Баллада о любви

— Айр великий и милосердный! — женщина схватилась за сердце, Стас справился с желанием закатить глаза и глубокомысленно вздохнул, поджав губы. Право, ладонь в жесте благословения поднялась сама собой и будто бы без его участия. Женщина склонилась, творя знак Света в ответ, брат склонился тоже, пусть и кривобоко, одной рукой продолжая поддерживать жену, влажно и часто дышащую в платок. Это. Это было худшей идеей, но отказаться их принять, казалось, выглядело бы куда как более подозрительно. Казалось. Стоило просто не думать об этом. Не думать, а отказать — и отправить соболезнования свои многословным письмом, изящными цветами, набором орденских реликвий и сундучком личных вещей, из комнаты Вальди извлеченных. Отвратно, но у племянничка даже грязных книжек не нашлось. Рыцарь Света, блаженный и благословленный. Хотя сие может и неплохо. Послушники о том шептались, что придавало жертве Освальда и его — Анастаса — спасению совсем иной вес и иной окрас. — Нам не было спасения, — негромко продолжил Стас. — В минуты отчаяния всем нам казалось, что мы прокляты и обречены, и гибель первейшего из магов и воинов Ордена, Арнора, жестокое и безжалостное его убийство, лишь утвердила нас в сей мысли, но, — он сделал паузу, вздохнув снова, провел по лицу ладонью, сквозь пальцы видя, как хмурится брат и как глубже прячет лицо в платок его супруга. — Но. Она же нас и спасла, — Стас растянул губы в скупой улыбке, надеясь, что вышло достаточно печально. — Высокой ценой, увы. — Мой сын… — хрипло и влажно провыла Ханна в прижатую к лицу ткань. Провыла и всхлипнула. — Сын ваш, мой племянник, хоть и не должно мне, как майстеру, помнить о родстве, отдал свою жизнь Свету, — назидательно и мягко сказал ей и никому Стас и вздохнул снова, позволив себе прикрыть глаза. — Жертву его Орден и Свет запомнят навеки. Имя его не будет забыто, а жизнь — будет отмщена. Я сказал, — он нарочито тяжело поднялся, коленопреклоненный служка у престола вскочил и подхватил под локоть. Стас не опирался на него, конечно, нет. Но делал все, чтобы выглядело так. — Айр милосердный услышит ваши слова! — экзальтированно вскричала женщина, не то служанка, не то личная горничная Ханны. Стас поморщился и потер грудь, чтоб сошло за приступ боли — не отвращения. — Так и будет, — пообещал он. — Темные твари дорого заплатят за его жизнь. Темные твари заплатят дорого. Пусть не за Освальда, пусть за иное — но заплатят. Действительно. Женщина благоговейно опустила глаза, вновь творя знак Света, Ханна взвыла в платок, брат прикусил губу, прижимая жену крепче к себе. — Если желаешь ты знать больше, Аскольд, сын моего отца, — выдавил Стас едва ли не через силу, — сопроводи меня в мои покои. О женщинах позаботятся. Вой стал лишь громче, оборвался влажным, клокочущим всхлипом, когда брат притянул к себе жену, возобновился снова, когда отпустил, но тише, печальнее. Стас сжал плечо служки, тот понятливо повел его к дверям. Шаги брата грохотали позади. Аскольд. Что за шутка судьбы, зачем только мать назвала его так? В честь дяди, Стас знал, только в памяти все равно всплывал другой человек и другое лицо. В них не было ничего общего, в этих известных ему Аскольдах, но он смотрел на брата — и видел широкую улыбку темного. Брат обнимал жену, а Аскольд из воспоминаний — ту деревенскую девку, которую Илай подобрал. Брат смеялся, а он слышал хриплый глубокий смех из совсем других времен. Сейчас брат не смеялся. — Иди, — Стас хлопнул служку по плечу, тот поклонился глубже и семеня, едва ли не боком убежал к ближайшей неприметной двери. — Я был бы рад отдать тебе его тело для достойных похорон, но… — Но ты предпочел унести оттуда себя, — перебил брат. В отличие от Ханны, он не рыдал. Смотрел даже скорее мрачно, чем скорбно. Стас вздохнул и кивнул выверено скупо. Сколько лет он учился соответствовать? Сколько лет после — применял и оттачивал дядину науку? Великий майстер учил хорошо. Вовек не забудешь. — Многих бы я спас, коль попался им вновь, пытаясь подарить успокоение вам? — он покачал головой. — Вальди пожертвовал собой ради… — Оставь эти сказки для моей жены и своих псов, — процедил брат, вновь перебивая, и Стас едва не вздрогнул от неожиданности. А стоило. Стоило ожидать. — Ты никого не спас. Ты никого не спасешь. Отец рассказывал мне, как… — Отец наш, — Стас качнул головой и положил ладонь ему на плечо, — давно почил, — тот вздрогнул, Стас улыбнулся едва заметно. — Тебе следовало бы быть осторожнее в речах, коль не желаешь ты повторить его путь, дорогой брат. — Ты… — голос сорвался в хрип, Стас улыбнулся снова. — Ты мне угрожаешь? — К чему мне? — он убрал ладонь и зашагал дальше, не пытаясь хромать даже для вида. — Сын твой почил героем, разве может Орден усомниться в преданности его и его семьи? А, — Стас взмахнул рукой, посылая волну силы, и дверь послушно распахнулась, — коль таковые сомнения возникнут, не следует ли Ордену начать с уже почившего и истоков ереси, что привела к его смерти? — он остановился на пороге, обернулся. — Как ты считаешь, брат? Брат — Аскольд — не считал никак. Стас выждал невыносимо долгую минуту, улыбнулся и кивнул, так же, силой, затворяя дверь за собой. Не пойдет. Никуда. Не рискнет ни собой, ни именем семьи, ни женой, ни прочими своими отпрысками. Отцом героя быть почетнее, чем отцом предателя, а братом владыки Ордена приятнее, чем обгорелым трупом. Отец учил, как и дядя, на совесть. Учил соотносить желаемое с возможным, допустимое с недопустимым, выигрыши с рисками. Что Анастас Риардский ходил по миру с темным принцем и его последователями, помнили многие. Помнили, да. Но кто осмеливался вспоминать? Может, именно эта память и сделала это возвращение едва ли не легче прежнего. Никто не усомнился, никто не пытался даже. Стас велел собрать высших, еще истекая Тьмой, наверное, но высших собрали по его слову. Стас сказал им, что они были схвачены, и ему поверили. Стас поведал, что спасся чудом, а Арнор и Освальд пожертвовали собственными жизнями, дабы он добрался до Ордена и покарал их убийц, и все согласились, все восхвалили мудрость и силу Света. И никто — никто — не возразил ни словом. Остатки Тьмы давно растворились в выжигающем все и вся фоне Обители, шепотки — если они и были — стихли, а высшие майстера озабочены стали не сплетнями и даже не личными своими бедами, но сбором воинов и магов, призванных наконец-то сровнять последнее пристанище темных с землей. «Дабы искоренить, — как завершил речь его Сафат, оглядев прочих майстеров сурово и строго, — сие пятно на землях Света, сей источник смертоубийств, ереси и блудодеяний». Стас, как плененный, исстрадавшийся и едва спасшийся, тогда мог лишь кивать и трястись от сдержанного смеха, что, впрочем, сошло за последствия пыток и издевательств, коим темные твари не могли его не подвергать. Налипшие обрывки Тьмы, как он узнал потом, сошли за то же. Даже зная его историю, зная о нем почти все, высшие от Света не нашли в себе сил — или безумия –предположить, что великий майстер мог обратиться к Тьме полно и добровольно. Стас бы тоже не поверил и не предположил, будь он одним из них, будь на его месте кто-то иной. Но он не был, и он точно знал, что сделал. И когда делал, тоже знал. И перед этим. «Желаешь ли ты, — спросил он Вальди, точно зная, каким будет ответ, — чтобы они заплатили за смерть Арнора и свои прегрешения?» Племянник согласился. Стас знал, что он согласится, знал прежде, чем спрашивал. Племянник терпел, полагая видно, что каждый порез, оставленный Стасом на его теле, предназначен Свету — не Тьме. Племянник терпел, а Стас радовался, что сил этого племянника никогда не доставало, чтобы ощутить собственно силу и ее грань. Племянник не закричал, даже когда лезвие вошло ему под ребра. Глянул удивленно только и что-то прошептал, но Стас не разобрал что. Да и наплевать тогда было. Вот теперь — становилось любопытно, но кого спросить? Тьму разве что. Не ответит. — Светлейший… — он дернулся на голос, из-за приоткрытой двери торчала голова, видно, в раздумьях своих Стас не расслышал стук. — Майстер Амос прибыл. — Проси, — Стас поморщился, потер лоб. Слишком высокая концентрация Света, слишком быстро после Тьмы. — Обед сначала. — Да, светлейший, — голова мотнулась вниз и исчезла, а дверь неслышно закрылась. В прошлый раз было хуже. В прошлый раз Тьму выжигал из него Лара, а он орал беззвучно, перекусил даже собственный, сложенный в несколько раз ремень. В прошлый раз, вернувшись в Риард и в Обитель, он уже ничего не чувствовал и ничего не хотел. И — подумалось вдруг — ни о чем не жалел. Отчего Свет не спас их? Не спас его? Отчего? В дверь поскреблись снова, Стас отворил ее силой, кивнул служкам с подносами и прикрыл глаза, пока на стол накрывали. Пахло дивно и отвратительно. Хотелось иного: сочащегося соком, едва поджаренного на открытом огне мяса, едва разбавленного, терпкого и крепкого вина. Хотелось крови. На этой мысли — этом осознании — Свет ожег, пробудившись. Стас поморщился и махнул рукой, отсылая всех прочь. Еда не имела вкуса, но к этому Стас привык еще пятьдесят лет назад. Тогда первое время тоже: и мир был сер, и все казалось пресным и безличным. Выправилось после. Все выправилось и все вернулось. Иногда казалось — не вернулся он. Служка впустил Амоса, уже когда с обедом было покончено, а Стас тянул почти лениво последний же бокал безвкусного вина. Майстер склонил голову в учтивом приветствии, Стас небрежно махнул рукой в ответ и кивнул на кресло напротив. Амос поторопился в оное опуститься, принял кубок из рук расторопного служки, который испарился за дверью, едва его подав. — Видеть вас в добром здравии, светлейший… — Стас вскинул бровь, Амос замолчал, дернул уголком губ в подобии улыбки. — Ваше светлейшество иногда недооценивает важность манер и ритуалов. — Скажи это идущим маршем к лесу, — Амос криво улыбнулся снова, Стас ответил тем же. — Надеюсь, ты принес добрые вести. — Увы, светлейший, — кубок глухо стукнул по обтянутому сукном дереву стола, а Амос развел руками. — Каждый из майстеров в исцелении убеждает меня, что единственным эмпатом потребной вам чистоты был Айрис Астор, сгинувший вместе с вами, — он кашлянул. — То есть юный Айрис сгинул, а вы, конечно же вернулись, светлейший. — Пусть проверяют учеников. Должно ли мне учить вас? — Стас усмехнулся, Амос хихикнул тоже, тонко и подобострастно. Словно чувствовал его досаду, чувствовал злость. Словно знал, зачем ему эмпат. — Поверьте, светлейший, — он облизал губы и наклонился вперед, — ваше слово и без того закон. Все, что можно сделать… — Будет сделано, — закончил за него Стас, встал и закрыл глаза, отвернувшись к окну. Без эмпата. Что делать там без эмпата? — Не возвращайся ко мне с неудачей, майстер. «Да, светлейший», — прошелестело так тихо, что Стас даже не уверен был, что ему не показалось. Прошелестело и затухло, растворилось в воздухе, а когда он обернулся, Амос будто растворился в воздухе тоже. Майстера сего Стас — и дядюшка до того — ценил за исполнительность. За умение творить невозможное. Неделями тому казалось: кто, если не он? Неделями тому еще получалось верить, что Амос сможет. Но дни шли, и в каждый из них Стас получал один и тот же ответ. Отрицательный. Сперва с изрядной долей уверенности, что сие временно. После — с изрядной долей скепсиса. Айрис Астор. Светлый целитель, предавший Свет. Стоило попросить у Лоркана его в придачу к свободе. Отказал бы? Согласился? Маги и воины шли уже к лесу, маги и воины готовились не к войне, но к битве, где Свет скажет свое слово. Решающее. Последнее. А Стас знал, что Свет не скажет ничего, потому что Свету плевать на все, что творили люди. Придет ли Тьма на зов Гая, как тогда пришла к Илаю? Кто уйдет с того поля, если эмпата так и не найдут? Сможет ли он повторить — без Лары? Проклятье. Думалось — все чаще в этот раз — не зря ли? Вернулся к Свету, отказался от Тьмы. Что стоило ему накрыть себя щитами как Гай прежде, если он помнил и понимал тогда Илая правильно? Что стоило отвести туда светлое воинство и ударить Тьмой. Построить аркан на их крови и их смертях, аркан достойный легенд, аркан, что сама Мирэ сочла бы достойным довольно и обратила бы свой взор не на них, одичавших и в залатанном тряпье, но на него? Великий майстер Ордена. Разве хоть один из этих высших посмел бы отправить его на костер после победы над Тьмой, пусть и Тьмой же? Разве хоть один из них же — выжил бы? Проклятье. Он сел. Встал — и сел снова, сжимая пальцами виски, стискивая зубы. Свет то обжигал, то растекался по телу домашним и нежным теплом, Тьма то манила, то отвращала и обещала смерть. Скорую, неминуемую и бесславную. Стас не хотел умирать. Жить, он хотел жить, но осознал вдруг, что почти забыл уже — как это. Решение пришло само собой, и он рассмеялся даже в пустоту от простоты ответа. Неужто во всей Империи не найдется одного эмпата? Неужто лучшие каратели Ордена не смогут в крайнейшем случае вытащить из-под защиты леса одного жалкого мажонка-целителя? Смогут. Он прикажет — и они смогут. — Экипаж, — потребовал Стас в пустоту, твердо зная, что его услышат. Потребовал — и на время прикрыл глаза. Мысли не метались более, не бросали из отчаяния в панику и безысходность. Решение было принято, а воплотить его… что ж, найдется чьей проблемой сие сделать. Всегда находилось. Ждать пришлось недолго. Служка проводил прямо до выхода, где затребованный экипаж уже ожидал, без гербов на дверцах и без символа Ордена тоже. — К майстеру Сафату, — бросил Стас, усаживаясь, получил в ответ «да, светлейший» на три голоса, откинулся на жесткую спинку и закрыл глаза снова. Сафат. Сафат поддержит. В любом практически решении, ибо единственное, чему Сафат служит — это золото и сам Сафат. Больше золота, чем у Стаса, имели разве что эльфы, но те человеческими войнами интересовались мало. Хотя Лару забрали, полумертвым и оглушенным. Извинились еще, что младший сын дома Линн опорочил свой род. Ни тогда ни теперь Стас не понимал, за что посланники извинялись. Амосу не жить, если не вернется с эмпатом. Не самое сложное решение и не самое долгое. Одно его слово, и те, кто застал войну прежнюю, поймут, на что рассчитывал великий майстер. Не подобало. Верить в Свет — подобало, а вот прикрывать задницу на случай, если оный не придет… Мда. Ривен и Балир встанут за Амоса, если не купить их раньше. Амаль, наставник целителей, поддержит сильнейшего. Остальные трое — за ним и Сафатом. Не худший расклад. — Светлейший, — прошелестело справа, и показалось, что этот тот же служка, что сопровождал его из залы, — прибыли. Стас кивнул и выбрался из экипажа, проигнорировав предложенную руку. Раздраженно почти махнул, отсылая прочь и собственных сопровождающих, и слуг Сафата, выбежавших встречать. Куда идти, он знал и без того. Не забыл бы, даже ударившись головой и напрочь потеряв память. Дорогие ковры обнимали сапоги, пологие лестницы бесконечным путем стелились под ногами. В один момент свет заходящего солнца сменило неверное пламя свечей, и Стас привычно подивился этому переходу, привычно же заметив его не сразу. Стены теперь украшали гобелены, парча, занавеси тяжелого бархата, за которыми, он помнил, скрывались не окна, но ниши. Сколь много сейчас пустовали? Мысль заставила усмехнуться, смела остатки злости, как Свет сметал Тьму, тогда, невозможно давно, в обители того подобия Ордена. Боги, как он назывался? Умиротворения? Благословения? Нет, там было что-то иное. Забавно, хотя. Илай так возмущался, а Стас вот мог подтвердить: сие возможно и действует. Может, и маги те знали, что делали. Раб не знал, а они — да. Илай умер, в конце концов. Илай многого не знал. Например, своей судьбы. — Великий майстер! — мальчишка бросился в ноги, стек на колени так изящно, как ожившему в памяти Илаю никогда не удавалось. — Мы не ждали вас сегодня. — Пути судьбы неисповедимы, — Стас взял его за подбородок, разглядывая. Темные ресницы, серые глаза. Боги. Пути судьбы, видно, и правда, неисповедимы. А может, сие благословение Мирэ, указывающее более прочего, что все удастся. А может, проклятие, но о том Стас предпочел не задумываться. — Идем, — бросил он, убрав руку. Мальчишка закивал, торопливо поднялся, отряхивая полы длинной, шитой золотом рубахи, засеменил следом, опустив голову, как подобало. Темные волосы занавесили лицо, но от того, неожиданно стало лучше — не хуже. Цвет был совсем иным. Не как у Илая. Лицо тоже, на самом деле, но глаза, проклятые глаза. Балира на низком ложе в окружении двух уже почти раздетых рабов Стас заметил почти случайно, но глянул раз, другой — и отвернулся. Нет. Не сейчас. Хотя известие, что к Сафату ходит и он, вещь обнадеживающая и весьма. — Господин желает отдельную комнату? — негромко спросил мальчишка, будто это он их вел. Стас не ответил. Стас знал, куда идет. Среди множества множеств покоев в подвалах дома Сафата были одни, что нравились Стасу больше прочих. Напоминали невесть чем их дворец, хотя и на стенах красовался бархат — не парча, и место масляных ламп занимали тяжелые канделябры. Стас всегда гасил половину свечей, обращая игру света и тени в полумрак, всегда выбирал не королевское по размерам ложе, но кушетки или драгоценный ковер с дивно высоким ворсом. Мальчишка понял, куда идут, на середине пути. Вздрогнул, словно было чего бояться. Хотя, Стас слышал, Сафат запарывал их насмерть за каждое пятно. Иногда. По настроению. — Я отсыплю ему золота по твоему весу, — пообещал он, следя за мальчишкой краем глаза, и тот встрепенулся, ускорился будто даже. Двери Стас привычно распахнул силой, дождался, пока мальчишка переступит порог и шагнул следом, затворяя их за собой и толкая его вперед. Безымянный — пока — раб на ногах не удержался. Стас поймал его, падающего, за пояс одной рукой, другой схватил за волосы, собирая в горсть пряди, прижался быстрым поцелуем-укусом к шее. Мальчишка ахнул, Стас рассмеялся, ощутив себя вдруг почти пьяным не от вина, но от его реакции. — Как тебя называть? — Гай, — хрипло откликнулся раб. Гай. — Нет, — Стас потянул крепче, заставляя запрокинуть голову. Мальчишка морщился почти болезненно, и от этой его гримасы по позвоночнику тек огонь. — Выбери другое. — Выберите… — он задохнулся, закашлялся. — Выберите вы, господин. Выбрать. Стас усмехнулся и отпустил его, оттолкнул, позволив кулем упасть на ковер. Имя было проблемой. Настоящее — или придуманное — недостойное того, чтобы срываться с чьих бы то ни было губ, бьющее под дых самим своим звучанием, напоминанием о том, что давно прошло, о том, что он не так давно видел. То, которое лезло в голову, настойчиво и неотвратимо, которое не стоило называть, не следовало поминать всуе. Не потому, что Илай мог вернуться, нет. Потому, что могли остаться те, кто помнил это имя. Имя — и «темный принц» с придыханием и вполголоса. Имя — и безумные серые глаза цвета предгрозового неба, то темнеющие, то светлеющие. Имя — и… — Лайн, — сорвалось с языка прежде, чем он понял, что сказал. Мальчишка закивал, истово, торопливо. С ковра он так и не поднялся. Выученный, хорошо вышколенный раб, к каждой части тела которого прикасались сотни и тысячи раз до Стаса и будут прикасаться сотни и тысячи раз после. Но какое это имело значение? — Мое имя Лайн, господин, — послушно прошептал он, задирая голову, позволяя Стасу положить ладонь на горло и даже не морщась. — Как мне называть вас, господин? — Анастас, — выдохнул Стас почти нежно. Выдохнул — и сжал пальцы, потащив мальчишку наверх. Тот захрипел, но не попытался разжать его руку, не потянулся к ней даже, вцепившись в шелк собственных одежд. Хорошо воспитанный раб. Не дерзкий менестрель, что стонал под Гаем дешевой шлюхой. Не Илай. Ноги раба оторвались от пола, а ресницы дрогнули, открывая глаза. Темно-серые, изменчивые и неверные. «Анастас», — произнес он одними губами, и Стас вновь разжал пальцы, а тот вновь свалился на бесценный ковер. Свалился, но продолжил смотреть. Растерянно, беспомощно, расширенными от страха — от изумления — глазами. Стас помнил лишь раз, когда Илай смотрел так. На второй или третий год их странствий по миру, их игры в прятки с Орденом. Они тогда отчаянно устали и оголодали, а Гай ушел на день, а потом вернулся и бросил к их ногам стянутую петлями Тьмы оленью тушу, пару зайцев и невесть где добытые мешки с одеждой и прочим потребным. Илай даже забыл, как насмешничать тогда, просто смотрел вот так же, раскрыв рот. Наверное, еще тогда стоило все понять. «Илэ, Илэ, Илэ» — и звонкий смех в ответ. Стоило, да. Мальчишка начал подниматься, Стас опрокинул его обратно одним толчком, вцепился в полу рубахи, рванул в сторону, обнажая блестящую от притираний кожу и пересекающие ее цепи причудливого украшения. Золото, шелк и мягкий ворс. Все, как тогда хотелось. Вина только не хватало. Не Илай, напомнил он себе, расстегивая мантию и распуская завязки штанов. Не сумасбродный темный — мальчишка раб. Не фамильный дворец — дом Сафата. Мальчишка заерзал неловко, Стас опустился на колени и подтянул его ближе, раздвигая стройные ноги, приподнимая задницу. Глядя туда, на блестящее от масла отверстие, растянутое, подготовленное. Отчего Илай никогда не ждал его — так? — Анастас, — выдохнул тот, глядя из-под ресниц. Красивый. Похож. Сдержать стон проникая в него, Стас не смог. Наклонился вперед, прижался поцелуем к обнажившемуся плечу и едва не замер, едва не сбежал, вспомнив вдруг невозможно ярко ночь костров и Гая с Илаем вот в точно такой же позе. Илай не лежал, правда, кусая губы, стонал и метался, цеплялся за изукрашенные шрамами плечи, выгибался, подавался навстречу, а Гай удерживал его, не позволяя двигаться слишком быстро. Образ всплыл перед глазами — и исчез, осев глухой и жаркой яростью в животе. Стас толкнулся, мальчишка вскрикнул. В этом звуке не было ничего от удовольствия, а серые глаза блестели непролитыми слезами, но жар внутри становился лишь крепче, плотнее. Стас толкнулся снова, едва ли не сложив раба пополам, услышал треск рвущейся ткани и лишь улыбнулся шире. Он скулил. Мальчишка (хотя, какой из него мальчишка, Боги, Вальди — и тот был более юн), раб, Гай, Лайн скулил и отстранялся, но Стас держал крепко, прижимал бедра к его же груди едва ли не до синяков, кусал в губы до крови — и кровь имела вкус, кровь пьянила, а чужие страх, боль, беспомощность лишь подстегивали, заставляли продолжать и продолжать. Вбиваться в него, сдавленно рычать «смотри на меня», когда тот отводил взгляд, и целовать, кусать снова и снова. Гай, тогда, в ночь костров, не просил. Не требовал. Но Илай все равно смотрел. Как и в самом начале, после того как оттолкнул его, Стаса. Когда, не слезая с колен Гая, умудрился стащить с себя штаны, а Гай гладил его по бедрам раскрытыми ладонями, точно успокаивая норовистую лошадь, и Стас тогда хотел убивать — так хотел — но еще мысленно смеялся. Думал, Гай дурак. Думал, коли бы тот знал, что делает, насадил бы Илая на себя одним движением, сразу до конца — как он вошел в этого проклятого раба — и начал двигаться так, чтобы он кричал от наслаждения. Думал, что после можно было бы лишь держать его за талию и толкаться снизу, пока тот, прекрасный и беспомощный стонал бы в шею и шептал нечто неразборчивое совершенно… Ногти раба впились в поясницу, Стас резко шлепнул его по заднице, и тот вскрикнул, почти завыл, но руку послушно убрал. Стас приподнялся, почти выходя из него, резко толкнулся обратно, тот застонал и дернул бедрами навстречу. У мальчишки почти стоял, и Стас усмехнулся, просунул руку меж их животами, погладил, сжал. Что только Илай в том Гае нашел. Будто Стас не был лучше — во всем. Будто у него не было больше: знатности, денег — всего. Всего. Больше. Если бы Илай выбрал его тогда — в ту ночь — Стас мог бы растянуть его, заполнить до предела, заставить кричать, скулить и просить пощады, а не хныкать и требовать еще. Стас мог бы довести его до безумия и провести по этой грани, как тогда, в их самую первую ночь. Стас мог бы… — Господин, — всхлипнул мальчишка, и Стас едва не зашипел от злости. Заткнул ему рот собственным языком, слизал с горячих искусанных губ кровь и соль от слез, что все же пролились, что блестящими дорожками расчерчивали раскрасневшиеся щеки. Таким он не походил на Илая совсем. Таким он был ожившей мечтой. — Анастас! — рыкнул Стас прямо в его губы. — Анастас… — послушно выдохнул тот, жмурясь, смаргивая новые и новые слезинки. — Пожа… — Стас толкнулся, и он задохнулся, вскрикнул, сглотнул, сжимаясь изнутри. — Не надо! Последнее вышло взвизгом, а Стас усмехнулся, толкаясь глубже и замирая на миг, чтобы продолжить двигаться. Разве остались те, кто не знает, что такие крики — всегда лишь кокетство, призванное подстегнуть? Разве хоть кто-то остановился бы? Гай, подумалось вдруг. Гай бы остановился. Именно эта мысль довела ярость до высшей точки, а его — до предела. Стас вцепился мальчишке в волосы, натянув так, что тот закричал, запрокидывая голову, другой рукой уперся в ковер и задвигался, резко, быстро, не заботясь более ни о чьем удовольствии, кроме собственного. В конце концов, этот мальчишка был лишь рабом. В конце концов, он был господином. Каждый толчок прокатывался по телу волной наслаждения почти невыносимого, каждый заставлял глухо постанывать сквозь сжатые зубы, каждый сводил с ума. Мальчишка плакал и задирал голову, силясь ослабить натяжение волос, и Стас наматывал их на руку, рыча, толкаясь снова и снова, слыша его всхлипы, его мольбы, и совершенно теряя от них разум. В ночь костров Гай так не мог. Волосы Илая еще оставались слишком короткими для подобных забав, но тот тоже рыдал — Стас помнил — рыдал и вскрикивал, жадно принимая в себя другого, глядя на другого, видя только другого. Стас ненавидел его за это жарко и страстно. Ненавидел — и все равно желал. Даже теперь желал. Наполнить его собой, смотреть на стекающее по бедрам семя, сцеловывать соль и хриплые от крика вздохи с губ… Глаза раба вдруг закатились совершенно. Он обмяк под ним, лишившись чувств, и это оказалось той самой, недостающей каплей. Стас уткнулся носом в покрытую холодным потом шею и сдавленно застонал, вталкиваясь глубже — еще глубже — и изливаясь так глубоко, как мог. Не Илай. Гай. Видят Боги, если бы раб оказался еще и похож на него — Стас свернул бы ему шею. Но нет, повезло мальчишке. Он усмехнулся, приподнимаясь на локтях, поцеловал раба в висок, встал и пошел прочь, на ходу оправляя одежду. Не помогло бы. Не помогло. Даже истребить всех Гаев в мире — и то бы не помогло. Стасу нужен был лишь один. Вернее, его сердце. *** Он был пламенем, и пламя было в нем, вокруг него, всюду. Оно лизало щеки и ладони, знаком боли отпечатывалось в груди и на изнанке век. Оно проходилось по спине и оседало жаром в горле, обещая смерть и новый круг огня. Так много кругов огня, так много. Илай бессильно закрыл глаза — в который уж раз — растворяясь в лижущих его языках, чтобы возродиться мигом позже и сгореть снова, зная, что это сон, но совершенно неспособный этот сон остановить. Оставалось радоваться лишь, что в этот раз не было ни Ларрэ, ни Стаса, ни Гая с темными за спиной. Только он и пламя, пламя и он, как в орочьей сказке, где оскорбленная шаманка из пламени, крови и призванной, едва помнящей себя души, творила супруга себе и господина племени. Илай помнил ту сказку дурно, но заканчивалась, вроде бы, подобно прочим: сгорели все, шаманка тоже. Там была какая-то мораль, но то ли он позабыл за давностью лет, то ли не понял тогда, давно, за лет же младостью. Впрочем — Илай вздохнул, стер пламя с лица призрачной ладонью, и то поддалось, опало — все орочьи сказки походили друг на друга, как походили и все вампирские, и эльдар, и а’эйнн, и, наверное, человечьи тоже. Последних — Илай не знал, но отчего-то в том не сомневался. Любопытно только было, на какую из сказок походила его история? Додумать он не успел: пламя вспыхнуло ярко и резко, сжигая дотла вместе со всеми мыслями и помыслами, но не вернулось после, оставляя его, обожженного и нагого, дрожащим во тьме или Тьме. В пустоте, подобной слепоте более полной, чем некогда им владела, и Илай не знал этой пустоты, не желал ее знать даже, но сон не позволял выбирать. Пламя, впрочем, исчезло. Уже неплохо. Казалось, он висел в беззвездном небе или коконе бесплотной — и воплощенной одновременно — силы. Казалось, сие реальность, но и сон в то же самое время. «Кошмары магов», — сказал бы Илай, но пламя ушло, и больше не было ни страха, ни боли, ни смерти. Только пустота. — Разве не это ты выбирал? — спросила она многоголосьем, он бы пожал плечами в ответ, но тело не слушалось. Теперь — он ощущал себя скованным и распятым. — Разве? — выдохнул Илай в ответ, когда пошевелиться так и не получилось. И пламя вернулось. Всепоглощающее, оно охватило его в единый миг, выжигая дотла, и он даже не мог кричать, ибо жар стекал по горлу, клубился в груди, обращал все вокруг в черноту, окрашенную ало-рыжими всполохами. Сила не слушалась в этом сне подобно телу, и он не мог защититься, не мог скрыться от этого пламени, ничуть не напоминавшего то, в котором Илай тогда горел. Сгорел. Горел все же, наверное. Боль стала сильной нестерпимо, Тьма загустела и потянула к себе, в свои объятия, чтобы выпустить мигом позже, возвращая в ту же пустоту. В ту же Тьму, но неуловимо иную. — Ты выбрал смерть, — холодно сказала пустота. «Да, — подумал Илай, вспоминая все и сразу, — я выбрал». Перед глазами будто наяву встало поле. Тела и пепел, кровь и смерти, так много смертей. Смех позади, чьи-то стоны, он словно слышал их, словно был там снова, снова видел зарождающуюся меж ладоней Анастаса, как знал теперь, звезду, вспышку Света, что должна была его убить. Или нет. Или убить себя он должен был сам? Он мог выжить. Ну, нет. Выжить там мог Il’leth’ar Ra’il, принц a’einn, na’i’te и il’ra, который совершенно не il той самой ra. Илай мысленно фыркнул, неспособный сдержаться, пустота засмеялась, и он развел бы руками и засмеялся тоже, если бы ощущал эти руки, если бы горло не стягивало, будто шнуром, если бы мог смеяться здесь. В своем сне, своем кошмаре, напоминающем предсмертный бред, коего, умирая в действительности, он был лишен. Пламя вернулось, Илай этого не заметил. Иллетар Раил, принц а’эйнн и иерарх Тьмы, из Тьмы сотворенный и ей же полный, и впрямь мог выжить там. Под валом силы Анастаса и Ларрэ, под безумными и бешеными потоками обжигающего Света, Иллетар Раил мог оставить всех на том поле на милость Мирэ, мог укрыться своей Тьмой, как пологом, мог уйти в нее и слиться с ней, оставив людское людям, а мертвое мертвым. Илай — не смог. — Жалеешь? — спросила пустота, когда пламя вновь отступило, а нечто, удерживающее его в этой самой пустоте, словно распалось, отправляя его в свободный полет. Вниз. В пустоту. «Нет, — подумал он, жалея лишь, что не может ни улыбаться, ни плакать. — Ни о чем не жалею». — Врешь, — шепнула пустота. «Вру», — послушно согласился он. Пустота засмеялась, падение замедлилось, а в окружающей черноте загорелись звезды. Почти как тогда, невозможно давно, когда он, юный и обезумевший, впервые попал в руки Тьмы, когда он умирал и умер в самый первый раз, чтобы родиться вновь. Холодные, далекие, невозможно прекрасные звезды. — Тебе больше не жаль, — задумчиво произнесла пустота. «Никого», — подумал он отчего-то печально, и пустота засмеялась, а белое пламя снова захлестнуло, сковало, окатило жаром и болью. Безумной болью, пронизывающей и бесконечной. — Ты умирал за них, — шепнуло нечто из Тьмы. «Я умер, — поправил Илай, закрывая глаза, позволяя огню поглотить его опять и снова. — Я там умер». Но пламя отступило. Илай висел в пустоте, более не падал и не поднимался, просто висел, а из пустоты смотрела Тьма, холодно и безразлично, словно силясь понять, откуда он такой взялся. Он чувствовал запах льда. Вкус металла. Холод, необъятную силу и равнодушный взгляд. — Я слаб, — медленно произнес Илай, едва шевеля губами, раскрывая глаза и не видя ровным счетом ничего. — Я мертв и никчемен. Меня попросту не существует, великая. — Ты — это я, — прошелестела Тьма. — Я — это ты, — согласился Илай и пожал несуществующими плечами. — Я разучился жалеть, великая. Я разучился ждать. — Не достоин, — вздохнула Тьма многоголосьем, а после дрогнула, и он словно оказался вновь в той несуществующей комнате, где некогда лежал сгоревшим и обессиленным, и рядом с ним стояла укутанная в Тьму же фигура. — Что ты подаришь мне, мой иерарх, когда у тебя ничего не осталось? — она протянула руку, тени заметались вокруг бешено и безумно. — Что предложишь, когда потерял даже себя? «Или кого?» — услышал он, непроизнесенное. «Хочешь?» «Хочешь, хочешь, хочешь?» Сие был сон, а потому — Илай мог позволить себе не раздумывать. Сие был сон, а потому его пальцы погрузились в его же грудь, будто в воду, а вот сердце — сердце казалось плотным. Горячим. Бьющимся еще. Илай протянул его в собственных ладонях, как подношение, не ощущая боли, потянулся к силе, но ощутил лишь пустоту, и пламя не разгорелось вокруг пульсирующего и истекающего кровью сердца. Ни темное, ни светлое — никакое. — Ты выбрал, мой иерарх, — прошептала Тьма. — Ты — не я. Как будто у него был выбор. Илай улыбнулся снова и кивнул, глядя, как выцветает и обращается в непроглядную черноту мир, чувствуя, как возвращается боль, реальная и оглушающе сильная. — Я выбрал, — повторил он хриплым шепотом, ощущая каждое слово спазмами и судорогами в груди. — Я запомню. Когда Тьма выкинула его прочь, он даже не удивился, лишь хрипло застонал, ощутив собственное тело и боль вполне уже настоящую, пронизывающую и рвущую на части. Илай потер грудь, надавил, не отпуская, пока не отступила невозможно долгая, стискивающая все внутри исполинским кулаком судорога, выдохнул сквозь сжатые зубы и неуверенно втянул носом воздух. Все еще болело, но уже не так, как в миг самого пробуждения. Боги, будто и впрямь себе сердце вырвал, не во сне. «Кошмары магов, ученик, страшны и коварны…» Илай тряхнул головой, изгоняя из нее столь неуместный образ наставника, и тяжело поднялся, едва сдержав стон. Кошмары магов к сиим видениям не имели отношения ни малейшего, отличать их от прочих снов он умел. Хорошо умел, ибо, стоило признать, был грешен. Не как Гай, но дрянь всякая снилась, а испивать лишнее из него — людей не доставало. Нелюдей тоже, Сирин тогда имел достаточно дел и сторожить его покой ночами не нанимался, Алефу он сам бы не сознался ни по чем, Гай не умел, а Стасу никогда не достало бы сил. Полно, на что достало бы? Ответа вопрос не требовал, и он не отвечал. Поплескал в лицо водицей, сполоснул рот обжигающе свежим настоем, нацедил иного, еще теплого во флягу и пошел слушать чужие умные мысли за неимением своих собственных. В груди еще болело, но сие — и впрямь к лучшему. Слишком сильно все напоминало иные дни, когда все еще были живы, когда еще было, о чем надеяться. Алеф говорил, как и тогда, о светлых, отрядах и армии, вставшей лагерем на подступах к полю, тому самому, где бились они в прошлый раз, где полегли сотни и тысячи, где умер сам Илай, а деревья невозмутимо шелестели, и небо сквозь листву ничем не отличалось от того же неба десятки лет назад. Змей времени раскрывал пасть и тянулся к собственному хвосту, и правда была в том, что Илай действительно вырвал бы себе сердце, лишь бы оно не повторилось. Не как тогда. Нет. Пощади, мать. Тьма не отвечала. Возможно — мысль сия заставила его скривиться, а после безмолвно покачать головой, успокаивая Гая — она уже ответила. Возможно, сон этот ответом и был, единственно возможным и честным. Не достоин. Бессильная тень а’эйнн, не сумевшего даже умереть, как подобает. Кровь еще при нем. Разве это не ответ тоже? «Хочешь?» — ожидаемо прошелестело над ухом. Илай не ответил. — Здесь они стоят, — Алеф повысил голос, Илай вздрогнул и перевел взгляд с проглядывающей сквозь переплетения ветвей синевы на землю, где поверх начертанного подобия карты лежали наскоро обструганные деревяшки, обозначавшие отряды орденцев. Алеф указал снова, точно знал, что он не смотрел. — Сюда, — еще две деревяшки легли по бокам, — тащат часть боевиков и рыцарей, тяжелые конники. Илай замычал скривившись, Гай рядом дернул плечом, нахмурился, вздохнул: — Центр открыт, не понимаю. — Пехота там, — Алеф коснулся множества рассыпанных фигурок, и впрямь схожих с пешками, — часть магов из младших, но ты прав — это на пару ударов. — Или у них иные планы. — Лайни, — Алеф привычно вздернул бровь, услышав, и ухмыльнулся, Илай мужественно проигнорировал, глядя лишь на Гая, только на Гая, — что ты имеешь в виду? — Здесь, — он ткнул палкой в нарисованный холмик, деревяшка поверх съехала и упала на бок. — Ставка командования, так? — Что-то близкое. Три шатра, охрана из высших. — Здесь будет кто-то, кто должен ударить, — Илай нахмурился, чертя на земле ровный треугольник, потом подумал и исправил основание на дугу. — Смотри, если бить из этой точки, сила разойдется примерно так. Они закрывают центр теми, кого не жалко, мой лорд. — Проклятье! — Гай двинул кулаком по жалобно хрупнувшему деревцу, откинулся на более внушительное и потер руками лицо. — Да, Боги, не может у него быть жертвы на очередную Звезду! — Согласен, но тогда зачем? — Алеф опустился с другой стороны и хлопнул по земле ладонью. — Любые мысли, мертвый маг? Илай лишь вздохнул, пожимая плечами. Не было у него мыслей, не было. Звенящая пустота в голове, потому что Гай, конечно же, прав. У Стаса не могло быть новой жертвы, как не мог случайно найтись и взрасти достаточно новый Ларрэ. Но центр все еще открыт. Но сила все еще обещала разойтись ровно так, как будто та жертва была, как будто проклятый аркан и впрямь будет построен. Может, нет? Может Стас нашел в человечьих книгах нечто иное? Нет. Невозможно. — Либо есть, либо нет, — Илай пожал плечами снова и улыбнулся. — Представь, что есть княже, и иди от этого. Если поставить вперед тех, кого не жалко… — А что, если всех жалко, Лайни? Некого ставить. — Ты сам сказал: тебе жалко, а не некого. — Брат, а я с ним согласен, — эхом слева, шепотом, подобным искушающему шепоту Крови. — Его и ставь, стариков ставь. Лучше, чем молодняк: Кровь знают, Тьма их любит… — Алеф! — пальцы сжались на плече почти до боли, Илай улыбнулся, снова запрокидывая голову к небу, далекому и чистому. Небу, которое он, слава Тьме, видел. — Он прав, Гай, — имя сорвалось с губ само, не удержался. Фраза была из прошлого, из вечера перед другим боем, из другого спора. И сам он тогда был другим, красивым и сильным, настоящим. Что ж теперь… — Он прав. Я найду тех, кто пойдет. Когда, княже? — Завтра, мертвый маг. — Увидимся в полночь, — кивнул Илай, рассеянно мазнул губами по виску Гая и ушел. Не прочь — скорее по делу. Не в слепом поиске неизвестно кого, а припоминая имена и лица тех, кого ни по именам ни в лицо не знал тогда. Илай не подбирал слова, они подбирались сами, а может, тем, кто остался в живых после той битвы было безразлично, что он говорил. Быть может, они жаждали мести, а может — подумалось в какой-то момент — искупления. Так или иначе, но согласился каждый, и теперь Илай их знал. Каждого из тех, с кем собирался встать плечом к плечу, чтобы победить или умереть. Уйти с песней и в песню. Если бы он мог, как тогда… Илай неуверенно потянулся к собственной силе, но одернул сам себя, не из сомнений даже — из страха. «Не достоин», — сказала Тьма во сне, и возможно, сие был просто голос подсознания, возможно, жертва принята, а сила его снова с ним, и если так, если получилось — они победят. Если нет, что ж. Тогда он сожмет в ладонях собственное сердце. В конце концов, что он умел лучше, чем умирать? Обратно, уже в сумерках, Илай шел ровно с этой мыслью, отвратительной мыслью, становившейся лишь более тошнотворной от звуков детского смеха и стука деревянных мечей. Младая поросль темных, он знал, играла в них. Слушала баллады и сказки, а потом играла, жребием выбирая Анастаса и Ларрэ, драками — их с Гаем. Темный принц из легенд был для них, наивных и невинных, героем и примером, а сам Илай смотрел на все это с плохо скрытым ужасом и боролся с желанием отыскать хворостину покрепче. Не искал, конечно, и не брал, потому что не детей пороть следовало бы, не детей. Не они сотворили все то, что случилось. Не они даже лишили его силы, жизни, самого себя. Не они, не Алеф, не Гай. Не довольно ли боли он выплеснул танцем стали, гоняя бойцов и воинов Алефа до седьмого пота? Не довольно ли вложил в песни, да так, что сторонилась уже даже Тильда, слишком плакала лютня в покореженных руках, слишком выла и кричала надрывно? Лютню Илай забросил, жаль себя забросить не мог. Завтра. Завтра. Остановился он в итоге, немного не дойдя до дома, что они с Гаем делили. Остановился, замерев, глядя — и будто бы не видя, но на самом деле видя и даже слишком хорошо. Закрытые окна и сочащийся сквозь ставни свет, силуэт коня у колоды и будто забытый на крыльце меч. Полсотни лет. Полсотни лет, когда его здесь не было. Полсотни лет, которые Илай не помнил, но которые были, были. Которые прошли без него. Не вина Гая, совсем нет, но порой один его взгляд, отстраненный и печальный — и все ломалось. Кем был для лорда Тьмы поломанный менестрель, если не заменой давно почившему и воспетому в клятых легендах принцу? Зачем он был? В иные дни казалось все иначе, но порой… порой… Илай помнил его другим, вот в чем дело. Моложе и живее. Помнил его смех, кривую улыбку и насмешливо поднятые брови. Пламя в глазах, что еще горело, но стало иным, будто подернутым пеплом. Это все еще Гай. Но Илай все еще сожалел. О том, что случилось. Сожалел — и думалось, будет сожалеть до конца дней своих — о жизнях, коим не следовало обрываться, о собственной слабости, о чужом предательстве, о страданиях и боли, выпавших тем, кто все это пережил. Разве они заслужили? Даже если он — да, разве не он один должен был за все заплатить? До полуночи оставалась еще пара часов, Гая в доме не было, он проверил. Илай потрепал по гриве довольно зафыркавшего коня, напился воды и улегся прямо на крыльце. Холодало. Уже определенно осенний ветер трепал волосы, забирался под рубашку и стихал, чтобы вернуться снова. Холодный ветер, но он не мерз, не чувствовал этого пробирающего холода, словно не было ни ветра, ни осени, словно не было ни крыльца, ни его самого. Илай смотрел в небо и видел, как во сне, иные звезды, сияющие серебром, видел нездешний снег и пики прозрачных гор. Казалось, встань, сделай шаг — окажешься там, но он не двигался с места, пока не услышал тихое: — Лайни? — и лишь тогда поднялся. — Пойдем к ним, мой лорд, — негромко сказал он, обнимая Гая за талию и с сожалением отказываясь от переполняющих голову возможных образов их ночи, последней ночи. — Костры уже горят, люди уже поют. Они ждут, пойдем. — Лайни, не надо… — почти жалобно и прямо в душу. Илай улыбнулся тоскливо и обхватил его руками за шею, впиваясь в губы, крепко, страстно, влюбленно — именно так, как всегда хотелось. «Илэ». — Не пристало нам рыдать и скулить, как девкам, лорд. Пойдем. Шел он почти твердо, не оборачиваясь и крепко сжимая чужую руку, так крепко, что пальцы немели. Шел на песни и голоса, на вздымающиеся к небу алые языки и звон струн и стали. Наверное, стоило бы попрощаться, но влажные дорожки, что, несомненно, мерцали на его щеках в бликах пламени и лунном свете, как думалось, говорили все за него. — Лайни? Илай улыбнулся, широко и безумно, утер непрошенные слезы рукавом и шагнул на освещенную пламенем костров поляну, принимая от Алефа наполненный вином покореженный кубок и опрокидывая его в себя. «Илэ». — Во имя Тьмы и именем ее, — шепнул Илай вместо ответа, улыбнулся снова и шагнул прямо в огонь.