Баллада о любви

Никогда ранее — никогда до сего дня — не видел Айрис Астор войны, как она есть. Нет, он, разумеется, прочитал в бытность свою учеником Светлой обители все доступные военные хроники (за неимением рыцарских романов, как литературы недостойной и недостаточно поучительной, они весьма скрашивали его дни), прочитал, да, но не передавали сухие строки летописей ни тягучей, тяжелой атмосферы, ни топота сотен и тысяч ног, от которого содрогается земля, ни палящего солнца в зените, кое, словно беспристрастный судия, смотрит с небес и выжигает приговор на вспотевших макушках и сияющих шлемах тех, кому доспехи достались. О полуночи перед боем летописи тоже молчали, а Айри стоял и смотрел, оглушенный, почти невидящими глазами смотрел, и сосредоточенные, взволнованные, спокойные, улыбающиеся лица сливались в одно, расплывались и обращались в языки пламени, в ночные костры, запах пота и гари, тонкий и пропитавший все насквозь аромат вина. — Ритуал, — сказал ему князь Алеф, надевая еще пяток амулетов на дрогнувшую шею. — Будь здесь, если хочешь, никто не тронет тебя. В пламя только не ступай. «Что за глупец ступит в пламя?» — хотел спросить его Айри, но вампир исчез, растворившись в собирающейся толпе, в тенях и треске пламени, а после вопрос снялся сам собой. Темные пили, призывали Тьму и Смерть и шагали в огонь, который окрашивался в черный и серый и выпускал своих жертв невредимыми, только будто бы слегка безумными. Вокруг Айри дрались, танцевали, любились, пили. Эта круговерть затягивала, вскоре пил уже и он сам, смеясь и танцуя сперва с Тильдой, а потом и с другими женщинами и мужчинами, хороводами и попарно, смеясь и ласкаясь, а то и превращая странный танец почти в бой. Изрядно пьян он был, когда кто-то крикнул: — Полночь! — и люди замерли, застыли, глядя в небо, алое от отблесков огня. — Слава Мирэ!.. — Именем Тьмы!.. — Сохрани, мать… Обрывки фраз сливались в единый гул, он стоял среди них и желал, жаждал стать одним из, почти жалел, что принадлежит Свету, почти мечтал о Тьме, когда увидел Гая и менестреля, вышедших из леса, увидел, как движутся бескровные губы, как улыбается сгоревший маг и шагает в пламя. Айри хотел закричать, но ни звука не сорвалось с онемевших губ. Молча, широко раскрытыми глазами смотрел он, как пламя становится непроницаемо черным, как расползается эта Тьма, накрывает мир, дрожит и бьется невесомой занавесью на ветру, бьется и исчезает, а беловолосый менестрель, как ни в чем не бывало, выходит из костра, отряхивая рукава рубахи и широко улыбаясь. — Безумец, — засмеялся князь, вручая ему чашу, которую тот не замедлил осушить до дна. Облизнулся и улыбнулся снова, шире, кровожаднее. — Бой, брат? — Бой! — князь засмеялся громче и глуше, кивая. Невесть откуда бросили им мечи, что застучали звонко и ритмично, и остаток ночи, до рассвета, до короткого и тревожного сна, Айри смотрел, как сходятся и расходятся в бесконечной схватке князь и менестрель, как следит за ними горящими глазами лорд, лениво оглаживая талии приникающих к его шее, губам, груди девушек. Наутро Айри думал, что перепившаяся армия Тьмы стоять-то способна не будет, но все темные выглядели дивно отдохнувшими и полными сил: видно, похмелье и недосып обошли их стороной. На поле и вовсе пришлось идти с тем самым мужиком, что, некогда, запинаясь и краснея, просил не для себя целительской помощи, сложилось так. Сегодня тот не смущался, шагал уверенно и твердо, положив ладонь на рукоять пристегнутого к бедру топора. Все уверенно шагали, все смотрели так, что Айри невольно вспоминал князя и его улыбку, его слова. Умереть с песней, умереть, чтобы в песнях остаться. Он сказал это вслух, рядом засмеялись, загоготали: — Убивать мы пришли, мальчик, — шепнул на ухо кто-то незнакомый. — Убивать. Не умирать. Айри кивнул, соглашаясь, и темные прыснули снова, но смотрели уже теплее и радостнее, как на своего. Он лишь улыбался в ответ, бормотал пожелания славного боя и жалел, отчаянно жалел, что со своего места и из-за расстояния не в силах толком разглядеть ни количества светлых, ни их лиц. Отчего-то невероятно важным казалось, как смотрят они? Улыбаются ли? Смеются? Что-то в глубине души говорило: навряд ли. Майстера он заметил вдруг, скорее по знакомым неторопливым движениям нежели по неразличимому на таком расстоянии лицу угадывая, кто та фигура в роскошных белых одеждах на пологой площадке на склоне холма. Подле него, не то сидя, не то на коленях был кто-то еще, но Айри не мог толком разглядеть — серые одежды сливались с землей, только по редким движениям ясно становилось, что это человек, а не камень. Но майстер. Живой. Среди светлых. Как? Трижды протрубил рог, Айри вздрогнул, вскидывая голову и щурясь, силясь разглядеть, что происходит на той, другой стороне поля, в рядах светлых, одним из которых — но не с которыми — он был. Ничего, ожидаемо, не увидел, но пытался упорно, пока птица Света не вспорхнула с ладоней мужчины в белых одеяниях, майстера Анастаса, и не полетела над полем, пронзительно и проникновенно крича. — Сложите оружие, — рокотом прокатилось вслед. — Покайтесь, отриньте тьму. Прощен будет тот, кто присягнет Свету, прощен и спасен… Темные расхохотались, и этот смех, вибрирующий, громкий, перекрыл рокочущий голос, не позволил услышать окончание ультиматума. И этот же смех отчего-то заставил Айри поверить, что они победят, непременно. Шевельнулась вокруг Тьма, странно шевельнулась, неправильно. Всегда чувствовал целитель пульсацию чуждой темной силы, но никогда — как сегодня. Обычно дрожал он, сейчас дрожала реальность, будто на поле, под полем ворочался, просыпаясь огромный и страшный зверь, будто потянулся он в полусне, и близок, близок миг пробуждения. Страшная сила повисла в воздухе низкой нотой, Айри слышал, как изменяется дыхание темных вокруг, как резче и глубже втягивают они в себя воздух, будто напитываясь этой силой. — Принц! — Принц! — Илай! — Принц с нами! Голоса дробились и повторяли один и тот же титул, одно и то же имя, а в небо — одиноко и невозможно прекрасно — взмыла черная птица, сгусток темного пламени, будто похищенный из вчерашних костров. Взмыла и поглотила белую, и рокот, пронзительный вой оборвался, лишь темные продолжали выкрикивать имя своего героя. Илай, темный принц, мертвый принц. Айри улыбнулся и пошел вперед, просачиваясь сквозь стройные ряды темных воинов и магов, пошел, ведомый неким третьим чувством, силой, словно под уздцы тянувшей его туда. Темные косились, улыбались, пропускали. Один из них осторожно коснулся воздуха у горла, прищелкнул пальцами, и странная тяга стала будто бы легче. — Сила к силе, — пожал плечами незнакомый маг. — Один из амулетов видать умельца, что Тьму звал. Айри кивнул благодарно, но идти, пусть и по ослабевшей нити, продолжил, пока странная тяга не отпустила окончательно, и он не взглянул в белые, ничего не выражающие глаза менестреля. Взлетели удивленно седые брови, Айри, сам того не осознавая, зеркально повторил чужую гримасу. «Амулет умельца», надо же. Интересно, что из отжалованного ему князем вороха делал некогда еще не сгоревший маг? Собственная мысль заставила вздрогнуть. Не Линнэ, точно не Линнэ. Не мог же светлый целитель и эмпат делать темные амулеты? Айри выдохнул наконец и широко улыбнулся менестрелю, который словно раздумывал о чем-то, глядя то на него, то вдаль, на холм, занятый светлыми, на ряды чужих войск. Айри проследил чужой взгляд и вздрогнул снова, майстер — если он правильно опознал фигуру в белом — подтащил к себе второго человека и удерживал на весу, демонстрируя будто. — Покайтесь, — прокатилось над полем, но глуше, тише, чем в прошлый раз. Темные снова расхохотались, усмехнулся даже Лайн, криво и немного печально, опуская глаза долу. Вздохнул и взглянул наконец прямо на Айри, заправляя за ухо выбившуюся белую прядь. — Айри, могу я попросить тебя… — он кивнул, не дожидаясь окончания фразы, и менестрель усмехнулся снова, обнял за плечи, склоняясь к уху. — Иди к лорду, юный маг. Скажи ему, Лайн просил передать… — он выдохнул резко, замолчал. — Что передать? — Пусть готовит марево, это первое, — Лайн помедлил, прикрывая глаза. — В этот раз в рукаве не у них. Это второе. А третье… — голос стал тише, нежнее, печальнее. «Я люблю тебя», ожидал услышать Айри, но менестрель произнес иное, улыбаясь тепло и грустно. — Скажи ему, что он был прав, Айри. Что я ничего не понимал, что все намного сложнее и мне стоило послушать его, если не до той полуночи, то после уж точно. Ты запомнил? — Да, — он кивнул, повторил, и Лайн улыбнулся, отпустил, подтолкнул даже. — Иди, Айри. Спасибо. Айри успел сделать всего несколько шагов до того, как обернулся, но сгоревшего уже не было на месте, и даже спину его целитель не смог разглядеть в нестройных рядах. Лайн словно растворился, исчез, и что оставалось ему, кроме как тряхнуть головой и пойти дальше самому, упорно пробиваясь к невысокому холмику, где, как он помнил, и должны были быть лорд и князь. Медленно это было, мучительно медленно. Люди вокруг отчего-то начали странно шептаться, вскрикивать и вздыхать, но сколь не пытался Айри — ничего не мог разглядеть он сквозь чужие головы и спины, да даже шепотки разобрать не получалось. Два княжеских воина остановили его шагах в десяти от цели. Айри силился объяснить, к кому и зачем идет, но вампиры стояли стеной, лишь мотая головами. — Не велено, — слышал он раз за разом. — Князя хоть позовите! — в полном уже отчаянии попросил Айри, солдаты переглянулись. — Не велено, — знакомо проговорили они в унисон, но после один вздохнул и продолжил умоляюще. — Мастер, ну, идите вы уже отсюда. После поговорите, не ко времени сейчас. — Мне надо сейчас… — вздохнул Айри, оглядывая армию и поле и замирая на пол-вздохе. Одинокая темная фигура отделилась от их рядов и шла дальше, к центру, где даже спустя столько лет бесновалась сила, шла спокойно, уверенно и так знакомо, ветер перебирал седые пряди, плащ развевался за спиной словно крылья, оборванные и истрепанные. — Мне очень надо, — пробормотал Айри и повторил громче, — очень! — Raedran, — послышалось из-за спин солдат, те исчезли, словно корова языком слизнула. — Чего ты хотел, юный маг? — спросил Алеф уже на нормальном, человеческом языке. — Мне надо к лорду, князь. Очень надо, Лайн просил… — неосознанно он обернулся, снова выглядывая неторопливо бредущую по полю фигуру. — О чем он тебя просил? — Передать лорду, там много всего, князь, пожалуйста. Алеф вздохнул, щурясь и тоже глядя на невозмутимо идущего в сторону светлой армии менестреля. Вздохнул еще раз, перевел взгляд на Айри и наконец улыбнулся хотя бы. — Что он сказал, юный маг? Клянусь, я пропущу тебя, если это не прощальные признания в высоких чувствах. — Он сказал готовить марево и про то, что в рукаве не у них… — громкий смех не дал Айри договорить, он замолчал, изумленно глядя на веселящегося князя, а тот все смеялся и смеялся, будто не в силах успокоиться. — Иди! — выдавил он меж приступов своего бурного веселья, и Айри пошел, недоуменно и встревоженно вертя головой, глядя попеременно на хохочущего еще Алефа и на Лайна, остановившегося наконец Лайна, будто бы ждущего кого-то в самом сердце пляшущего вихря сил. Возможно, менестрель просто безумен, подумалось вдруг. Возможно, сгоревший маг вознамерился шагнуть в смерть в надежде получить хоть какую-то силу. Возможно, дорого решил продать свою жизнь, повторяя подвиг принца, решил хоть так попасть в песни. Раздираемый сомнениями и поминутно оборачивающийся, Айри все же дошел до лорда, но остановился чуть поодаль, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Последний, впрочем, ни малейшего внимания на него не обратил, взгляд его был прикован к темной фигуре с плещущими по ветру белыми волосами. Только губы шевелились беззвучно, да нервно ходил кадык, когда Гай сглатывал, зажмуривался на миг и вновь впивался взглядом в сумасшедшего менестреля, предателя, героя. Нельзя так с людьми. Айри покачал головой, подходя ближе и осторожно касаясь чужого локтя. Здесь должен быть Лайн, здесь — не там. Рядом с этим мужчиной — не в центре войны старых, недоступных ему сил. Рядом со своим лордом — не в ожидании светлого глашатая. — Что ты хотел, Айри? — лорд глянул искоса, улыбнулся, вроде и открыто, но болезненно. — Лайн… — он замолчал на миг, подбирая слова. — Он просил передать вам, лорд… — Что? — Во-первых, готовить марево… — Айри застонал, запнувшись на вдохе, вскрикнул, хватаясь за уши. Глухой рокот вдруг накрыл поле, почти оглушая. После исчез, но теперь, словно в шаге от себя слышал он — и каждый слышал, Айри был уверен, ибо знал этот аркан, — каждое слово, произнесенное там меж глашатаем Света и темным сгоревшим менестрелем. Каждый слышит их, они слышат друг друга, а глашатай — еще и автора аркана. Что последним был великий майстер, Айри отчего-то не сомневался. — Зачем ты пришел, темный? — голос вестника Света словно царапал голову изнутри скрежетом металла по металлу. Противная магия, отвратительная. Недаром ненавидят ее все майстеры без исключения. — Поговорить, are’i. С тобой и твоим хозяином. — Говори. Он тебя слышит. — Уходи, Стас, — неожиданно спокойно. — Ты не победишь сегодня. Тишина. Смех светлого глашатая раскатами грома. — Айри, — голос Гая показался ему очень тихим и очень далеким, — что еще он просил передать? — Он сказал, — смех длился, давил, отдавался болью в затылке, — он сказал, что в этот раз в рукаве не у них, лорд, — Айри сглотнул неудачно и закашлялся, почти падая и чувствуя, как его подхватывают сильные руки. Смех прекратился, он почти смог снова дышать. — Отчего же? — прошептал вестник оглушительно громко. Тьма шевельнулась, запела, засмеялась, стирая светлый аркан и границы реальности. Айри не видел, но отчего-то точно знал, что медленно капает сейчас с пальцев Лайна на выжженную землю кровь, мучительно медленно капает, и каждая ее капля пробуждает Тьму, каждая капля свивает новый поток ледяного, пронизывающего ветра. — Анастас, — хриплый шепот менестреля, оглушительно громкий шепот прокатился по полю. Этой магии Айри не знал, ее никто не знал, похоже. Похоже, менестрель играл на чистой силе, виртуозно перебирая потоки, а они могли лишь слушать и смотреть. Смотреть как медленно успокаивается Тьма, как останавливается, послушное пролитой крови, бесконечное движение. Слушать, как он шепчет. — Жертва должна быть добровольной, Анастас. — Он сказал, — прохрипел Айри, чувствуя накатывающую волнами, пронизывающую, ледяную силу, — он сказал, передать, что ты был прав, лорд, — Гай недоуменно нахмурился. — Что он ничего не понимал, и ему стоило тебя послушать. Нет, не так! — он сжал виски, прогоняя серую муть, схватился за всю вязку темных амулетов на груди сразу. — Что все намного сложнее и ему стоило тебя послушать, если не до полуночи, то после. Тьма пела. Если лорд и ответил ему что-то, Айри этого уже не слышал. Только песнь Тьмы, только звонкий девичий смех и обжигающе холодное касание меж лопаток. Менестрель все так же стоял, глядя вперед и вверх, на майстера, кровь все так же капала на землю, медленно, мучительно медленно, и с каждой каплей изменялась Тьма, тише становилось ее движение и громче — песня. Светлый глашатай развернулся неуклюже, будто был он гигантской куклой, которую кто-то дергал за ниточки, и двинулся обратно к своим. Менестрель рассмеялся, шелестящий смех прокатился сладостью по языку, Айри даже сглотнул и облизал губы, а Гай вдруг вздрогнул, выпуская его, позволяя кулем осесть на землю. В расширенных зрачках лорда билась Тьма, бешеная и безумная еще более, чем та, что ранее плясала на этом поле, билась, ширилась, захватывала, прорывалась хриплым смехом, почти воем, обжигающими холодом вспышками силы. Имя — невозможное, знакомое, легендарное — Айрис Астор услышал едва ли не раньше, чем Гай выкрикнул его. Мгновением позже обожгло знакомым жаром Света, и мир сошел с ума. Он видел — темную сферу по мановению руки Гая соткавшуюся вокруг менестреля. Видел мечущиеся поодаль, на грани дрожащей реальности тени призраков Дикой Охоты, их мерцающие серебряные глаза. Видел, как с хрустальным перезвоном под мощным потоком Света раскололась сфера на части, как осыпались медленно, зависая будто в воздухе, ее осколки. Видел, как соткалась вторая — тоньше и прозрачнее, а потом истаяла, исчезла, и вся мощь Ордена Света Первозданного ударила менестрелю в грудь, и темная фигура скрылась в ослепительно-белом потоке чистейшей силы, могущей лишь разрушать, ничего не оставляющей после себя. Видел и кричал, кричал вместе со всеми, понимая, что это единственный удар — последний удар — и менестрель принял его на себя. Видел, как схлынула сила, оставляя потрескавшуюся землю и… Сердце пропустило удар. Он стоял, опустившись на одно колено и склонив голову, опираясь на черный клинок причудливой ковки. Солнце не играло бликами на его доспехах, будто они поглощали свет, ослепительным снежным серебром сияла опушка его плаща там, где не скрывали ее черные пряди. Он поднялся, медленно, неуверенно перенося вес. Повел головой, словно разминаясь, поднял меч, опуская правую ладонь на тонкое лезвие. — А теперь — да будет Тьма, — прошептал он, сжимая руку. И Тьма настала. *** Илай вдохнул морозный, напоенный Тьмой воздух и улыбнулся, чувствуя каждую искру, растекающейся по телу силы. Каждый гран Тьмы и Смерти, плавающей вокруг. Пламя исчезло. Он поднялся, улыбаясь, поднялся, почти пьяный от полузабытого ощущения собственной мощи, от ледяных порывов ветра, от тяжести темного клинка. Так много арканов билось в голове, рвалось наружу, так много знаков. Они заслужили смерти, видят Боги. Он хотел убивать. Он мог убивать. А выпитые Анастасом до дна светлые — больше не могли его остановить. Стоя в вихре беснующейся силы, Илай как никогда ярко чувствовал ее морозное дыхание, абсолютную власть стихии Смерти, грань меж миром людей и миром Льда, вечно близким и бесконечно далеким. Не видел, но ощущал он, как ринулась вперед темная армия, был — первой, вонзившейся в чужое горло стрелой с кроваво-красным оперением, клинком, взрезавшим плоть и арканом, оборвавшим чью-то жизнь. Илай пил их смерти, Илай был смертью, а смерть была с ним, переливисто смеялась над ухом и танцевала на истерзанных телах. Он шел по трупам, и тела восставали, бросаясь на своих же, чтобы умереть уже окончательно, рассыпались прахом, истлевали в мгновение. Благо, Мирэ наигралась с ним прежде, чем он успел задуматься о судьбе этого мира. Сила схлынула, Илай сжал пальцы на плече темного воина, склонившегося над связанной светлой девчонкой. — Она моя, — шепнул он, и воин отпрянул, сгибаясь в низком поклоне. Чужой страх отвратительно кислил на вкус. Злое отчаянье девчонки вот — оказалось сладко-пряным, совершенно изумительным. Илай улыбнулся снова, отпуская меч, но вытягивая из воздуха жертвенный кинжал. Девочка вскрикнула сквозь кляп, забилась, пытаясь отползти, он следил за ней взглядом, с ленивым удовольствием, жадно впитывая силу, а потом в два шага оказался рядом и одним ударом перерубил веревки. Она пискнула, недоуменно захлопала покрасневшими от слез глазами, но отползать перестала, замерев и позволяя ему вытащить тряпку изо рта. Закашлялась, отплевалась. — Как тебя зовут? — спросил Илай, опускаясь на землю рядом и рассеянно-изумленно разглядывая собственные, облитые воплощенным доспехом колени. Совсем как раньше. — М-маи, — выговорила девочка неуверенно. И впрямь, совсем как раньше. Илай засмеялся. Она была совсем другой: ни Тьмы, ни боли, ни касания смерти. Она была совершенно такой же. — Идем, Маи? Она кивнула, ухватилась за протянутую ладонь, поцарапавшись о наруч, но даже не поморщившись, Илай улыбнулся снова. Поднялся, помогая ей встать, потянул за собой к центру поля, туда, где все начиналось. Туда, где все закончилось. Туда, где все закончится. В последний — он надеялся — раз. Темные склонялись и перешептывались, швыряли светлых недобитков лицом в пыль и грязь, лишь бы те не мешали им приветствовать своего принца, а Илай невозмутимо шагал дальше, впитывая пьянящую помесь таких разных и таких похожих чувств. В какой-то момент рядом оказался Алеф, он только вскинул бровь, усмехнувшись, и протянул брату тонкое, сотканное из Тьмы лезвие. Князь прикрыл глаза, но нежданный дар-проклятие принял. — Не Крови, но Тьме, — хрипловато произнес он ритуальную формулу, Илай кивнул, откликаясь эхом: — Не Тьме, но Смерти. Тоненькие пальчики крепче сжались на ладони, он резко дернул девчонку на себя, заставив потерять равновесие, и подхватил на руки. — Ты убьешь меня? — серьезно и неожиданно спокойно спросила она куда-то в шею. — Вам нечего бояться, прекрасная леди, поверьте. Та хихикнула, и замотала головой, а в лицо брызнуло ворохом снежинок с опушки плаща. — Ой! Он настоящий! — девочка прижала к губам пальцы, пока он шагал дальше, приближаясь ровно к месту, где некогда ушел в землю его клинок, где некогда кристально-чистый Свет выжег в прах всю его силу и его самого. — Жжется! — невнятно пробормотала она, пытаясь согреть руки дыханием. — Это Тьма, прекрасная леди, — они дошли, Илай опустил ее, позволяя встать и оглядеться. — А Тьма — есть лед и холод, как вы сама — есть пламень, — он улыбнулся. — Вы вольны будете уйти, моя леди, когда они закончат. — С тобой тихо… Эмпат. За что только светлые так ненавидели собственных эмпатов, за что не давали им свободы от проклятия дара, свободы выбирать, свободы жить? Сколько видел он подобных Ларрэ, кому в радость было всегда слышать и всегда исцелять? Единицы, единицы. Право, таких, как Айри, таких, как она, много больше. Звуки боя, ликующие возгласы вырвали из плена раздумий, Илай вдохнул глубже, чувствуя смерть, отчаяние, наслаждение. Ощущая всем собой Гая в сотне метров справа и Айри подле него, испуганного и восхищенного. — Сложите костры, — прошептал он себе под нос, точно зная, что сила разнесет его голос по полю, зная, что темные подчинятся. Просьбе. Не приказу. Полно, надо ли хоть когда-то ему было им приказывать? — Чего еще изволит мой принц? — насмешливый и злой голос Гая царапнул, ожег почти стыдом, но Илай улыбнулся лишь, не позволяя сердцу начать биться. Не сейчас. — Крови, — ответил он спокойно, оборачиваясь и заглядывая прямо в темные горящие как когда-то глаза. — Твой принц изволит крови и смертей. Айри сглотнул, а Гай склонился в изящном, но до боли холодном поклоне. — Все по твоему слову, принц Тьмы, — он усмехнулся столь же холодно и ушел, а мигом спустя Илай почувствовал остро и горячо боль и смерть первой жертвы, его жертвы. Сладость и металл на языке, ледяная ярость Гая — он имеет право злиться, имеет полное право, — страх и восторг Айри, страх и любопытство Маи. Темные тащили бревна и хворост, складывали кострищи, вязали сдавшихся и бессознательных светлых, добивали тех, кто мог еще сопротивляться, а он дышал, впитывая в себя их чувства, их силу, их смерти. Кровь больше не говорила с ним, Боги, да что она могла теперь ему предложить? Себя? Выживших притащили, выстроили стройными рядами. С десяток — бросили на костры и высекали уже огонь. Илай смотрел и не чувствовал ничего, кроме усталого равнодушия и какого-то странного, словно снегом припорошенного удовлетворения. Холод истинной Тьмы скрадывал мир, притуплял ощущения, оставляя лишь бесконечный и безответный вопрос: зачем? И он спрашивал себя, раз за разом спрашивал. И не мог ответить. Анастаса подтащили прямо к нему, бросили на колени. Кипенно-белые одеяния серые от пыли и грязи, замаранные землей и кровью. Кровь была и на волосах, слипшихся и потемневших прядях, на лице, все еще подтекая из разбитой губы, рассеченного кем-то лба. «Я любил тебя», — хотел сказать Илай, но молчал, глядя на бывшего светлого майстера, на бывшего мага Тьмы, в чьем теле едва теплились остатки былой мощи. Ни Свет, ни Тьма. Никто. Вспомнят ли люди спустя столетия о сером маге Анастасе? Вспомнят ли о любовнике темного принца, великом майстере Света, что проиграл свой последний бой? — Маи, — негромко позвал он, вытягивая из Тьмы жертвенный кинжал и привычно ощущая дыхание мороза на своем лице, оседающее кристалликами льда на ресницах. Мир Тьмы, близкий как никогда, не манил к себе и собой, не задавал вопросов. Только дарил ответ. Девочка подошла, Илай вложил клинок в ее руку, сжал тонкие пальцы на рукояти, убедился, что она держит, и отошел, обходя Анастаса со спины, легко вздергивая его с колен и удерживая на весу одной рукой. — Не могу сказать, что долго думал, Стас, — шепнул он на ухо, улыбаясь и видя чужие улыбки, растерянность в лице Айри, темный яростный соблазн у Маи. — Ты говорил об участи, что хуже смерти, сердце мое, — заныло в груди, над сердцем, заныло, ожгло и отпустило. Теперь навечно. — Я покажу тебе, что это за участь, — дрожь Анастаса он чувствовал всем телом и не чувствовал при этом ничего. — Маи! — позвал Илай, и она подошла, доверчиво заглядывая в глаза, неуверенно улыбаясь. Такая светлая девочка, почти воплощенная стихия без единой точки Тьмы, несмотря ни на что. — Бить надо сюда, Маи, — он с нажимом провел пальцами по груди Стаса даже сквозь ткань чувствуя лихорадочный жар чужой кожи. — По рукоять и вправо, вдоль ребра. Она кивнула, улыбаясь столь же светло. Столь же радостно. Илай видел Тьму в этой улыбке. С той же улыбкой она сделала последний шаг, погружая черное лезвие в плоть над его ладонью, с той же улыбкой повела его вбок, будто не ощущая сопротивления, будто не замечая пальцев Анастаса, сомкнувшихся на гарде. Удар сердца. Вспышка силы, почти белой — последняя попытка того, кто не принадлежал ни Тьме, ни Свету исцелить себя. Илай улыбнулся нежно и сладко, разрывая ткань реальности, открывая путь туда, где вечно чернели припорошенные снегом деревья в саду на фоне прозрачных гор и далеких серебряных звезд, открывая и выталкивая умирающего в его руках мага в мир, где для него не было места. Анастас еще успел раскрыть рот в попытке закричать. Больше он ничего не успел. Только из глаз ледяной скульптуры сочились живые слезы, а из-под сжимающих прозрачную рукоять пальцев толчками вытекали последние капли замерзающей крови, обращаясь чистыми и прозрачными кристаллами льда. Илай вдохнул манящий морозный воздух, в последний раз оглядел статую, в глазах которой жил разум и застыло навеки отчаяние, и закрыл проход, выдыхая, улыбаясь, слыша чужой шепот, чужое восхищение, чужие восклицания. Адресованные в этот раз, слава Богам, не ему. Маи стояла рядом, растирая по пальцам темно-багровую кровь. Маи смеялась, и ее Тьма была непроницаемо-черной, а смех столь же хрустальным, как и у их Госпожи. Тебе, мать. Ai’ren’ne il’laril’na.