Баллада о любви

Вопросы — множество их — бились в сознании и требовали ответа, но ответов равно не было ни у самого Айри, ни у окружавших его темных. Лайн смог бы помочь, наверное, но где искать сгоревшего, Айри не имел ни малейшего понятия. Да и захочет ли отвечать, особенно после того, как Айри столь долго и упорно его общества избегал? История о Линнэ — Айри признавал это — потрясла до глубины души. Упорно и долго он убеждал себя после, что предателя узнали бы и князь, и лорд, что никогда не взял бы последний того, в ком его подозревал, в свою постель и свою жизнь, что не мог сгоревший и потемневший светлый столь хорошо знать Тьму. Крайне упорно убеждал — не помогало. Он смотрел на Лайна, а видел призрак светлого предателя. Видел причину смерти сотен людей, причину смерти темного принца, истории о котором звучали в Черном лесу бесконечно, пропитывали его и пронизывали. Поэтому: видел — и бежал. Сказывался занятым, скрывался в чаще, искал любого нуждавшегося в помощи и прятался в привычном, лишь бы не думать. Получалось. Правда, конечно же, вместе с Лайном потерял он и общество лорда с князем, у коих рассказ не вызвал ни сомнений ни столь напрашивающихся ассоциаций. Казалось, они не подозревали в Лайне предателя, не избегали и не убегали. А Айри — да. Не мог, не получалось никак просто забыть проникновенный шепот. Каково ему во Тьме? «Волшебно», — жаждал ответить Айрис Астор за них обоих, вспоминая, но не отвечал, потому что сознавал также, что никогда не осмелился бы сам, своей рукой и своей волей, принести себя же в жертву во имя некой высшей цели. Разве ему говорить за предателя, чьи чувства ни принять ни понять не получалось? Разве ему? Каково это — думалось порой, просыпаясь, — отдать свой Свет во имя Света торжества и погрузиться во Тьму? Каково — этот самый Свет потерять? Потерять свою силу и самое себя? Каково — быть изо дня в день себе самым строгим судией, гадая, возмездие сие? Шутка Мирэ? Здесь Айрис Астор раз за разом останавливался в своих размышлениях, не зная в точности, но догадываясь, что сотворивший подобное едва ли стал бы размышлять о материях столь высоких. Едва ли и вернулся бы. Проснувшись однажды с этим осознанием, Айри вдруг раздумал убегать. Радушно и радостно кивнул Лайну за завтраком, поблагодарил Тильду, многословно и искренне, медленно и с расстановкой тот завтрак употребил, а после — еще и увязался за Лайном следом, выспрашивая нечто не значимое совершенно, но радуясь уже от того, что сгоревший отвечает. Мог бы молчать. Мог бы сбежать сам, как день за днем бегал от него Айри, даже отговорок бы придумывать не пришлось, окликали Лайна едва ли не каждые десять шагов. То один — то другой, то вопросами — то просьбами. По мере приближения к площадке, где обыкновенно Лайн на мечах бился с князем или иными страждущими, просителей убывало, прибывало тишины. Во многом, потому что Айри все больше молчал, споря лишь с самим собой и мысленно. — Удовлетворил твое вновь проснувшееся любопытство? — улыбнулся Лайн, когда очередная пауза затянулась вовсе уж непотребно, а Айри вздрогнул, головой мотнул еще, сам того не сознавая. — Нет? — Ой, — единственное, что вырвалось в ответ. Лайн рассмеялся. Улыбка на его губах выглядела спокойной и легкой, а смех оказался столь теплым и грудным, что Айри успокоился даже немного, наверное, потому и решился. Спросить не бессмысленное решился. — Лайн, а кто такая Фаша? — улыбку будто стерли, и Айри сглотнул, жалея. — Забудь. — Про дозорного наслушался? — вопросом же откликнулся Лайн, словно не услышав его просьбы. Айри обреченно кивнул, тот вздохнул, дернул уголком губ и вздохнул снова. Он настолько зримо не желал о том говорить, что Айри даже устыдился. Как только в голову пришло… — Что ты знаешь о темных богах? — Их… трое? — неуверенно предположил он по аналогии. — Боги, — Лайн усмехнулся. — Чему вас только учат? — Что мир сотворен волей и мыслью великого Айра, первого из Светлейших богов, коий принес людям жизнь, покой и исцеление. Брат его, Лар, пестовал в людях, коим великий Айр дал жизнь, тягу к знаниям и покровительствовал им в путях и этих знаний поиске, а сестра их, Светлейшая Дана, подарила людям любовь, мир и память… — Айри жадно втянул воздух, ибо дыхания всегда едва хватало, чтобы договорить сие до конца, и лишь потом взглянул на Лайна, который… который… Который смотрел так, словно нес он нечто столь несусветное, что и чушью не назвать, дабы чушь не оскорбить. Белые брови, казалось, сошлись в одной точке на середине лба в страдальческой совершенно гримасе, глаза распахнулись столь широко, что серый зрачок терялся напрочь, а рот приоткрылся и не закрылся боле. Подумалось, что и не закроется. Айри неуверенно хихикнул. — Это… — Лайн облизал губы, сглотнул, качнул головой, открыл было рот и закрыл его снова. — Да, это, конечно… — он облизал губы снова. — Да… В целом, Айри ощутил даже некий призрак гордости. Уверен он был как-то, что невозможно заставить ни князя, ни лорда, ни сгоревшего потерять дар речи. А вот ведь. Помимо гордости, конечно, был и стыд. За глупость собственную, за незнание, за озвученные вслух прописные истины, в коих он всегда сомневался и кои же почитал за правду за неимением правды другой. Другая, видно, все ж существовала — просто он ее не знал. — А как на самом деле было? — спросил он и тут же изругал себя сам за этот вопрос. Вышутит его сгоревший, ой как вышутит. Получит по полной, и за дело. Сам чушь спорол, будто знал Лайн как все было, будто был одним из тех Богов. Смешно. — Сие неизвестно мне, и никому, мне думается, из живущих, — ожидаемо откликнулся тот, и Айри вздохнул, ожидая отповеди и злых шуток, что должны были воспоследовать. Но нет. Лайн лишь уселся под ближайшим деревом да рукой взмахнул, приглашая присоединиться. — Начать, наверное, стоит с того, что сотворен был не мир, но веер миров, и, как верят на моей родине, не Богами, но Стихиями. Хотя, нет… — Лайн прикусил губу, нахмурился задумчиво. — Начать стоит с того, что мы верим: веер миров творили три Первостихии, из коих Тьма и Свет следят и озабочены судьбою сотворенного, третья же непознаваема для сущего и сущих, но, несомненно, существует, — Айри кивнул, и Лайн улыбнулся. — Назовешь мне третью, раз со всем согласен, юноша? Интонации его казались чуждыми и, одновременно с тем, нет. Так говорил с Айри наставник. Так никогда не говорил ни с кем Лайн. — Я не знаю, — честно сознался Айри, не пытаясь даже угадать. — Время, юноша. Ах… — Лайн поморщился и облизнул губы. — На моей родине верят, что третьей Первостихией было Время, не подвластное никому и властное над всеми, — Айри кивнул снова, ибо звучало логично на диво. Отчего только в орденских трактатах о таком не писали? Полагали ересью, может? — Веер миров сотворили Первостихии, и веер рас, и веер сил, исходящих из одного источника, а потому имеющих определенную общность, но имеющих и различия. Когда закончили они, и время уже сотворенного начало свой отсчет, стало: шесть Стихий, две из которых сей веер творили, шесть рас, шесть миров и шесть Богов, что встали над, стали властью и стали законом. Сие понятно? — Нет, — Айри наморщил лоб в тщетных попытках припомнить. — То есть я понял про Богов, Светлые ведь те же? — Лайн кивнул. — Темные, про них лорд говорил. Мирэ, Наир и, получается, Фаша? — Лайн кивнул снова. — Тогда ясно. То есть нет, — быстро поправился Айри. — Я шесть рас вспомнить не могу. Я имею в виду, вот есть люди, есть… — почему он никогда не задумывался об этом прежде? Священные книги не говорили ни слова о сотворении рас иных, хотя более чем признавали их существование. — Есть вампиры, — продолжил он со вздохом. — Есть эльфы и орки, конечно же, — Айри загнул пальцы, пересчитав мысленно еще раз, и снова вздохнул. — А еще две? — Драконы и стихийники, — Лайн прикрыл глаза, откидываясь на древо, склоняя голову к плечу. — Драконы давно исчезли и врата в их мир запечатаны, но древние еще помнят, как крылья их взрезали небеса. Стихийники же… — он облизал губы, опять и снова. — Своеобразные существа. — Они злые? — Они, — он помедлил, словно задумавшись, словно подбирая слова, — подобны Стихиям, из коих сотворены. Они верят, что каждый сотворенный и рожденный с начала начал принадлежит одной из Стихий душой, сердцем и телом, верят, что лишь сие сродство и есть истинная сила, и служат Стихиям лишь, — всякий раз, когда он выговаривал «стихия», слово казалось Айри выделенным красивыми и яркими буквицами на бумаге. Быть может, не только стихийники в то верили. Может, верил и Лайн. — Они мудры, они неторопливы, они бессмертны, из чего их неторопливость и проистекает, — Лайн улыбнулся. — Они есть воплощенная сила, юный Айри, — улыбка стала печальнее. — Люди не помнят о них, для вас стихийники подобны драконам. Давно ушли. — А прочие расы? — спросил Айри, едва он замолчал. — Вампиры похожи на то, что пишут о них в книгах, эльфы тоже, но я видел здесь орков… — Мало схожего, как мне говорили, а? — Ты не читал книг? Я думал… — Лайн глянул весело, и Айри смешался. Действительно. — Я не читал книг Ордена, это правда, — Лайн сорвал травинку, но в рот не сунул, как бывало по пути к лесу, просто стал вертеть в пальцах. — Орки мудры тоже, остроухи почти как эльдар, и куда как более воинственны… — Айри раскрыл рот, он нахмурился, замолчал. — Что? — Эльдар? — Эльфы. Боги! — Лайн закатил глаза. — Не сбивай. Итак, орки. Воинственны, сильномогучи, с какой-то школой владения той самой силой и, как говорят, природным талантом к музыке, — князь выступил из кустов позади него столь бесшумно, что Айри аж вздрогнул, а Лайн наклонился вперед и приложил пальцы к губам. «Не сбивай», мол. — Я слышал лишь одного, но Алэ не годился ему и в подметки. — Князь, — едва слышно пробормотал Айри, делая страшные глаза и пытаясь указать ими Лайну за спину. — Да, этот Алеф, — неодобрительно подтвердил Лайн и обидно щелкнул по носу. — Ну, эльдар от вас и не уходили, чтоб про них, недобессмертных гордецов рассказывать. Вампиры… — он улыбнулся. — Про вампиров можно, тем более, юноша, что это имеет к твоему вопросу прямое касательство. Собственно, тоже недобессмертны, — князь вскинул бровь, — воинственны, — князь прикрыл рот кончиками пальцев, — полагают себя недурными магами и менестрелями, — князь восторженно покачал головой. — Развлекаются дружескими набегами с орками, куют славные на весь веер клинки и, по слухам, закаляют их в крови, — князь клыкасто дивно улыбнулся и закивал. — Касательство к твоему первому вопросу они имеют самое, что ни на есть, непосредственное. Как и орки, я полагаю, пусть и в меньшей степени. — Я спрашивал про Фашу, — напомнил Айри скорее себе, чем Лайну или даже князю. Напомнил, потому что совершенно не видел связи. — Здесь, юноша, — Лайн усмехнулся, поджал на миг губы, становясь совершенно на себя не похожим, — нам следует вернуться к началу. Есть Стихии и есть сила, этими Стихиями порожденная, и сила эта, подобно драгоценному камню работы эльдар, имеет грани. Многие и многие, я, право, не рискну припоминать их в Свете, но в той же Тьме: это Боль, это Смерть, это Тлен, это Прах, это Пламя, это Кровь. Грань Крови иные мудрецы, — он усмехнулся снова, вздохнул, — почитают едва ли не за отдельную из Стихий, что, конечно же, не есть истина, хоть и не без повода начались сии дебаты. — А… — Грань Крови, — продолжил Лайн, совершеннейшим образом игнорируя всех и вся, и его, Айри, в частности, — есть более некое шаманство, обряды с использованием крови, что течет в жилах всего живого, и жертвоприношений. На моей родине верят, что сие есть дар Тьмы своим любимым детям. Вампиры же, коих мы вспомнили так кстати, верят, что сие есть дар Фаши, их богини и покровительницы, единственная грань, что доступна им всем и всецело. — Я не понимаю, — жалобно протянул Айри. — Расскажи про людей, — потребовал Алеф. А Лайн — проигнорировал обоих: — Как не у каждого человека есть сродство к силе, так и не у каждого вампира оно есть. Но каждому, — он выдержал подобающую паузу и со значением повторил. — Каждому вампиру подвластна Кровь. Еще вернее, не они владеют ей, но она — ими. Она им хозяйка и госпожа, они ей — слуги и жрецы, вернейшие из верных и первейшие из первых. И как в лице Крови они служат Фаше, так и в лице Фаши служат Крови, — Лайн улыбнулся, со значением поднял палец в указующем жесте к небесам. — Иные мудрецы, юноша, видят в сем иронию. Шесть Богов рождены были с Веером, но лишь одна из них — повелевает удачей и праздностью, покровительствует искусствам и плотскому наслаждению. И именно ей, этой Богине, принадлежит кровавейшая из граней Тьмы… Лайн замолчал, задумчиво глядя в землю, и даже пение птиц не нарушало воцарившейся тишины. Айри все еще не понимал, не вполне, но в чем-то, наверное, яснее стало. Удача… нешто вампиры сочли удачей майстера и покровительством Богини смерть Вальди? Разве божественная воля его убила — не рука человека? При чем здесь Фаша? Он не выдержал, спросил, но в этот раз ответил князь — не Лайн. Положил руку последнему на плечо, покачал головой и заговорил: — В нашем языке есть выражение: «illaphash», — князь улыбнулся почти нежно. — Обыкновенно, юный маг, люди переводят его «если повезет», но сие не есть вполне верно и не есть даже дословно. — «По воле Фаши», — вставил Лайн, князь кивнул. — Именно так. Если ситуация безвыходна, если ты не знаешь, что сделать, если сомневаешься, — глаза князя блеснули багрянцем, — то illaphash. Будет ее воля, произойдет невозможное. Найдется выход и решение, случится чудо. Развалится топор в руках палача, не умрет, кто должен умереть, восстанет и пойдет воин с перебитым позвоночником. — Illaphash, — повторил вдруг Лайн негромко, себе под нос, глядя в землю. Повторил — и вдруг рассмеялся. Хрустко, хрупко. Словно по сердцу царапал этот смех. — А… — Айри неуверенно протянул к нему руку, протянул и отдернул, но тот встрепенулся сам. Улыбнулся, нормально уже, не печально, потрепал по волосам так, что Айри непроизвольно втянул голову в плечи и надулся. Ну, правда, чего он? — Про остальных Богов я помню, но ты сказал, вампиры, как люди. А остальные расы не так? Лайн нахмурился на мгновение, припоминая, потом легко поднялся, потянулся всем телом и шагнул в сторону, словно собираясь уйти. Обиделся что ли? — Я понял, о чем ты, юноша, — три шага сделал он прочь, прежде чем развернуться, заведя одну руку за спину, и пойти обратно, жестикулируя второй. — Сие и впрямь так, — пальцы описали круг, точно долженствующий что-то обозначать. — Лишь среди вампиров и людей существуют те, кто не испытывает сродства ни к какой силе, ни в какой мере, — он развернулся снова, заведенная за спину ладонь не была сжата в кулак, лежала легко на поясе, только пальцами Лайн шарил словно искал несуществующий пояс. — У прочих рас каждый из рожденных владеет силой в той или иной мере. Не всегда в высшей степени, не всегда сносно даже, но всегда владеет. Вампиры, — он развернулся вновь и важно поднял палец, — как ты уже знаешь, избраны гранью Крови все до единого, а вот люди… — он вздохнул, процедил что-то едва ли не сквозь зубы и совершенно неразборчиво. — Если ты попросишь меня описать людей, юноша, я скажу тебе, что есть среди них и великолепные бойцы, достойные орков, и долгожители-маги чудовищной силы, что сделали бы честь стихийникам, и ювелиры, о талантах которых могут лишь мечтать эльдар. Но также я скажу тебе, что единственное, чем те же люди на весь веер славны… — Скажи «кровожадностью», брат, и я обижусь, — пробурчал князь, перебивая. — Не скажу, — Лайн развернулся вновь, казалось, ему не доставало длинного верхнего платья или плаща, чтоб заметал по земле эдак картинно. Князь, судя по ухмылке, подумал о том же, Айри поймал его взгляд, князь подмигнул и ухмыльнулся шире, а Айри почувствовал, как по щекам расползается жар. — И «беспощадностью» не скажу тоже. Скажу лишь, что войны мира людей не были ни самыми жестокими, ни самыми кровопролитными, но, — Лайн дернул губами в призраке улыбки, неодобрительно покачал головой, — были самыми бессмысленными, юноша. Тем люди и славны с тех самых пор. Сколь много, — спросил он, вдруг указывая на Айри пальцем, — можешь ты припомнить рас, что ведут исчисление лет «от великой войны»? Айри моргнул от неожиданности и пожал плечами. Лайн нахмурился. Князь — расхохотался. — Должен признать, брат мой, — выдавил он сквозь смех, пока Лайн смотрел совершенно недоуменно, — ты взял от своего наставника больше, чем мне думалось. Теперь моргал Лайн. Моргал и, казалось, — хоть и едва-едва отразилось сие на белом лице сгоревшего — краснел. — Я все же не понимаю, — влез Айри, воспользовавшись тем, что молчали оба. — Почему в книгах Ордена нет ничего про темных богов? Я видел упоминания лишь о Мирэ, прочих же будто стерли. Даже в Храмах алтари их… — Ай! — Лайн только рукой махнул и уселся под деревце вновь. — Верования ваши людские специфичны до той степени, что вызывает лишь оторопь, право! Алэ, вот вспомни, что в каждой деревне и каждом доме красуется, и скажи, прав ли я? Князь захохотал снова. Лайн смотрел в его сторону будто бы выжидающе, но тот лишь отмахивался и качал головой, словно бы не в силах говорить. — Что? — спросил Айри, отчаявшись дождаться. — Ssa’i’enve! — обвинительно и непонятно ответил Лайн и выдохнул как-то так, что обиженно даже вышло. Айри посмотрел на него жалобно. — Знак есть сие, — Лайн поднял с веточку и начертал на земле и правда до боли знакомое, пусть и слегка кривоватое переплетение линий. — Ssa’i’enve, символ немертвых, знак вечной жизни, жизни после смерти. Самый темный из известных мне знаков, знак, что я не взялся бы перекладывать ни в одну стихию. Так скажи мне ты, юноша, — он сплюнул, сглотнул, махнул рукой, едва ль не надувшись, — отчего люди держат его в домах и ему же молятся, призывая Свет? — Я не знаю, — жалобно и виновато откликнулся Айри. А потом еще опустил глаза, потому что ощущалось отчего-то, словно это был именно его недосмотр, словно он повинен был в распространении сего знака с непроизносимым названием среди простого и непростого люда. Хотя, Боги, обычай-то старше его и — думалось прежде — старше мира! — Позволишь мне попытаться, лайни? — донеслось из-за спины. Айри вздрогнул, оборачиваясь. Лорд стоял подле одного из деревьев, опираясь плечом о ствол. Улыбался, хотя улыбка та в тени едва угадывалась, и смотрел на них, и лишь Боги знали, как давно он был здесь, как давно слушал. — Удиви меня, — потребовал почти Лайн нарочито капризно. По губам только скользнула… не улыбка даже, призрак ее. Не веселой, не смешливой — искушающей. Так — подумалось вдруг — Лайн не улыбался больше никому. — По слову Ордена и книгам, сие есть символ Айра, символ Света, защищающего и оберегающего, — Гай подошел ближе, стер абрис знака сапогом. — Символ сей надлежит иметь в каждом доме, символ сей также надлежит иметь в местах, домом не являющихся, но предназначенных для людей. Запретно лишь изображать его в Обителях, — Лайн хохотнул, Гай тонко улыбнулся, — ибо надзирающее око Света и без того там испокон веков и до конца времен. — Да ладно, — Лайн задохнулся от возмущения, встал, сверкая глазами. — «Без того там». Еще б они темный знак у алтаря рисовали! — Спорить готов, — Гай шагнул к нему ближе, — оттого и не рисуют! — Да это самый темный из возможных знаков! — Лайн всплеснул руками. — Думаешь, не знают они о том, что ли?! — Гай шагнул еще ближе, нависая над ним, прижавшимся к стволу. Айри моргнул, почесал висок, припоминая и удостоверяясь, что не показалось. Нет, говорила память, не показалось. Они действительно друг друга в одном и том же убеждали, едва ли не до крика. Не подерутся ли? — А… — он шагнул вперед даже, но князь обхватил за пояс раньше, чем он успел издать нечто помимо этого, несомненно, в крайней степени жалкого звука, и оттащил на пару шагов назад. — Оставь их, юный маг, — шепот едва слышный у самого уха вызывал дрожь. Айри вывернулся, оправил одежду, отряхнулся. — Споры сии доставляют им удовольствие. — Не подерутся ли? — озвучил Айри с сомнением. Князь лишь хохотнул, в глазах перелилось багряно-алым. Айри отвернулся, краснея, потому что не мог не отвернуться, но картина там оказалась смущающей не менее: лорд прижимал почти Лайна к широкому стволу, что-то выговаривая едва ли не в самые губы. Лучше бы подрались. С обреченным вздохом Айри зажмурился и развернулся обратно, а знающий взгляд князя заставил щеки запылать совсем. Ответить что-то хотелось на этот взгляд. Словами и эдакое, остроумное, но, как назло, в голову не лезло ничего, поэтому шум поодаль Айри счел едва ли не благословением. Шаги и голоса, человеческие голоса. А ну как отвлекутся! Все: и князь насмешничающий, и лорд с Лайном. Не придется ни краснеть, ни вновь видеть для его глаз не предназначенное. Выступившая из-за поворота тропы процессия более чем оправдывала ожидания. Пятерка темных — не воинов, магов, наверное, но юных совсем, — две девицы и трое парней окружали старца в летах, что степенно вышагивал меж ними, отвечая, видно, на вопросы, да поглаживая широкую окладистую бороду. — Здравы будьте, господари маги! — зычно выкрикнул он, едва завидев князя и Айри. На плечо легла прохладная ладонь. Айри вздрогнул, повернул голову, Лайн, невесть когда оказавшийся прямо позади, проказливо улыбнулся. Тоже услышали, наверное. — И тебе не хворать, отец, — весело ответил тот. — Чем обязаны? Айри попытался глянуть на него неодобрительно, но Лайн смотрелся столь радостно, что не получилось. Наоборот — Айри поймал себя на том, что губы невольно растягивались в ответной улыбке. — Дело такое, — обстоятельно начал старец, а Лайн отчего-то фыркнул. Князь, заметил Айри, улыбался тоже, только лорд глядел с каким-то странным подозрением да морщился. Словно силился вспомнить нечто и не мог. — Упырь у нас завелся, стал быть. Можа и волколак, конечно, али еще нечисть какая, я того не ведаю, не наших седин это дело, господари маги. А все одно, воет оно — страсть. Старец неодобрительно покачал головой, со значением покашлял и вновь набрал в грудь воздуха. — Только воет? — уточнил лорд под перешептывания темных юнцов. — Дак кто ж знает, господарь! — старец задохнулся аж, взялся за сердце, сторону попутал, правда, и Айри хихикнул. — Не угрыз никого покуда, да только дитяти пуганые уже, все одно, козы чуть не перемерли, а коровы не телятся да млека не дают от ихнего воя. — Чьего? — картинно не понял Лайн. — Детей? — А хуч бы и детей, господарь! — И коровы, мнится мне, так и говорят: «Не дам», — в тон предложил князь. — Человечьим гласом, — весело подтвердил старец, а после посерьезнел. — Оно покуда на людей-то не бросалося, но как страх-то избыть, господари? Воет и воет. — Громко воет-то? — спросил лорд, пока Лайн с князем просмеивались. — Аки выпь болотная, — старец в сердцах плюнул себе под ноги, лорд натужно кашлянул, сглотнул, вдохнул медленно и глубоко. — Как честным людям… Тут-то и громыхнуло. Айри сперва подумал, сие гроза сухая, как тогда была, на празднике, но небо оставалось чистым, а раската все не повторялось. Да и звучал оный иначе, да и странно запереглядывались все, оглядывались, головами крутили, будто бы пытаясь определить источник звука. В грозу — он помнил — темные вели себя иначе. — Чую, — старец погладил бороду, — знаю я, что содеялось! Провозгласил, развернулся и засеменил обратно. Айри глазами хлопнул только, князь с лордом переглянулись, а Лайн все никак не мог перестать смеяться. Так и пошел вместе со всеми за старцем следом: согнувшись наполовину и за руку лорда хватаясь то и дело. Все-то ему веселье. Гарью пахнуло прежде, чем пахнуло иным. Винным, ничем не отбиваемым духом, каковой обыкновенно царил в лабораториях алхимиков, что пытались — безуспешно — вывести чудесного духа, по преданиям обращавшего воду в вино. — Баял я, что жахнет, господари маги, — старец покачал головой и глянул на них на всех осуждающе. — Да кто б слушал старика! Лайн натурально взвыл, Айри подумал даже, грешным делом, не на него ли старец жаловался. Запах меж тем становился все крепче, а вскоре из-за деревьев выступило и строение — нечто, некогда бывшее строением — кое послужило причиной услышанного ими всеми светопреставления. Домик по виду и останкам прежде был низким и едва ли имевшим окна, а нынче сруб догорал. Ну, те из бревен, что не разметало окрест, догорали, а вокруг бегали вперемешку вампиры и люди с ведрами. Дух винный близ сего сруба и вовсе оглушал, пьянил даже. Испарениями. — Вы уж подмогните, господари маги, — произнес важно старец после нескольких мгновений тишины, пока все они, вновь пришедшие, таращились на происходящее, кто с ужасом, кто с тоской, а кто, все еще подвывая. — Мы ж то не обидим, честь по чести отблагодарим. Браги пару бочек, да научить могу, як строить следует, шоп не жахнуло. Нехитра наука-то… — Браги, — очень тихо повторил лорд. — То разве ж в хозяйстве лишнее? Князь запрокинул голову к небу, но мигом спустя присоединился к искреннему и неудержимому воющему хохоту Лайна. Айри поглядел на старца, поглядел на лорда — и засмеялся сам. В полыхающих еще развалинах, словно ставя последнюю точку, громыхнуло снова. Видно, винный дух обиделся на их вой. *** Не на светлых тварей, а на тварей обыкновенных Гай не ходил уже годы и годы, уступая не воинам Алефа даже, но магам из молодых. Деревни, что окружали лес, населяли люди с пониманием: после приснопамятного боя жители их не показывались года три. Гай думал сперва, боялись, но потом те все ж таки пришли. Пришли и рассказали про воинов Ордена, что вставали дозорами подле деревень и сел, караулили на дорогах и бездорожье. Спросили еще — прежде даже, чем поведали о собственных бедах — кто выжил, кто нет. Спросили не помочь ли чем, а Гай тогда не мог найти ни слова, чтобы ответить. Отвечал в итоге Давор, вообще-то. Сам Гай слов так и не подобрал. Не пошел бы и в этот раз, но нечто будто подтолкнуло в спину, и он вызвался сам. Сам вызвался, сам собрался, сам назвал даже тех, кого возьмет с собой. Лайн ожидаемо ярился, Рин — не менее ожидаемо сиял ярче звезд, а Алеф смеялся, но Гай не слушал ни первого, ни второго, ни даже третьего. Не запретить сгоревшему идти, а пойти самому — и не взять его. Решение не наилучшее, но и не худшее. Воспротивиться иначе, своей волей и словом, вылилось бы в обиду куда как более глубокую и куда как более — Гай сие признавал — объяснимую. Поэтому он и не запрещал, просто позвал не его. Возможно, конечно, Рина тоже брать не стоило. Юный Айри провожал их едва ли не до кромки леса, как и вампирские воины, напрочь потерявшие страх, будто еще днями тому не желал Гай (и они не могли о том не знать) надеть их головы на колья да выставить рядком в назидание и своим, и чужим, и пришлым. Не надел, конечно, не срубил ни одной даже, но Боги знали, не Алефа вампирам за это следовало благодарить. Не Алефа. Наверное — это Гай признавал тоже — и не Лайна. «Alir достоин своего имени», — сказал тогда Лоркан, и прочее стерлось уже почти из памяти, а это нет, это не забывалось. Думалось, а он достоин? Кого из них вообще великие насмешники, княжич и менестрель, обозвали верно, в ком не ошиблись? Темный принц, темный лорд и кровавый любовник Тьмы. Принц ныне был мертв, лорд правил огородами и диким зверьем, а вот последний да. Последний оправдал. Чушь, конечно же. — Я ничего не чувствую, мой лорд, — донеслось справа, звонко и подобострастно до жути, до ужаса, до смеха. Мальчишка был до боли очевидно влюблен, и Алеф смеялся над тем, не скрываясь, а Гай чувствовал каждую нотку чувств и желаний Рина смешением ароматов столь приторно сладких, что, право, напоминало бордель. Раньше Гай смеялся тоже, пусть и украдкой, убедившись, что тот не видит, не слышит и не примет на свой счет, а теперь вот не выходило. Лайн не пошел их провожать. Гай не мог потерять и его. «Разве я рассказал тебе что-то новое, брат? — спросил Алеф после той, праздничной ночи, глядя насмешливо и открыто. — Разве ты не знал, что он следил за каждым твоим шагом, не замечал, что он видел лишь тебя? Разве не говорил ты о том же с Сирином, разве не соглашался Сирин с каждым твоим словом?» Алеф спросил, и Гай ушел не возражая. Не мог возражать, а признать, что Алеф прав — не мог тоже. Потом, правда, стерлось, забылось. Не всплывало даже почти. Ни отповедь Алефа, предназначенная словно напомнить, кого так хотелось — мечталось — забыть в объятьях сгоревшего, ни лицо, что приходило во снах годами и десятилетиями, а тут — перестало. Словно — Гай вздрогнул — Илай умер снова. — Мой лорд? — повторил Рин тише и много более неуверенно. Влюбленный мальчишка, не похожий на Илая ничем, чутьем Илая и сродством его к Тьме не обладал тоже, а оттого не чувствовал разлитую по деревне и вокруг силу, не чуял и оной силы источник, до которого оставалось едва ли пять шагов. Гай вот ощущал всем собой. Не видел, правда, не понимал — откуда. Деревья, деревья, поле. Деревня позади, но в ней было слабее. Мягче, не так остро. Будто неведомая тварь пока шарилась вокруг, обходя людей краем. Слишком умно для твари-то, Гай понимал, но по следу силы, все одно, выходило схоже. — Оно здесь, — нехотя почти пробормотал Гай, Алеф обернулся и быстро кивнул. — Набирается сил, судя по фону. Или уже набралось. — Полагаешь, некая немертвая дрянь обрела рассудок достаточный, дабы сперва увериться в способности своей победить, и лишь после нападать, брат? — Алеф ухмыльнулся, Гай только уголком губ дернул в ответ, не желая отвечать. — Разве так бывает, мой лорд? — Рин дернул за рукав, совсем как ребенок. Боги. За что? За что — и на что этот мальчишка надеялся, как иногда думалось. — Твари, — процедил Гай и резко выдернул ткань из его пальцев, — бывают не только лишь немертвыми и неживыми. Мальчишка хлопнул глазами, Алеф хохотнул. — Никогда не спрашивал, меж тем, — он поймал тоже, но не за рукав. За плечо. Поймал, остановил и подтолкнул в чуть иную сторону. Тянуло одинаково, но Алеф знал лучше, наверное. — Никогда не приходилось к слову. Юный принц объяснял тебе разницу меж первым и вторым? — Между неживым и немертвым? — не понял Гай, Алеф кивнул, и он отрицательно мотнул головой. — Я, право, не думал, что разница есть. Думал, лишь как ругательство, ну… — он неопределенно повел в воздухе рукой, Алеф хохотнул снова. — Едва ли, — он провел ладонью по верхним веткам приземистого куста, задевая мясистые листья. — Спроси своего… — улыбка стала шире, насмешливей. — Мертвого мага. — Я спрошу, — пообещал Гай, ибо несмотря на улыбку, тот говорил почти серьезно. Эту разницу он знал. Запомнил уже, выучил за столько-то лет. Пообещал, шагнул дальше, раздвинув ветви, и замер, напрочь позабыв и про обещание, и про надутого Рина. Гай ожидал увидеть пещеру или нору, ожидал даже груды перегноя, трупов лесного зверья — почти чего угодно. Не этого. Не побитого временем домика с провалами окон и заколоченной — не закрытой — дверью. Не потемневших бревен, расходящихся по ним плесени и инея. Не сочащейся изнутри Тьмы. Напоминало что-то, но что? Казалось, уже было. — Это… — Рин дернулся, Алеф ухватил мальчишку за пояс прежде, чем тот смог сделать даже полшага вперед. — Выглядит безобидно, — недовольно пробурчал, но послушно попятился. — И древним. Может упырь какой оголодал, мой лорд? — А дверь умертвие заколотило, — откликнулся Алеф в тон. — Какое умертвие? — хлопнул глазами мальчишка. Наивный. Илай — подумалось — так бы не попался. Хотя… попадался и не так. На губы просилась улыбка, Тьма, правда, стирала оную раньше, чем та успевала проявиться. — Залетное, юноша, — Алеф указал на дом. — Пролетало, знаете ли, мимо. Упыря узрело, дверь заколотило и дальше полетело. Нешто не схоже? — Не смешно, — пробурчал Рин и отвернулся, Гай фыркнул неслышно. — До крайности, коль ты полагаешь, что забить упыря в доме способен деревенский сброд. — Чем мы лучше того сброда? — запальчиво ответил мальчишка, а Алеф в ответ лишь бровь вздернул. «Ты — ничем», — читалось во взгляде, и Гай тем не гордился, но в душе не мог не согласиться. Слишком юн, слишком слаб, слишком неопытен. Ребенок. Проклятый ребенок. Зачем он взял его с собой? Отчего не взял Лайна? Залитые Тьмой глаза и слабая усмешка на лице. «Уходите», — движением губ. Рев силы в ушах. Жалящий Свет, исцеляющее прикосновение Тьмы. Неистребимый запах смерти. — Довольно, — он поднял руку, и мальчишка, раскрывший было рот снова, оный рот закрыл с щелчком. — Ты полагаешь сие ловушкой Ордена? — На кого, брат мой? — Алеф вздохнул. — Сие выглядит как глупость и дикость. Я бы ставил на наших же, коль желаешь знать. Представь, что один из пришедших спасать крестьян юнцов выложился прежде, чем справился с тварью… — Никто бы не стал!.. — Рин! — мальчишка захлопнул рот снова, обиженно насупившись. — Полагаешь, нас ожидает нечто… — Непредсказуемое, — перебил в этот раз Алеф, не позволив закончить мысль. — Коль взгляд прекраснодушного идиота тебе не близок, брат мой, я спрошу: кто сказал, что заколотил он там лишь тварь, а не тварь и жертв, тварь и своего товарища, тварь и Боги знают что, — он махнул рукой. — При определенных обстоятельствах и определенном сродстве… — Алеф махнул рукой снова. — Неважно. Непредсказуемое. Ну, с учетом всего… — Уходим? — уточнил Гай ровно. — Мой лорд! — Да брось, — мальчишку Алеф проигнорировал, глядел, правда, весело. Веселее, чем до того. — Коль мы не справимся вдвоем, чем помогут иные? — спросил он, только глаза перелились кровавым, явно и полно отвечая на вопрос «чем». Алеф бросил на Рина быстрый взгляд, словно отвечая не словам озвученным, но мысли. Сколько десятилетий назад Гай воспротивился бы и кинулся, если не убивать вампира, то спасать мальчишку? Сколько десятилетий назад стал соглашаться молча — и на все? На все ли? — Хорошо, — выговорил он, уставившись на дверь почти мрачно. Та взгляду не поддавалась, хотя и силу Гай пока не выпускал. Просто смотрел. Верным — было бы позвать вампирских воинов, дождаться оных и лишь потом делать хоть что еще. Логичным — уйти и вернуться позже с этими воинами и с большим количеством магов, вооружившись зельями и артефактами, подготовившись, как возможно. То, что они собирались сделать, ни верным ни логичным не было. Знак проявился из тени, вырос, налился Тьмой, соскользнул с пальцев искрой, поглощающей свет. Не летел, не падал — плыл к доскам, и те подернулись серостью, а удерживающий их металл пошел ржой, стал осыпаться к ногам. Прахом. Щиты Гай набросил прежде, чем осыпалась дверь, обратившись черным провалом, прежде чем изнутри завыло жутко и жалобно. Подумалось вдруг, что будь он коровой, перестал бы доиться тоже. Да, Боги, бежал бы до конца мира, лишь бы не слышать никогда этого крика-плача. Гай не вздрогнул, Алеф — он видел краем глаза, не желая отворачиваться — тоже, а вот Рина передернуло. Мальчишка. Совсем еще мальчишка. Почти как Илай. — Может, нам стоит… — начал этот мальчишка дрожащим голосом, и Гай усмехнулся, повел плечами, стряхивая дурное оцепенение. Не Илай. Совсем нет. — Нет, — над ладонью поплыл каскад формирующихся и переливающихся арканов, Гай не отпускал их, но и не развеивал. Силу жрало, но лучше уж так. — За князем, вперед не лезть. Ясно? — мальчишка быстро кивнул. — Алеф. Алеф широко улыбнулся и шагнул в черноту первым. Что он готов ко всему, а не прогуливается увеселительно, демонстрировала лишь алая взвесь вокруг ладоней, клубящаяся, обращающаяся абрисом клинков и печатями арканов. Кровь — и вот так — он призывал настолько редко, что Гай всякий раз почти забывал, как это выглядит. Как это ощущается. Тяжелый металл и сладость смерти. Тысячи тысяч смертей. Гай тряхнул головой, отгоняя запахи и жажду, и пошел следом. Прямо к вою неведомой твари. Прямо в Кровь, чужую Тьму и смерть. Сила внутри, даже в сенях, оказалась грязной настолько, что он пошатнулся, едва не оскальзываясь на подгнивших досках. Гнилью и пахло. Гнилью, разложением, чем-то мерзким настолько, что не получалось дышать, настолько, что сердце стучало с перебоями, покрываясь, казалось, коркой льда. Тьма будто силилась спасти от здешней мерзости своего мага. Еще год назад Гай сказал бы, что не желает спасения. Еще год назад. Дверь за собой он не закрыл за неимением оной, но сеть навесил. Такую, чтоб продержалась довольно, даже если они все полягут. Чтобы те, кто придет следом знали, кто не смог выйти из этого дома, знали и — думалось — боялись. Готовились, как должно, а не как они. Алеф о столь высоких материях не задумывался. Алеф неслышно скользнул вперед, остановившись на миг у стены, коснулся ее пальцами, нахмурился и пошел дальше, медленно, но уверенно, не шатко. Гай проводил его взглядом, вздохнул и пошел следом. Комната за сенями явно не была всем домом и оказалась — неожиданно и ожидаемо — пуста. Гниль на полу и стенах, более густая, чем прежде, обрывалась ровной чертой у стены — отчего-то каменной — без окон и с единственной окованной железом дверью. Алеф остановился вместе с гнилью, обернулся, посмотрел на него. Гай дернул плечом, сознаваясь в собственном незнании, но ни слова не говоря вслух. Да разве нужны были слова? Гниль, разруха, мерзость. Ни единого следа человеческого присутствия. Ни единого следа твари, кроме все той же, отвратно густой теперь, силы. — Готов? — одними губами спросил Алеф, и Гай кивнул, переставая даже пытаться дышать, отдаваясь Тьме, почти становясь ей. С каждым годом выходило все легче. Мальчишку Алеф не спрашивал, просто выбил дверь арканом, и если бы Гай не призвал Тьму секундами до, он упал бы, столь мощным потоком выплеснулась оттуда грязная сила. Боги, как он мог называть это — Тьмой? Как могли с Тьмой это путать остальные? Мороз звонким смехом прошелся по телу, свернулся в груди, а мерзость вокруг словно бы ослабла. Гай усилил щиты и шагнул вперед первым, в этот раз не пропуская Алефа перед собой. Тот не стал спорить. Не господин, не слуга — равный. Ни один из них не должен был прикрывать другому спину, ни один не был ни охранителем, ни солдатом. Только воображение отчего-то рисовало еще и Лайна по правую руку. С клинком у запястья и холодной кривой усмешкой на лице. Воздух — вот первое, что Гай заметил, даже не дыша. Горячий, влажный, окутывающий и оседающий на коже не каплями, но мелкой моросью. Света не доставало, даже проникающее сквозь выбитую дверь растворялось в черноте, поглощалось ей. Чернота эта, правда, не была Тьмой, он знал. Он чувствовал. Отчего только сквозь окна не пробивалось солнце? — Рин, пламя. Он не оборачивался, не видел дрожали ли руки мальчишки, но знак затлел сбоку, пошел искрами, прежде чем вспыхнуть ослепляюще ярко на миг и погаснуть вмиг тоже, одновременно с высоким испуганным вскриком. Ну, Гай мог понять этот страх. Едва ли мальчик, в лесу рожденный и в нем же выросший, встречался с подобным. Гай и сам видел лишь раз, и не уверен был даже, что видел это. Тогда — была Тьма, он помнил. Извращенная в своей сути, щедро разбавленная Кровью и безумием владелицы, но Тьма. Здесь нет. Здесь Тьмы не было, не было и порожденной будто кошмарами твари, причудливым цветком расходящейся по полу. Но нечто мясистое, похожее на бутоны того «цветка» из прошлого, затягивало окна и стены, стелилось по потолку сотнями и сотнями пульсирующих овалов. Всех размеров овалов, он успел разглядеть и мелкие совсем, не дотягивающие даже до ногтя, и те, что почти не уступали руке Алефа по длине. Полупрозрачные, сочащиеся багрянцем изнутри, и темные непроницаемо. На полу их не было. Там растекалось нечто мутное, шло кругами, когда с потолка капало, а может, лишь совпадение. Но в тот миг, когда знак пламени озарил комнату — это Гай увидеть успел. Одну единственную каплю и пошедшую рябью лужу, в кою она упала. Расходящиеся круги в густой, поглощающей все мути. Еще — а может, света не хватило, — показалось, что у задней стены овалы эти, бутоны эти, срастались в нечто огромное и невообразимое. Пульсирующее и будто бы живое. Или неживое. — Что это? — слабо, едва ли не хрипя, спросил мальчишка, Алеф хохотнул в ответ, а сам Гай поморщился, пусть никто и не мог разглядеть этой его гримасы. — Я сказал бы: корни иллэт, — Алеф снова хохотнул, а Гай нахмурился, пытаясь вспомнить, слышал ли об этой твари раньше, но в голову ничего не приходило. Или не слышал, или на языке людей та называлась иначе. Хотя, слово и с вампирским не схоже было. — Но даже в вашем безумном мирке оно не обращалось таковым. — Чья-то кладка? — Побойся Богов, брат! — Рин вскрикнул, отпрянул с странным чавкающим звуком, а Алеф засмеялся совсем громко. — Страшно, юноша? Ну, ну, разве должно столь сильномогучему темному так сторониться своих же союзников? Рин не ответил. — Я согласен, что не схоже с яйцами, но возьми ту же икру… — Боги! — Алеф залепил ему рот рукой, и Гай лишь фыркнул, не вздрогнув. Он не видел его, конечно, нет. Не видел, но слышал. Чувствовал разделенную кровь, холод Тьмы, жар Крови. Он — чувствовал, Рин — нет. Как сам Гай — теперь — не чувствовал Рина. Вот эта мысль заставила вздрогнуть, казалось, и его, и Алефа одновременно. Знак пламени родился на пальцах, затлел, и Гай содрогнулся снова. Потому что стена больше не была стеной, а бутоны — бутонами. Раскрывшиеся, они длинными, похожими на змей языками, истекающими не то багровой слизью, не то кровью, оплетали тело мальчишки, лишенное уже и доспеха, и одежд. Оплетали — и, казалось, растворяли, поглощали собой. Знак праха сбил Алеф, резко ударивший по руке, и тот стек, недооформившись, затух прежде, чем коснулся пола. — Тлен и щит, — он полоснул себя по предплечью, кровь мелкой взвесью собралась вокруг ладоней, пошла призрачными шипами. — В один каскад, потом сразу пламя. Гай кивнул. Гай сделал. Каскад сорвался с ладони длинной вспышкой, зашипел, соприкоснувшись с мешаниной серого и красного, втек внутрь. И в тот же миг у стены — у того, что этой стеной некогда было, — оказался Алеф. Клинки, сотворенные из его собственной крови, взрезали неживую — и немертвую, как думалось, — плоть безжалостно и легко, вырывая из нее укрытое щитом тело мальчишки. Тот дышал, что странно. Гай его не чувствовал. Не чувствовал и его смерти. Тварь, чем бы она не была, истлевала бурой слизью, стекала на пол, окружала сапоги мерзкой жижей. Гай отступил на шаг, но попал лишь в иную лужу, и остался на месте, смирившись. Отданной аркану силы хватило на стену и часть потолка. Стараний Алефа — на кусок другой стены, где бутоны, икринки, овалы… да, как ни назови! Где они были крупнее. Кусок другой стены и чуть живое тело, небрежно брошенное под ноги. Лицом вверх, отметил Гай отстраненно, более глядя вдаль, чем вниз. Не захлебнется. — Если бы, — Алеф метнулся прочь, врубаясь в стену, противоположную той, куда так неудачно отшатнулся Рин, — кому-то пришло в голову, — два удара и новая волна кровавой слизи, — противно природе, — аркан Крови, рождающийся прямо под клинками, сплетающийся с порожденным Гаем темным пламенем, и лезвием забитый внутрь, вглубь, — скрестить иллэт и упыря, — Алеф выдохнул, отпрыгнул, отер лицо рукавом, а кровавое пламя бесновалось, — вышло бы похоже, брат мой. Ни разума, ни смысла. — Много ль смысла в упырях, как они есть? — Гай стащил короткий плащ и бросил ему, тот поймал, кивнул благодарно, утирая слизь с шеи и груди. — Не все объяснимо. — Не все потребно объяснять, — в тон откликнулся Алеф, швырнул плащ на пол, а следом бросил знак Праха, обративший его в пыль. — Сжечь, посыпать солью и вернуться годом позже, проверить, не проросло ли. — Да, — кивнул Гай, и слово упало камнем, а вместе с словом с пальцев слетела темная птица. Слетела, тяжело взмахнула крыльями и понеслась к стене напротив. К той, где видел он огромное и бесформенное. К той, куда даже Алефа пускать не хотелось. И стена — шевельнулась. Гай сначала подумал, что пригрезилось, подумал, что мерцающий свет знака и Тьма крыльев, наложившись друг на друга, исказили реальность столь причудливо, но рябь лишь множилась и преумножалась, каждый из бутонов ходил ходуном, каждый дрожал и бился, словно угрожая лопнуть, словно обещая, что они останутся здесь навечно. Станут их пищей, станут их частью. Птица врезалась в самый крупный, больше человеческого роста, а он — раскрылся ей навстречу. Голод. Там не было ничего, кроме голода, гнилостного багрянца, застилающего взор и тяжелой влажности, что давила и пригибала к земле. Не позволяла дышать, но Гай и не дышал, не давала жить, но сердце и без того не билось. Он видел длинные языки и стелющееся по ним пламя, видел, как слизь — горящая — падает к ногам Алефа, как тот морщится и отступает. Как рождается под его пальцами кровавая вязь, оплетая тварь частой сетью, а та горит и бьется внутри. Гай добавил к ней свою — черную, не кровавую, сжал, не плетением, но волей принуждая силу обратить запертое в ней в пыль и пепел, а после развеял. Серые-серые хлопья мелкой взвесью падали с потолка подобно дождю. На полу все еще оставались лужи, Алеф обходил их, как кучи навоза, брезгливо морщась, стараясь не задеть даже носком сапога, будто сапоги те — и его, и Гая, — не были забрызганы этой слизью чуть ли не до колен. — Спали это место к темнейшей, — сплюнул он, хлопнул по плечу и пошел прочь. Дальше. К выходу. Один пошел, а Гай остался. Глядя на серую пыль — странно не напоминающую поле — и безжизненное тело мальчишки посреди нее. Едва дышащего мальчишки, едва живого. Не Илая, совсем не Илая. Слава Богам, подумал Гай, походя к нему, Лайн остался в лесу. Слава Богам, и юного светлого брать не стали. Гай опустился на колени. Слизь пропитывала штаны, просачивалась сквозь стыки кожи. Грудь Рина вздымалась, размеренно, но слишком медленно, слишком слабо. Гай не чувствовал в нем Тьмы. Не чувствовал жизни. Чувствовал побеги чуждого голода в его крови. Кто подходил так к Илаю, когда они ушли, когда они сбежали? Стянув перчатку, он поднес ладонь к слишком бледному лицу. Дыхание обожгло. Слишком горячее и слишком влажно. В подушечки пальцев мелкими песчинками впился серый прах. Или тогда — Илай и был этим прахом? — Брат? — он вздрогнул. Обернулся на миг, глядя на светлеющий за спиной проем, усмехнулся невесело собственным мыслям. Рин не был Илаем, дом этот не был полем, а тварь сия к Ордену не имела ни малейшего касательства. Мертвая тварь. Немертвая тварь. Неживая. Смогут ли в лесу вернуть мальчишку к жизни? Смогут ли выжечь скверну из его крови, его тела и его разума? Полно, дотащат ли? Светлые дозорные разъезжали чаще вдвое, Стас сбежал, а надежда осталась в пятидесяти годах в прошлом. Хотя, едва ли он и тогда надеялся. — Брат? — совсем близко, почти за плечом. — Да, — ответил Гай, извлекая из ножен короткий кинжал, легко взрезавший шеи светлых, шеи орденцев, лезвие, пропитанное их кровью, как думалось иногда, по самую рукоять, а то и вместе с ней. — Да, идем. В горло Рина оно вошло столь же легко. Полянку — вместе с домом и его телом — Гай выжег дотла.