Баллада о любви

Вдох, выдох, удар сердца. — Ибо я есть Тьма и я есть Смерть. Вдох, выдох. — Ибо кровь его и жизнь его есть жертва моя. Удар, неуверенный, последний. Колкое крошево льда в воздухе, в горле, в нем. Полузабытая холодная корка на остановившемся сердце. Вдох. Нестерпимо пахло морозной свежестью и металлом. — По праву сына твоего и твоего господина. По праву рождения и смерти. По праву крови. «Хочешь? Хочешь? Хочешь?» «Скройся». Воплотившаяся в узкий клинок Тьма взрезала кожу, направляла руку и алые росчерки складывались в печать боли, печать силы. Кровь словно впитывалась в эту печать, Тьма диким ветром свивала кольца за его спиной, вокруг них, а Илай продолжал создавать свой узор — последний, единственный, совершенный. — Есть обряды, ученик, перед свершением которых следует много и хорошо думать, — говорил Льон бесконечно давно, глотая шипучее вино из высокого бокала и рассеянно улыбаясь. — Тьма любит нас, великая наша мать, наша жизнь и сердце, но, право, если стоишь ты перед алтарем, лучше выбери не ее. Лей кровь в ее славу, ученик, зови на танец перед боем и обрядом, но никогда, слышишь? Никогда не приноси ей жертв. Почти завершенная печать переливалась перламутровой чернотой и глубоким багрянцем. Илай видел над ней дрожащее марево силы, истекающее вовне, где узор, неоконченный, провисал. Узкое лезвие прочертило осторожную линию по центру живота: не глубоко, не поверхностно — ровно так, как следовало. — Волей и рукой своей… — Не жертву твою она будет оценивать, ученик, — голос Льона стал далеким, едва различимым. — Не жертву, но тебя самого, твои помыслы и стремления, твое сердце и разум. Не чужое сердце поднесешь ты ей в ладонях — свое. Тонкая, наливающаяся кровью черта на горле. Более глубокая — на животе. — Кровь злее… — шепот Алефа. Да, злее. Кровь свела бы его с ума окончательно и основательно, если бы эта жизнь предназначалась ей. Грани тлена, праха, пламени — мазнули бы искрами, обещанием силы и исчезли, неспособные принести ему то, чего он жаждал. Сила. Месть. — Мальчик мой, — призрачный Льон улыбнулся устало, вытирая кровь и пот со лба. Вспомнить бы, откуда он тогда вернулся, но стерлось, поблекло, несущественное и ненужное знание, остались лишь полузабытые слова, столь же призрачные, как и сам образ. — Если ты некогда окажешься достаточно безумен, чтобы дарить матери нашей чужие жизни, запомни: дар должен быть даром. Не смей, Стихиями заклинаю, не смей ничего желать. Вернуть самого себя. «Хочешь? Хочешь? Хочешь?» Сладкий, дурманящий аромат крови, чужой пульс — горечью на языке, чужая жизнь — на кончиках пальцев, на острие кинжала. И так легко, так невозможно легко оборвать эту нить, выпить эту жизнь, все его чаяния и стремления, всю его ненависть и любовь, все что его составляет. Так невозможно легко, так безумно сладко, так невыносимо желанно… Илай вскрыл грудину и подцепил бьющееся еще сердце, сжимая его в ладонях и до крови — собственной, но не менее пьянящей — прокусывая губу. «Хочешь? Хочешь? Хочешь?» Хрустальный далекий смех и свет нездешних звезд. — Мне жаль тебя… — обмирающий детский еще шепот. Тьма. — Тебе, мать. «Ai’ren’ne il’laril’na». Сила взвилась водоворотом, пьянящим, затягивающим, поглощающим. Миг, когда сияние искр сменилось густым маревом кружащихся теней, когда он увидел звезды и полупрозрачные, укрытые снежными шапками вершины, затерялся в этой безумной круговерти, в потоках стихии такой мощи, что даже его губы онемели, а тело била мелкая дрожь. Мир Льда был пропитан той же силой в той же концентрации, но там, мерно текущая, она не оглушала. Сейчас же — давила и подавляла, сводя с ума, пригибая к земле, а Илай упрямо стоял, держа упорно бьющееся — все еще бьющееся — сердце в ладонях, на вытянутых руках. — Не поворачивайтесь, na’i’te, он сомневается в вашей власти, потому что вы в ней сомневаетесь. Право силы, право, не ваше, — иронично и тепло. По праву силы. По праву сына и господина. По праву силы. «Ты слаб, — шепнула стихия, — ты мертв и никчемен. Тебя попросту не существует, мертвый маг, темный менестрель, изломанный старик». Илай улыбнулся и сжал ладони, заставляя жертвенное сердце ударить в последний раз и вспыхнуть языками темного пламени. Если он слаб, если недостоин — пусть сгорит вместе с ним. По праву силы, потому что кровь — ничтожна, потому что принц а’эйнн мертв, потому что менестреля не существует, а полумертвый сгоревший старик живет лишь в чужих глазах. Потому что он — есть Тьма, а Тьма — есть он. Дрожь прошла. Сила ударила в лицо порывом ледяного ветра, покрыв веки и щеки инеем, осев на ресницах кристалликами льда. Ударила — и схлынула чьим-то хрустальным смехом, ласковым прикосновением к волосам. Темное пламя в ладонях погасло, осыпаясь пеплом сквозь пальцы, а дрожащее марево Тьмы остановило свое движение. — Il’lesse, — шепнула сила певучим многоголосьем и устремилась к нему, в него. Напрасно силился он устоять, хватаясь за воздух, напрасно пытался удержать равновесие — бурлящий поток сбил, швырнул на землю. Тело ломало болью столь страшной, что он не мог даже кричать, лишь сдавленно хрипел, раздирая собственную грудь, балансируя на грани безумия от обжигающего холода, от разрывающей его на части силы, от кипящей и замерзающей прямо в жилах крови. Волна схлынула. Илай закашлялся, сплевывая скопившуюся в горле кровь, растер ее пальцами по шее и подбородку, а потом открыл глаза и увидел небо. Яркий и чистый цвет, белые перья облаков. Ветки и листва, кажущиеся черными, потому что против солнца. Свет резал и ранил с непривычки, порождал в висках и затылке вспышки ноющей боли, заставлял желать зажмуриться, но он боялся, что чудо кончится, и упорно не закрывал глаз. Через боль, через дурноту, через плавающие мелкие мушки, объединяющиеся в рой. Илай висел уже на границе меж сознанием и чернотой, в кою сие сознание угрожало ускользнуть, но глаз не закрывал, подняться пытался даже. Только земля вертелась, ускользала из-под рук, и он падал, раз за разом. Не зря страдал. Сосредоточенное лицо Алефа стало лучшей наградой, пусть и дымкой оно подергивалось из-за выступивших слез, из-за плавающей перед глазами серой мути. Он видел. Боги и Стихии, стоило перебить тех охотников, всех, еще в самый первый день. Стоило вырезать трактир, караван, всех светлых. Стоило… «Хочешь?» — поднялось шипением из глубины души. Не стоило. Он улыбнулся Алефу, схватился на протянутую руку и не без труда сел. Мир кружился и расплывался, но он видел, видел! Сидящего на корточках Алефа, лицо которого так и не стало привычно-улыбчивым и безмятежным, лежащего без сознания Айри, над которым склонился Гай. Неуловимо изменившийся Гай, ровно такой, каким запомнился по былому подарку князя или Крови. Из глаз совсем потекло, Илай не удержался, моргнул, вытирая щеки, но зрение не исчезло, мир не превратился вновь в фантазийное скопище цветных искр. Он вздохнул и неуверенно потянулся вглубь, туда, где некогда была сила. Туда, где ее так давно не было. Потянулся и отпрянул, потому что на месте прежнего ровного пламени, недавней полуживой искры бесновалось нечто бесформенное, непонятное, исходящее Тьмой и запредельным холодом. — Зеркало? — шепнул он одними губами, почти беззвучно. — Обойдешься, брат, — так же ответил наконец улыбнувшийся Алеф. — На вид такой же, но раз просишь… получилось? — Не уверен. Совсем такой же? Он пожал плечами и помог подняться. Голова кружилась нещадно, в горле все еще клокотало, а грудь стягивало отголосками прежней боли. И все же, все же… — Сила? — Не знаю, Алэ, — Илай облизнул губы, вдохнул поглубже на пробу. — Рано пытаться, боюсь. — Кровь не забирает свои дары, брат, — Алеф улыбнулся чуть печально, а в глазах мелькнуло темное, запретное, горькое знание. — Если после обряда осталось, и позже не вытечет. Илай улыбнулся тоже: — Я помню, брат. При чем тут Кровь? Остолбеневшего князя он оставил позади. С трудом, шаркая и спотыкаясь, побрел к Гаю и Айри, пришедшему в себя Айри. Очередному светлому, увидевшему истинную Тьму, светлому, что с ужасом отпрянет и побежит прочь, едва лишь достаточно оправится от увиденного и услышанного. Будь он проклят, если на этот раз позволит ему уйти. Они обернулись одновременно: просиявший Гай, который словно бы догадался, почувствовал, что произошло, иначе как объяснить эту радость в его глазах, эту улыбку, это ликование, что Илай ощущал всем своим естеством, что застило все иные чувства, и Айри, юный маленький Айри. Целитель и эмпат, которого он убьет, потому что умирать второй раз, наступая на те же грабли — это уже перебор, определенно. — Лайни… — Мой лорд, я… — начал было он, уже нащупывая рукоять кинжала, но голос, дрожащий, срывающийся, перебил на полуслове. Заставил замереть. Застыть, не веря собственным ушам. — Это было так красиво, Лайн, — пробормотал маленький целитель с горящими глазами. Светлый эмпат. Такой светлый эмпат с такой черной душой. — Так страшно и так красиво. Я читал про темные обряды, но такая мощь… Илай фыркнул, моргнул. Фыркнул еще раз-другой и наконец, не в силах сдерживаться, рассмеялся. Пальцы разжались сами, и он о том не жалел, не мог жалеть. Мог лишь смеяться. Над миром, над судьбой, над самим собой. Ослепительно-белый цвет и непроницаемо-черное сердце, да. Это не Ларрэ, не наивный и милый мальчик, что всадит нож в спину, горько плача от собственного предательства. Это не Ларрэ. Не Ларрэ. Уходил Илай все еще смеясь. Смеясь и опираясь на плечо Гая, твердое и обжигающе горячее даже сквозь ткань. Хотелось гладить, обнимать, разглядывать и плакать, а пришлось сидеть и ждать, пока сборище авторитетных темных магов — простите Боги! — не просветит его едва ли не под увеличительным стеклом. Илай хмурился, Илай вышучивал их, Илай жалобно почти просил и требовал оставить его наконец в покое, а их наедине, но Гай был непоколебим, а оттого не сдавались и горе-маги. Лорд желал знать, не навредил ли себе сгоревший этой жертвой. Лорд желал знать, что изменилось. Илай не желал. Илай не хотел. Слава Богам, лорд не узнал ничего, и Илай тоже. Маги развели руками и расписались в собственном бессилии, они не понимали, повлияло ли на него жертвоприношение, и если да, то — как. Куда им, если Илай и сам не понимал? Ничего не чувствовал, опасался пытаться ощутить намеренно, а зеркало — будто в отместку — упорно отражало бесцветное лицо и белые глаза с темно-серыми, будто молоком подернутыми, точками зрачков. Увидев впервые, Илай даже не понял, что это он, а когда понял — на долгие мгновения перестал острить, перестал спорить, перестал отбиваться. Вяло махнул рукой на встревоженное «лайни» и развернулся, чтобы не видеть. Оглядывался потом невозможно часто. Надеялся, что-то изменится. Не изменилось. Отражение кривилось издевательски совершенно, а свет, как нарочно, подчеркивал каждый шрам, каждую морщину. Проявлял все несовершенства и швырял ему в лицо. На, мол, всесильный иерарх, смотри, прекрасный принц, любуйся. Выжил, да? Выжил. Невозможно было не смотреть — и Илай смотрел. Смотрел и ненавидел это лицо, шрам, грубо прорезающий кожу, глубокие морщины, залегшие меж бровей. Как только Гай находил в себе силы прикасаться к этому, как? Илай вздрагивал, отворачивался, чтобы мигом спустя повернуться снова — и снова взглянуть. Оно не менялось. Лицо это, белое и бескровное, седые пряди, мерзкими сосульками его обрамляющие. Достойная, воистину, рама… Когда маги ушли, Гай потянулся за поцелуем, а Илай отшатнулся, попятился назад и прижался к стене, зажмурившись, с обреченностью приговоренного ожидая прикосновения. Не дождался. Открыл глаза с опаской, но зрение не исчезло, не подвело. Гай стоял на том же самом месте, ни шагу вперед не сделал. Руки на груди лишь скрестил и смотрел тяжело и хмуро. Илай сглотнул, вздохнул, закрыл глаза снова. Ибо там, за Гаем, висело клятое зеркало. Ибо в зеркале том отражался он. — Что не так, лайни? — негромко спросил Гай, проникновенно так спросил, а Илай и впрямь не знал, что ответить. Не мог ни слова подобрать, легендарный, мать его, словоблудец. — Я… — выдавил он, открыл глаза, вновь узрел кусок отражения в предательски выглядывающем из-за спины Гая зеркале, и горько усмехнулся, потеряв мысль. Как он мог, в самом деле? Как? — Зачем я тебе, лорд мой? — вырвалось все ж таки, не смог смолчать. — Такой вот? — отражение глянуло в ответ с таким отчаянием на изуродованном лице, что Илай содрогнулся и опустил глаза. Шаги Гая он слышал, слышал и его дыхание, шорох одежды. Чувствовал прикосновение к собственным пальцам. Без перчаток, кожа к коже. Гай молчал. Наверное, раз он теперь видел, не было нужды притворяться. Наверное, можно было уже сказать: «Прости». Сказать: «Я пожалел тебя, ведь ты хотел». Но Гай молчал, словно тоже не мог подобрать слов. Будто Илай не пережил бы его откровенность. — Хватит уже, мой лорд, — прошептал он едва слышно, потому что уже недоставало сил молчать тоже. — Знал бы я, на что похож… — Ты и впрямь дурак, лайни, — куда-то в волосы прошептал Гай в ответ и рывком притянул к себе. Так, что ноги подкосились. Так, что Илай едва не повалился и не утянул его за собой. Гай устоял. Гай удержал его, Гай целовал и смеялся меж поцелуями, целовал напористо и нежно, страстно и едва касаясь губами. Илай попытался оттолкнуть, но тот лишь рассмеялся громче, лизнул ладонь, прикусил запястье и стянул с себя рубаху. Против правил. Видеть — теперь, после всех этих месяцев — пробирало сильнее любых поцелуев. Илай даже осознать не успел, как ладонь его оказалась на животе Гая, как заскользили вверх пальцы. Опомнился лишь прижавшись губами к его шее, почувствовав вибрацию низкого, хриплого смеха. Самодовольного совершенно. Рот он открывал, чтобы возмутиться, ни для чего иного, и — Боги знают! — не представлял, как оказался в нем язык Гая. Не понимал, что большие горячие ладони делают под его рубахой, не понимал, отчего закрываются глаза — он же хотел видеть, видеть! — не понимал, кто именно стонет, задыхаясь, не понимал, пока не оказался на спине, на жестком, комковатом тюфяке, а Гай не навис сверху, глядя так, словно отражение лишь привиделось. Словно он был. Молодым, прекрасным, желанным. Словно именно его — только его — Гай и хотел. — Что ты… — Гай заткнул его поцелуем, и он ответил, не мог не ответить, как не мог не податься навстречу, не прижаться так тесно, что невозможно дышать. — Мой лорд… — Гай, — выдохнул Гай ему в губы. — Не лорд, лайни, никогда не был, — следующий поцелуй пришелся в скулу, потом в шею. — Не для тебя. — Мне, — выдохнул Илай, — выбирать. И, будто сбитое дыхание и дрожь, что он не мог унять, выдавало его согласие на все и со всем недостаточно, зачем-то добавил: — Гай. А Гай засмеялся. Почти обидно стало, но обиду смыло первым же прикосновением, опустившейся на живот ладонью, скользящей ниже, ниже и ниже. Илай застонал, запрокидывая голову, вцепился в плечо, в спину — куда дотянулся. — Гай, — бессмысленно повторил он, заработав новый смешок горячим выдохом в шею. Смешок, породивший огненную волну, расходящуюся по венам, заставляющую сердце стучать чаще вдвое. Хотелось повторить: «Я люблю тебя». Хотелось кричать. Ничего не подозревающий ни о его желаниях, ни о сдержанности, им проявленной, Гай лишь усмехнулся снова, поцеловал в шею, долго и влажно, задрал на нем рубаху и приник ртом к груди. Илай вскрикнул, рухнул на постель, как подкошенный, а Гай почти упал сверху, удержавшись на локтях. Он оторвался от соска, облизнулся и ухмыльнулся. Пьяно, довольно, знающе. Лишь Боги знали, как Илай скучал по этой улыбке. По этому взгляду. Гай раздвинул ему ноги коленом, а Илай едва не рассмеялся, некстати вспомнив Алефово «коль ноги в стороны разъезжаются». В одном брат был не прав. Если и стелился он под кого течной сукой, то был не Стас. Вспомнился Измир. Вспомнилась каждая из тех ночей, что он закрывал глаза и видел Гая, полуобнаженного, смотрящего на него. Прямо на него. Нет, Боги, нет! Совсем не Стас. Смех все-таки вырвался. Гай вздернул бровь, насмешливо-изумленно, наклонился, поцеловал, глубоко, казалось, вылизывая его изнутри с той же тщательностью, что выглаживал снаружи. Стас так не умел. Со Стасом получалось думать. С Гаем хотелось лишь просить еще, сбивчиво и невнятно, умолять повторить, умолять пойти дальше. Боги. Два раза — и оба он забыл. Оба не мог вспомнить. Как это было — тогда? На шее сомкнулись зубы и мысли вымело из головы, снесло пламенной лавиной. Илай вцепился в затылок Гая, крепче прижимая к себе его голову, выгнулся, застонал, зарылся в волосы пальцами. Все еще обтянутое штанами бедро волшебством каким-то оказалось ровно там, где надо, давило ровно так, как надо, и давление это, избыточное и недостаточное одновременно, сводило с ума, заставляло тереться, подаваться навстречу и желать, отчаянно желать большего. Гай отстранился. — Целителей пригласить забыл, — низко, но весело протянул он, Илай гортанно зарычал. — Не понесу, не волнуйся, — последнее слово сорвалось придыханием, перешло в глухой стон, когда мозолистая ладонь скользнула в расшнурованные наполовину штаны, накрыла член. — Sshes’se… — прошипел Илай и облизнул губы. — Гай, помнишь? — веселое лицо, неуловимо иное и все такое же лицо оказалось вдруг совсем рядом. Гай медленно поцеловал, долгое прикосновение, но без языка. — Злишься, лайни? — Боги свидетели, если ты сейчас же… — ладонь обернулась вокруг члена, двинулась, Илай задохнулся, прикусив губу. — «Если я сейчас же», — глаза напротив горели злым весельем. По языку вяжущей сладостью прокатывалось вожделение. Острое. Невозможное. — Договаривай, лайни. Рука задвигалась быстрее, резче. Не мог он говорить. Ничего не мог. Кусать губы, облизывать губы и дышать, только воздух в легких не задерживался, не доходил до них даже. — Sshes’se, — прошептал Илай снова ему в губы и позволил наслаждению накрыть себя с головой. Гай смотрел. Совсем как тогда. Имел одним взглядом, впитывал, казалось, каждый миг, каждое движение, каждый вдох и каждую дрожь. Гай смотрел, и когда наслаждение схлынуло, а прикосновения стали невыносимыми настолько, что он забился, ускользая от его рук, подумалось вдруг, что тот потому и не отводил взгляда, чтобы даже случайно в его, Илаеву, дурную голову не пришло, что он не хочет на него смотреть. Илай улыбнулся этой мысли, застонал, прикрыв на миг глаза, прижался поцелуем к плечу, оказавшемуся ближе всего остального. В отличие от него, Гай легких путей не искал. Наклонился, так, что почти лег на него, поцеловал в губы, в щеку, поймал губами мочку уха и прикусил. Илай фыркнул, отталкивая, тот не поддался, вжался лицом в шею, мокро лизнул, рассмеялся, обжигая дыханием. — Отдохнул, лайни? «Отдохнул, Илэ? — с той же совершенно интонацией и ножнами плашмя по бедру. — Продолжим?» — Изыди, лорд мой, — выдохнул он, отгоняя навязчивые воспоминания. Не хотелось вспоминать, не хотелось думать. Неужто они и впрямь были такими дураками? — Водички? — веселый голос и та же густая сладость на языке. Забавно, брат его и возлюбленный — искуснейший лжец, а он никогда не замечал. Никогда и не задумывался. Столько лет в Ордене — и так легко ушел. Так скрывался от погони, уводил их странными путями, знал всех и везде. Боги, о чем он вообще задумывался тогда? Что было в его дурной, воистину, голове, Боги? Что было, и почему там не было — этого? Гай поднялся с новым смешком, едва он мотнул головой, отказываясь. Встал, отошел, и впрямь налил себе воды, невозмутимо выпил. Если б не выдающий его бугор на штанах, не встрепанные волосы, не отсутствие рубахи и не красные следы на плечах, выглядело бы почти прилично. Илай улыбнулся, не в силах отвести глаз. Не в силах перестать разглядывать, запоминать. Кровь не забирала свои дары. А Тьма? Тьма забирала? Взгляд искоса, насмешливый и горящий, заставил улыбнуться снова. Гай ответил улыбкой же, скривившись смешливо, поправил член в штанах, перегнувшись через стол, достал из какого-то ящика оплетенную бутыль. — Вина? — Иди сюда уже, — наигранно-обреченно протянул Илай и перекатился на живот, одной рукой стягивая с себя начинающие присыхать штаны. — Обойдусь. Не страдаю от жажды. — Ой ли? — горячая ладонь с нажимом прошлась по заднице, надавила на поясницу. Илай прогнулся, подался к нему. — Думается мне, чего-то ты все-таки жаждешь. — Не понимаю, о чем ты, мой лорд, — выдохнул он. Ноги и впрямь разъезжались. — Ой ли? — повторил Гай глухо. Ладонь поднялась к затылку, сдавила, Илай застонал, вжимаясь лицом в подушку и вдыхая запахи трав, что мутили разум, переносили в иные времена. Пальцы разжались, он всем телом почувствовал, как Гай отстранился. — Перевернись. Илай — дивно неуклюже — подчинился. Путаясь в собственных конечностях, враз ослабевших, в шерсти покрывала, в самом себе. Выглядело жалко, наверное, но Гай смотрел так, как будто нет. Выходило, Гай был столь же сумасшедшим, сколь он сам, сумасшедшим, коего не останавливало ни бессилие его, ни его неприглядность. «Человек, — вспомнилось вдруг, его собственным голосом, растерянным и слишком насыщенным чувствами, которым он даже названия не знал. Тогда? Теперь? — Не бессмертный. Не а’эйнн. А мне почему-то все равно…» Гай все еще был. Человеком, не бессмертным, не а’эйнн. Может, Боги тогда услышали, может, потому и сгорел. Иначе — разве решился бы он? Разве мог не решиться? Гай накрыл его губы своими, его — собой, а Илай закрыл глаза, отдаваясь ему и этому поцелую. Поцелую, что становился лишь глубже, поцелую, что становился лишь слаще. Жаль, дыхания не хватало. Он прикусил губу, ладонями скользнул по плечам Гая, по груди к животу. Царапнул по ребрам, не специально, так вышло, Гай фыркнул, дернулся, сжал бедро. На глаза упали волосы, Илай видел лишь кончик носа и улыбку, широкую, смешливую. Хотелось щекотать еще, уже нарочно. Хотелось заставить его смеяться, чтоб мышцы под пальцами сокращались совсем непроизвольно, чтоб Гай в итоге повалил его на постель и прижал так, чтобы он совсем не мог шевелиться. Хотелось… С какой-то внутренней обреченностью, Илай потянулся к завязкам его штанов. Гай был прав — всегда прав — он жаждал. Не воды, конечно. Не воды, его. Гай позволил. Гай все ему позволял. Шнурки ускользали из-под пальцев, не желали ослабевать. Илай выругался, слабо, ноюще, свободной рукой обвил плечи Гая, мазнул по плечу губами. Не получалось. Ничего и никак. Он дернул. Раз, другой. Выругался снова, сжав зубы, и рванул со всей силы. Затрещали не шнурки, но ткань, Гай засмеялся, а Илай не слышал почти этого смеха, забыл, как дышать даже, зачарованно глядя вниз. На высвобожденный член в своей ладони. Горячий и твердый, с блестящей головкой и выступающими венками. Илай провел по нему пальцами, сглатывая невесть когда скопившуюся во рту слюну. Обхватил, сжал — и Гай задохнулся, стиснул зубы. Выступившую и стекающую по пальцам каплю смазки Илай чувствовал всем собой столь остро, будто опять ослеп. Но нет. Перед глазами были не искры — Гай. Так близко, так по-настоящему, так хорошо. Илай сжал сильнее, застонал, когда член в ответ дернулся в ладони, задрал голову, зажмурившись, потянулся за поцелуем. Ладонь Гая легла поверх, погладила пальцы. — Отпусти, лайни, — хрипло прошептал он прямо в губы. Илай мотнул головой. — Лайни… Он разжал руку, не мог не разжать, не смог не подчиниться. Разжал — и повел пальцами, прослеживая выступившие вены. Поглядел вниз — и прикусил губу, содрогнулся, застонал, потому что Гай сжимал себя у основания, потому что Гай хотел его — Боги, почему? — и это разжигало внутри пожар, это заставляло чувствовать себя принцем, не сломанным и бессильным, а прекрасным и достойным. Его желания. Его взгляда. Трепета в его голосе, сводящих с ума прикосновений и наслаждения, которое они приносили. Это заставляло чувствовать себя отчаянно нуждающимся и отчаянно влюбленным. Невозможно слабым. — Гай, — выдохнул он, сдаваясь и попытавшись вложить в одно имя все сразу: признание, мольбу, отчаяние, надежду. И, кажется, именно этого Гай и ждал, потому что мигом спустя Илай снова оказался на спине, но не опрокинутым, а уложенным, осторожно, почти нежно, с поцелуями и ласками. Гай гладил везде, куда мог дотянуться. Гай не касался его там, где хотелось сильнее всего, упорно не касался, как бы он не выгибался, как бы не подавался навстречу. Он и впрямь готов был умолять, когда тот со смешком отстранился, перегнулся, почти на него ложась, а после сел рядом, лениво, одной рукой поглаживая бедра. Илай развел их почти инстинктивно и тут же — не менее инстинктивно — сжал, ощутив призрак прикосновения меж ягодиц. Гай рассмеялся снова, наклонился и поцеловал. Медленно, нежно, глубоко проникая языком в рот, почти обещанием того, что будет — Илай знал или надеялся, по крайней мере, — позже. Внутрь проскользнул палец, Илай зажмурился, отвернулся, прикусив губу. Отчего только каждый раз было, как в первый. Отчего именно этот так — до ужаса — первым и казался. Боль отступила мгновением спустя, он зажмурился еще крепче, вжался спиной в постель, потому что Гай наконец-то ласкал его изнутри, гладил и снаружи тоже, кончиками пальцев. Он подался навстречу, тот отстранился, Илай распахнул глаза, и Гай смотрел на него, Гай улыбался. Улыбнулся шире лишь, встретив его взгляд — и убрал руку. Илай протестующе застонал. — Водички, лайни? «Илэ». «Лайни». — Шутка сия… — пальцы вернулись, два в этот раз, он задохнулся, засмеялся, застонал. — Лорд мой… — Некогда, — взгляд Гая лишал разума, вожделение его ягодной терпкостью растекалось во рту, но тот говорил, говорил и ритмично двигал рукой, медленно, неторопливо, — я рассказывал одному юноше рецепт мужской любви, — слава Богам, сгоревшим не покраснеть! — Возможно, позабыл тогда про главнейшее. Догадался? Если он… Илай вздрогнул, хоть сочетание голоса и пальцев творило с телом нечто невообразимое совершенно. Но, Боги, одна мысль о том, что Гай мог его узнать… — О чем же? — выдавил Илай, стараясь не сжиматься, стараясь не выглядеть лжецом, и оттого, конечно, выглядя. Он знал, но, Боги, что он мог сделать? Что? — Не торопиться, лайни, — хриплый шепот пробрал до нутра. Казалось, в нем — где-то глубоко-глубоко — бьется пламя, озером кипящей лавы. Казалось, отвоевывает все больше места, переполняет, почти переливаясь через край. Казалось, уже все равно. Узнал или нет. Понял или нет. Глаза Гая тоже наполняло пламя. Темное-темное пламя. Илай поцеловал его. Как в первый раз, как в последний раз — и Гай ответил, жадно, со стоном, заставляя раствориться в этом поцелуе, забыть обо всем окончательно. Пальцы скользили внутри, надавливали, раздвигались, добавляя ту саднящую нотку, от которой Илай жмурился, пытался свести бедра, издавал прямо в чужие губы стыдные, жалобные, ноющие звуки. Он попытался ответить лаской же, и показалось, Гай стал еще тверже, еще больше в его руке. Ощущение это — подрагивающей напряженной плоти под пальцами — заставило застонать невозможно громко и протяжно, совершенно непристойно, невероятно смущающе. Но Гай — Гай смотрел с таким жаром, что смущение это рассеялось без следа, не успев оформиться ни мыслью. — Руки, лайни, — шепнул он низко, рокочуще в самое ухо. — Или тебя связать? Как можно было не представить? Что-то внутри откликнулось на этот образ долгой дрожью и хриплым стоном, Гай рассмеялся в ответ. Не весело — столь же хрипло, с той же дрожью. — Не… — выдавил Илай, убрав руки, и застонал снова, когда пальцы прошлись ровно там, где надо. — Нет? — тоже хрипло, но вот в этот раз почти весело. — Не сегодня, — прошептал он и бессильно закрыл глаза, подаваясь навстречу, чувствуя, как Гай смеется снова. — Гай… Понятия он не имел, о чем хотел попросить, зачем звал, но Гай понял. По-своему, конечно. Оторвался от шеи, провел ладонью по груди, пальцами по ребрам, а потом, казалось, исчез. Словно сон, мокрый и жаркий. Илай заставил себя разомкнуть веки — и, Боги, лучше бы не заставлял. Лучше бы не видел Тьму и тени на его лице, не смотрел, как Гай разводит его ноги, ладонями, закидывает себе на плечи, и — Боги! — едва ли не сгибает пополам, прежде чем вернуть пальцы на место, сгибает так, чтоб Илай видел, как они его растягивают, видел каждое движение, видел, как сжимается вокруг. — Хватит, — шепнул Илай неслышно даже для самого себя, хотя, Боги, что вообще он слышал за ревом крови в ушах, что слышал за оглушительно громким стуком собственного сердца? — По слову твоему, лайни. «По слову твоему», — и клинок в его руках, и кровь, и жизни. Так много жизней. Он хотел, чтобы земля горела — и Гай жег ее, как теперь сжигал его, не силой, но каждым касанием. И разве Илай того не желал? Что тогда, что сейчас, подумалось вдруг. Потом Гай вытащил пальцы, и мысль исчезла, и все исчезло, а мир весь сжался до слепой и невероятной в своей силе жажды его прикосновений. Новых и новых. Гай терся об него, водил самым кончиком, дразня и обещая, а он стонал, протяжно и мучительно, стонал, переполненный чувствами, как некогда силой. Сжимался вокруг пустоты и стонал снова, тянулся к плечам, царапал грудь, кусал собственные губы, но кровь казалась безвкусной и не несла ничего: ни силы, ни удовлетворения. Когда Гай наконец толкнулся внутрь, Илай был готов не просить, но приказывать. Не пришлось. Жалобный звук сорвался с губ, слетел одинокой нотой задетой струны и оборвался, будто струну ту прижали пальцем. Если до того Гай и впрямь не торопился — теперь он не останавливался. Беспорядочность движений создавала ритм и его же нарушала, Илай жмурился, стонал, продолжал цепляться за него, подаваясь навстречу, а каждый вдох давался все сложней. Каждый вдох приближал к обрыву, и — Боги! — он жаждал упасть. Гай замедлился. Илай протестующе вскинулся снова, но получил поцелуй-укус в шею и хриплое: — Тише, — туда же, горячее и мокрое, слизанное языком. Следующий толчок был неглубоким. Медленным. Иным. Никогда — даже за сотни и сотни лет — Илай не смог бы забыть Лаура в его объятьях. Теперь еще и понимал, отчего тот всхлипывал и выгибался, сам не мог удержаться, не мог выровнять дыхание, не мог перестать дрожать. Раскрывал рот, чтобы умолять, но лишь влажно выдыхал и тянулся за новыми и новыми поцелуями, теряя разум от потрясающего ощущения наполненности, от плавных движений, расходящихся по телу новыми и новыми волнами дрожи, новыми и новыми волнами наслаждения. Если и оставалось что-то, чего он желал — то только, чтобы это не кончалось. Никогда. — Открой глаза, лайни, — шепот прямо в губы, обжигающе-горячее дыхание. — Смотри на меня. «По слову твоему, мой лорд», — ответил бы Илай, если бы мог говорить. Если бы мог думать. В глазах Гая напротив была Тьма и ничего кроме Тьмы. Всепоглощающая, безумная. Темное, темное, темное пламя. Такое же — билось внутри, расширялось и обещало сжечь в пепел, вознести к звездам. Илай выдохнул, вцепился в его спину, насаживаясь и судорожно пытаясь вдохнуть сквозь вспышку невозможно острого наслаждения. Вдохнул — и ощутил, как зубы Гая смыкаются на шее, как пальцы Гая впиваются в плоть, как член Гая… Зубы разжались. Прикосновение губ и языка к месту укуса — или медленный, глубокий невозможно толчок — оказались последней каплей. Мир вокруг обратился Тьмой на миг, чтобы вспыхнуть ярче звезд. Илай закричал. И Гай — укусил его снова.