые, или тяжелая поступь. Стас не прислушивался, морщился лишь от солнца в своей полудреме. Металл согрелся от кожи, отдавал тепло, впивался в висок, но за общей болью почти не ощущалось. Скорее наоборот — давление забирало ее часть. Отдаляло. Эта странная дрема не переходила в полноценный сон, а проснуться не получалось тоже, хотя он и не старался. Свет перестал проникать сквозь веки в какой-то момент, Стас этого не заметил, не заметил и как улеглись спать Вальди с Арнором, просто вместо голоса племянника услышал вдруг его же ровное сопение, которому вторил раскатистый храп. Арнора он пнул носком сапога, тот завозился во сне, перевернулся набок, подгребая под себя грязный и истрепанный плащ, бывший некогда белым. Не проснулся, но храпеть перестал. Стас медленно моргнул, свернулся, как было, и закрыл глаза снова. Если не темные, то время убьет их точно. Неотвратимо и безжалостно. Что случится раньше: они потеряют всякий человеческий облик — или перебьют друг друга, сражаясь за краюху хлеба? Стас вздохнул, зажмурился крепче. Мысли в голову лезли как на подбор безрадостные. Отчаянные. Забылось уже, а тогда тоже так было? Когда убегали они от Ордена, рискуя головами, когда против них, казалось, был весь мир. Хотелось сказать «нет», но он не мог. Не помнил. «Кто защитит тебя, alir?» «А кто смог бы? — хотел теперь спросить Стас в ответ. — Кто бы захотел? Коль ты можешь лишь убить меня без боли, а Гай жаждет насладиться каждым мгновением и каждым часом моих страданий, кто, Лоркан, мог бы меня спасти?» Едва ли вампир смог бы ему что ответить. Едва ли. Ладно, и так вышло неплохо. Сон не шел, сонливость не уходила. Наверное, он просидел бы так до утра, и маялся бы головой снова назавтра, но судьба решила иначе. Темная Богиня, проклятая Богиня решила, кто еще мог сдернуть с его головы покрывало той дремы, сдернуть с первым же звуком хриплого: — Лайни, — до отвращения далеко и до жути близко. Стас узнал голос. Не смог бы не узнать даже еще полвека спустя. — Чего ты хочешь? — спросили в ответ страдальчески совершенно, и этот голос Стас узнал тоже, хоть и слышал его не в пример реже. Лайн. Сгоревший маг, назвавшийся менестрелем. Лайн и Гай. Вместе. Чудны дела твои, темнейшая. — Долго ли ты будешь от меня убегать? — голос Гая звенел металлом, но слышалась в нем дрожащая нотка странной неуверенности. Словно тот, в кои-то веки, усомнился в своем праве, усомнился в себе. Почти смеяться от этого хотелось, вот только нельзя. Сколько трупов найдут в этой клети поутру, коли Гай поймет, что он их слышит? Зашуршало близко совсем, Стас приоткрыл глаза и даже сквозь ресницы увидел его. Их. Сгоревший стоял, прислонившись к дереву плечом, сложив на груди руки в упрямом жесте отрицания, Гай — в двух шагах от него, не двигаясь, не пытаясь даже тянуться. Стас осторожно повернул голову, так, чтобы сошло за движения во сне. Задышал глубоко и ровно. Что они здесь забыли? И, Боги, как бы так в самом деле не заснуть! — Давно ли я потерял на это право? — дерзко ответил сгоревший и странно знакомо мотнул головой. — Разве я тебе раб? — Лайни… — Я говорил прежде и повторю теперь: не называй меня так. — Ты говорил — и ты же позволил, — Гай шагнул вперед, сгоревший отступил. Сцена начинала казаться ссорой не обыденной, но любовной, и Стас от мысли этой едва не поперхнулся. Гай и… этот? Боги, после Илая — это? Да девки деревенские — и те привлекательней будут! Извращенец старый. — Что если теперь запрещаю, лорд? — сгоревший вытянул руку, уперся в грудь Гая не то кулаком, не то раскрытой ладонью. — Что если не желаю твоего общества и тебя? — голос взлетел, сорвался в хрип. — Заставишь? — Спрошу: что изменилось? — на диво спокойно ответил Гай. Боги, правда, девки ему что ли давать перестали? Становилось почти весело, даже страх отступал, отступало отчаяние. В былые деньки, князь с орком, став свидетелями сей беседы, вышутили бы Гая до алых щек и злых слез или драки. Многое, видно, изменилось теперь, раз в кустах с пузатой бутылью никто не сиживал и не комментировал громогласным шепотом. Все изменилось, подумалось вдруг. Все. — Он мертв, — сказал вдруг Гай, и Стас даже не понял, то ли он прослушал чего, то ли просто пропустил начало. — Все, что сказал Алеф… — Гай замолчал, сглотнул так громко, что даже слышно было. — Скажешь, он солгал? — сгоревший убрал руку, шагнул вдруг ближе, оказываясь почти вплотную. Заставляя гадать: убьет или поцелует? Но нет, ни то ни другое. Просто стоял, ждал ответа. В глаза еще смотрел, наверное. — Нет, — слово упало камнем, сгоревший отшагнул обратно. — Не знаю, сколь хорошо ты нас знал. Может, видел, может… — Гай усмехнулся, звучало горько. — Это правда. Все правда. Но, Лайни, — смешок горький еще более, даже Стаса пробрало едва ли не до дрожи. — Он мертв. — Скажи еще, — прозвучало странно, неправильно. Невесело, хотя сгоревший улыбался, Стас видел. — Скажи, что ты его забыл. «Да», — ждал Стас. Ну или: «Давно». Но Гай лишь рассмеялся. Отчаянно и невесело тоже, подобно висельнику перед смертью. Хотя нет, даже у приговоренных выходило искреннее. — Никогда, — выдохнул Гай и отступил на шаг уже сам. Таких трагедий, воистину, не показывали и труппы в королевском дворце. Оставалось лишь повиниться и уйти. — Прости, Лайни. Занавес. Но — нет. Шагов Гая он так и не услышал. Только тишину и неразличимые шорохи. Не выдержав, Стас повернул голову сильнее и взглянул почти открыто, взглянул на них, чтобы увидеть соединенные губы, руки сгоревшего на шее Гая, ладонь Гая на плече сгоревшего. Ненормальные. Все темные — ненормальные. Сумасшедшие совершенно твари. Они оторвались друг от друга, а Стас почему-то все не мог оторвать от них глаз. Гай расстегнул на сгоревшем плащ, тот соскользнул на землю с шелестом. Погладил по волосам, повел по щеке ладонью и снова прижался к губам губами. Луна на миг высветила лицо сгоревшего мага — изумление, восторг, неверие. Стас бы тоже не верил. Был бы он старым и лишенным сил, целуй его кто так, с таким благоговением и такой нежностью, он не верил бы тоже. Сгоревший целовал в ответ, целовал с жаром, закрыв глаза, только веки подергивались, будто он пытался смотреть. С Илаем тоже так бывало, Стас помнил. Когда хочешь видеть, а глаза закрываются сами, и у Илая закрывались, и он дышал тяжело и неровно, сбито, задыхался выстанывая его имя… … А потом упал в объятия Гая и оттолкнул Стаса прочь, словно он был никем. Стас прикусил губу изнутри, отгоняя воспоминания. Не сильно, не до крови, не так, чтобы те двое — или лишь Гай — почуяли. Гай стащил с себя рубаху, пока он потерялся в прошлом. Стащил свою и взялся за завязки рубахи сгоревшего, который помогал, лихорадочно и торопливо, шептал что-то, но так, что не разобрать ни слова. Думалось, пальцы дрожали у обоих. Думалось, обоим мечталось сию тряпку просто сжечь. Илай и жег. Когда уже трясло от желания, когда любая ткань становилась лишней, на пальцах его рождалось темное пламя, а после они, смеясь, украдкой доставали запасные вещи и уговаривались никому и никогда об этом не рассказывать. Хотя, думалось, Гай знал и так. Знал и молчал. Пока темное пламя не сожгло одежду уже на нем. Пока Илай не оказался уже на его коленях. Словно зная, что Стас смотрит, зная, что за образ всплыл в сознании, Гай потянул к себе на колени и сгоревшего. Опустился на землю сам, опираясь спиной об одно из деревьев, и затащил его на себя, удерживая за пояс, целуя куда-то — Стас слышал влажные звуки, слышал сбивающееся дыхание, но не видел ничего, кроме белой, покрытой шрамами спины. Гай провел по ней пальцами, сгоревший поежился, дернулся, засмеялся. — Боги, щекотно же, — звонко, голосом так похожим на совсем иной… «Стас, щекотно, Стас…» — и отпихивающие его руки. И смех, такой же звонкий, такой же задыхающийся. И алые-алые-алые от румянца щеки. Будь он проклят. Будь он навеки и воистину проклят. «Который из них?» — шепнуло будто бы что-то на ухо, Стас вздрогнул, зажмурился, крепче прижался лбом к остывшему за неимением солнца металлу. Сила, иная, не схожая с Светом, шептала, соблазняла, звала. Она всегда звала, словно зная, что он не в силах ее забыть. Забыть те годы, что Тьма и Кровь послушно откликались и воплощали, как тогда казалось, каждую его мечту. Каждую. И все эти мечты обратились в пепел и прах. Гай целовал сгоревшего глубже, целовал жадно и одновременно нежно, взяв его лицо в ладони, а тот обнимал за шею, хрипло постанывал и терся, как умел Илай, всем телом, всем собой, казалось, пытаясь просочиться сквозь кожу. Одна из ладоней Гая легла ему на поясницу, такая темная на белой, лишенной цвета коже, скользнула ниже, надавила, задавая ритм. Сгоревший застонал, а Стас зажмурился, потому что смотреть хотелось не отрываясь. Зажмурился, потому что нельзя было смотреть. Нельзя было вспоминать. Он все равно их слышал. Ничего не меняло. Стас открыл глаза. — Подожди, — оказывается, Гай умел говорить мягко. Умел улыбаться нежно и с обещанием. Умел гладить, а не только убивать этими руками. — Поднимись. Сгоревший рассмеялся. Плавным движением соскользнул с колен Гая, развернулся, не вставая, на коленях, и оперся о другое дерево, вытянув и скрестив руки, почти прижавшись к нему грудью, прогибаясь в спине. — Так? — спросил он, глянув через плечо. Воображение дорисовывало черные волосы, черные брови, длинные ресницы, почти лежащие на щеках и насмешливо изогнутые, алые от поцелуев губы. Сколько раз Гай делал это не со сгоревшим — с Илаем? Сколько раз — так? Разве случайно тогда, в ночь костров, Илай оказался с ним? — Хм, — Гай прижался губами к шее сгоревшего, положил ладонь поверх его запястий, другой рукой распуская завязки штанов. — Сожми бедра. — Мой лорд решил поучить меня любиться? — весело, но с придыханием. Звонкий шлепок и вскрик, почти удивленный, заставили Стаса вздрогнуть, стиснуть зубы, зажмуриться снова, чтобы не впиваться взглядом в алый след удара на заднице сгоревшего, чтобы не желать так отчаянно сжать себя хоть сквозь штаны. Рукоблудствовать на Гая — видят Боги, и в кошмарах не снилось. Сгоревший засмеялся. Хрипло, с придыханием. — Мой лорд желает пожестче? — почти простонал он. — Лайни желает понежнее? — в тон ему ответил Гай. Стас не хотел видеть, что они делают. Не хотел и слышать, но здесь он был не властен. — Лайни желает приступить к интересной части, — новый шлепок, новый вскрик. — Гай! — Скажи еще, что тебе не нравится, — хриплый смех и влажный поцелуй. Будило воспоминания. Будило то, что он считал мертвым навеки, изжитым и избытым. Стас открыл глаза: сгоревший стоял в той же позе, только голову на собственное плечо откинул, зажмурившись, раскрыв рот в одном бесконечном вдохе или выдохе, а Гай целовал его в шею, влажно и долго, прикусывал и постанывал, толкаясь меж белых бедер. Ритмично, медленно, замирая на невыносимо долгие мгновения. Сгоревший застонал, пытаясь двинуться навстречу, но словно не зная куда. Разрываясь между Гаем сзади и его ладонью, что прижимала к животу напряженную плоть, удерживая и лаская одновременно. Сгоревший застонал, Гай толкнулся сильнее, резче, и сгоревший застонал снова. Слушать это было невыносимо, видеть — невыносимо вдвойне. В иное время, ином месте, иных обстоятельствах, Стас бы давно уже запустил руку в штаны, но — Боги! — позади спали Освальд с Арнором, и это была тюрьма, а Гай, так увлеченно имеющий сгоревшего, оставался главным из его тюремщиков. И все равно: даже мысль, что его могут поймать так, поймать за таким, поднимала и гнала по спине горячую волну невесть с чем перемешанного стыда. Боги, что подумали бы о нем, если… Зажмурившись, пытаясь изгнать из мыслей этот образ и сами мысли из дурной головы, он едва не пропустил момент, когда сгоревший застонал совсем отчаянно, прогнулся сильнее, умоляюще почти потянулся к губам Гая, вывернув шею так, что должно было быть больно. Должно было темнеть в глазах и перехватывать дыхание. Представлялось так ярко, что становилось сложно ровно дышать самому. Не сгоревший, но Илай. Илай, обнимающий его за шею, алые влажные губы, жаркий рот и узкая задница. Хриплые стоны на каждом толчке, вскрики — почти вот такие же — когда он близко… Стас вырвался из фантазий как раз вовремя, чтобы увидеть, как выгибается сгоревший, спиной вжимаясь в грудь Гая, как тот толкается еще раз, другой, и замирает. Остро жаль стало, что не видно их лиц, но сожаление смыло горячей волной, едва Гай отстранился, а сгоревший грудью упал на дерево, хрипло смеясь, а по бедрам растекалось, поблескивая в свете луны, белесое семя. Гай помог ему встать. Обтер своей рубахой, небрежно и не задумываясь, помог одеться — и оделся сам, а рубаху ту поглотило темное пламя. Сожрало и не оставило даже пепла. Сгоревший шепнул что-то, ветерок донес голос, но не донес слов, Гай рассмеялся в ответ и поцеловал. В губы, потом в шею, потом узкую ладонь. Тоже что-то прошептал на ухо, в этот раз Стас не слышал даже голоса, но видел, отчего-то мог разобрать движение губ. Сгоревший на миг прижался лбом к плечу Гая, лишь на миг, а потом отпустил и пошел прочь. Гай последовал за ним. В темноту. Во Тьму — подумалось вдруг. Хотелось кричать. Отчего он не Гая убил тогда? Почему Илай? Почему эта тварь все еще топчет землю, любит других, смеется и целует, совсем позабыв о них всех, позабыв, что тогда было, а Илай — мертв? Как могла Тьма допустить это? Как мог пощадить Гая — Свет? Что за тупая и бессильная стихия досталась ему, досталась Ордену! Стихия, что не в силах никого покарать, не в силах никого спасти. Проклятье! Стас ударил по металлу прутьев кулаком, те басовито застонали в ответ, не поддавая, но словно бы сочувствуя. Словно шепча: «Хочешь?» Он хотел. Боги, как же он хотел! Ныла растревоженная зрелищем плоть, бурлила кровь, отзываясь низким гудением в ушах, изнывая от бездействия. Стас прикусил губу — в этот раз до крови — саданул кулаком еще раз, встал и развернулся, собираясь ложиться. Арнор смотрел на него. Расширенными глазами. Потрясенно совершенно. Арнор смотрел на него, а капля крови — он знал — бежала по подбородку, а штаны — он помнил — предательски топорщились, а глаза — он чувствовал — горели не Светом. Тьмой. — Спи, — приказал Стас, вкладывая в слово толику силы, о которой, он верил, давно забыл, которая, он верил, забыла о нем. И глаза Арнора закрылись. *** Ничего вроде бы не произошло эдакого, хорошего, а Айри отчего-то хотелось улыбаться. Постоянно хотелось — и он улыбался, не сдерживался даже, игнорируя изумленные и веселые взгляды князя, не замечая пугающих и излишне внимательных иногда — лорда. Он просто улыбался, потому что мир был совершенным, солнце — ярким на диво, а Лайн, единственный из спутников его, кто с Айри рядом остался, наконец-то выглядел живым. Почти здоровым даже, словно что-то, пожиравшее сгоревшего мага прежде, отступило наконец, словно что-то иное — в него вернулось, если не потерянная сила, то ее предвестник, как думалось иногда, если не счастье, то покой. Лайн улыбался тоже, скупо и широко, украдкой и открыто. Пока князь с лордом решали каждодневные проблемы темных и Черного леса бытия, сгоревший тренировался сам — самозабвенно и ко взаимному удовольствию бился с любым, соскучившимся по тяжести клинка, — и тренировал юных магов, с особым удовольствием обучая последних искусству жертвоприношений. На импровизированные занятия Айри ходил и сам, сперва из чистого любопытства, а после — неожиданно открывая для себя новые грани силы. То ли он много не знал о принятом подходе к магическому мастерству, то ли Лайн учился не у людей. Во всяком случае, несмотря на то что сам Айрис Астор склонялся к варианту первому, за второй говорило то, что при виде Лайна над избранным в показательные (и нефатальные) жертвы учеником, ему неизменно вспоминалась улыбка вампирского князя, вспоминалась Дикая Охота и загоревшаяся серебром кровь. Ни о сомнениях своих, ни о своих воспоминаниях, впрочем, Айри никому не говорил. К слову не приходилось, а то и забывалось за прочими, куда как более важными вещами. Сказка, князем рассказанная у костра, и та в голову лезла чаще. Думалось, о ком она? Отчего ушел Лайн, отчего следом за ним сбежал лорд? Наверное, если б Айри спросил, князь бы ответил, но Айри не спрашивал, нет. Его ли это дело? Думалось еще, не ему ту сказку рассказывали, совсем не ему… Лорд с Лайном откровения князя, меж тем, пережили, Айри видел. К лучшему обернулось даже, судя по улыбке Лайна, судя по странному покою в глазах лорда его и возлюбленного. Вместе с ними успокаивался лес. Вместе с ними улыбался лес. Лес и все его жители. Не сразу, ой не сразу Айри понял, что нет. Не все. Месяц тому, а может, чуть меньше он стал избегать поляну, где стояла клеть, служившая тюрьмой остальным светлым. Избегать со спокойной уверенностью в собственной правоте, избегать, не задумываясь лишний раз. Просто не шел туда сам, а лес и не выводил, будто чуя — не стоит. Следовало понимать, и что бесконечно так продолжаться не могло. Не продолжилось, конечно же. В душе Айри — душе светлого совершенно мага, невзирая на ненависть его к людям и тем же людям презрение — жила память о спутниках, жило любопытство и та нота печали, что и вывела его к клети в один прекрасный день. Вывела — и заставила замереть, ибо не могло не дрогнуть ничего внутри от зрелища, кое его глазам открылось. От вида спутников его и братьев по Ордену. Изможденных, похудевших, грязных. — Айри! — радостно позвал Вальди, не знавший ни мыслей его ни чувств. Но Вальди позвал — и он не мог не подойти. Два шага. Еще два шага успел сделать Айри, прежде чем на плечо легла тяжелая рука. — Нет. Что изменилось в Лайне — вопрос, остававшийся без ответа, как и многие другие и столь же волнующий. Помолодел, да. Ожил, особенно в сравнении с прежним. Но сейчас — как и в иные моменты — не это задевало, совсем нет. С каждым проведенным в лесу днем в Лайне словно просыпалось что-то, дремлющее прежде. Это проснувшееся меняло форму невидящих глаз, кривило губы ироничной усмешкой, подсвечивало иное, сокрытое. Айри помнил, как смотрел на шрамы сгоревшего, помнил, как думал, что каждый из них есть след, есть метка, оставленная тяжким и долгим путем, им пройденным. Тогда думал, а теперь каждая из отметин, каждая из морщин виделась свидетельством боли, пережитой и подаренной, жесткости и холодной жестокости. Два часа простоял вчера Айри на площадке, пока Лайн бился с вампирским князем. Два часа. И Лайн вышел оттуда своими ногами. — Лайн, они… — Нет, — холодное и равнодушное, только солнце на миг отразилось в прозрачных глазах, наполняя их пламенем, а голос не дрогнул, не сорвался, не взлетел, оставаясь безразличным, почти скучающим. — Если ты желаешь, я приведу им целителя. Но — не ты. — Ты приведешь? — Анастас рассмеялся хрипло и лающе. Беспомощно, как вдруг подумалось, и от мысли этой по телу пробежала волна дрожи. — Быстро стал своим, да, мертвая тварь? А еще Лайн за это время научился улыбаться не только радостно и тепло, но и совершенно мерзко. Айри передергивало всякий раз при виде этой гримасы, вскользь пробегающей по лицу. Сегодня она не пробежала — проступила изнутри и наполнила черты чем-то страшным, темным, по-настоящему темным. На удивление схоже рисовали в книгах изначальное зло, изображали Мирэ в ипостаси смерти. — Назвать темного мертвым… — Лайн усмехнулся шагнул к клети. Без его руки на плече, казалось, можно было взлететь. Хотелось, правда, не взлететь, но убежать. — Почти комплимент. Спасибо тебе, бывший брат. Я свой тут, ты прав, а ты? Или не убежать — но привести князя. Лорда. Хоть кого. — Это ложь! — Молчи, Освальд! — Анастаса видимо трясло, наверное, от злости. Айри потряхивало тоже, но от страха. Не был бы сгоревшим бывший маг, он сказал бы, что от того расползалась во все стороны, захватывая и подчиняя, сила, но седые волосы оставались седыми, и даже в глазах не плескалась изредка наполнявшая их Тьма. — Я сделал свой выбор, мертвый маг, за это Свет простил мне мои заблуждения и… — Я хочу, чтобы ты горел, Анастас, — равнодушно перебил Лайн, касаясь клети кончиками пальцев, металл под которыми отчего-то белел, покрывался инеем. — Я хочу узнать вкус твоей крови, услышать твой последний крик. Каким силам и стихиям ты будешь при этом молиться, мне безразлично. — Лайн… Он обернулся. На Айри взглянули совершенно прозрачные, льдистые глаза, в глубине которых солнечный свет и тени сплетали черно-красные, замысловатые узоры. Лайн улыбался, холодно и высокомерно, как мог бы улыбаться сам Анастас во время их визита в пограничье, как улыбались аристократы из богатых домов, глядя на безродного мальчишку-целителя. И вот от этого стало по-настоящему жутко. Бесцветные глаза полыхнули в лучах солнца совершенно безумным пламенем, улыбка стала шире. На миг Айри показалось, что он слышит вой ветра, видит ворох снежинок, кружащихся в сияющем свете безразличных и далеких звезд. Вдали — едва ли не за лесом — играла музыка, навязчивая аритмичная мелодия, а девушка, тонкая и прекрасная, в развевающемся черном платье, босая танцевала на снегу и смеялась. Сугробы и черная земля, черная земля и сугробы. Подмигнула невозможно яркая звезда; он увидел это поле — шахматным, увидел черную полудетскую фигурку в сбитом набок обруче короне, обхватившую себя за плечи и глядящую на землю. Музыка взвилась в безумном ритме, девушка хлопнула в ладоши, фигурка подняла голову, оглядывая несуществующий мир серебряными глазами — и сделала шаг вперед… — Уходи, Айри, — бросил Лайн, отворачиваясь. К сожалению, светлый маг и целитель Айрис Астор не смог сделать ни шага. Ни вперед, ни назад. Ноги его словно приросли к земле, он мог лишь стоять и смотреть, как слепой сгоревший маг касается клети и прутья ее становятся вдруг прозрачными, бесплотными. Мог лишь смотреть, как хватает он Арнора — будто ничего не весит и ничего не может светлый боевик, один из самых сильных магов Ордена — и тащит за собой наружу. Металл клети вновь обрел цвет и плотность, но Арнор уже лежал кулем у ног сгоревшего за ее пределами, хрипел и жутко стонал, почти выл, хватаясь за шею, ногтями и до крови в нее впиваясь, а сам Лайн улыбался, безошибочно глядя на Анастаса, улыбался широко, радостно, почти как достойным противникам иногда после боя, почти как самому Айри. Почти как лорду. Только глаза оставались холодными. — Запомни меня, тот, кого звали Анастасом Темным, брат и предатель. Запомни, чтобы узнать свою смерть. Тонкие, узловатые, исчерченные шрамами пальцы сжали воздух, потянули на себя — и мир поглотила Тьма. Привычно ожгло холодом меж лопатками, и Айри обнаружил себя стоящим в водовороте чудовищной, кровавой Тьмы. Во Тьме этой он не мог разглядеть и собственных рук, но невозможно ясно видел Анастаса, глядящего вперед со звериным ужасом, лежащего без сознания Вальди и опустившегося подле Арнора на колени Лайна с узким черным клинком в руках. В иные годы такие стилеты называли милосердием, но ничего милосердного не было сейчас в лице сгоревшего, в его сочащихся ледяной Тьмой глазах. Узкое лезвие взрезало запястье. Потом второе. Кровь стекала в землю, а Лайн пел, хрипло и тихо, пел на языке, которого Айри не знал. Перед глазами метались призраки Дикой Охоты, жалобно скрипнула кожаная перевязь боевика, поддаваясь беспощадной Тьме, обратившейся металлом, разошлась со всхлипом, распуская ткань, обнажая бледную кожу. Первый, сочащийся кровью порез на груди — пение превратилось в речитатив, а Тьма стала плотнее — за ним второй, третий. Казалось, Лайн рисует, пишет картину острым лезвием на живом холсте. Арнор не издавал ни звука, лишь раскрывал рот в беззвучном крике, а клинок безжалостно впивался в содрогающееся тело, раз за разом, раз за разом. Раз за разом. Колебание Тьмы он не увидел — почувствовал. Всем собой ощутил приближение других таких же — иных — монстров и зажмурился, не желая видеть, но видя даже сквозь веки, как проводит лезвие предпоследнюю черту по горлу, последнюю — по низу живота, а потом входит по рукоять под ребра, движется, вскрывая грудь. Последним, что увидел Айрис Астор, прежде чем сознание милосердно покинуло его, был Лайн, сжимающий в окровавленных ладонях живое, еще бьющееся сердце.