Баллада о любви

— Что дальше? — спросил Айри на третий день кого-то из воинов князя будучи в изрядном подпитии. Вопрос его и впрямь интересовал. Его — да, а прочих — ни капли, судя по всему. Темные пели и пили, жгли костры, танцевали, плакали по погибшим, исцеляли тех, кого можно было исцелить и будто бы не собирались делать больше ничего. Будто бы замер для них мир и время в бесконечном окончании того сражения, бесконечном празднике и тризне длиной в вечность. У одного костра рыдали, у другого плясали, у третьего славили вернувшегося принца. Иногда Айри казалось, темные сошли с ума, но вино живо примиряло с действительностью. На день, на час — но примиряло. Потом возвращались кошмары, вопросы и сожаления, которые не мог прогнать даже сон. Не получалось забыть ни плотной, осязаемой Тьмы, покрывалом опустившейся на землю, ни смертей и чужой боли, ни ритуалов, ужасающих и страшных, что были после. Особенно часто перед глазами вставала та светлая девочка, исполнившая его давнюю мечту. Он закрывал глаза, пытаясь спать, и проваливался в собственную память. Вновь и вновь видел, как смыкаются на рукояти тонкие пальцы, как бьется — невыносимо часто — жилка на виске майстера, как с резким выдохом входит лезвие меж ребер, а после по телу прокатывается волна холода — и будто наяву сверкают перед глазами неправильные, ненастоящие звезды. Он моргнул тогда, не выдержал. А когда открыл глаза снова, звезд уже не было, не было и майстера, лишь стоящая напротив ожившей легенды девочка смеялась, и непроглядно-черная Тьма расходилась от нее облаком густой, неразбавленной силы. Признаться, Айри думал, они убьют ее после этого, положат на алтарь или бросят в костер, но девочка осталась жива и с ними, девочка теперь висела на шее князя, скакала вокруг лорда, смеясь и беспрестанно что-то рассказывая, а те трепали ее по волосам и отправляли по незначительным поручениям. Только к Илаю она не подходила, к нему вообще никто не подходил, смотрели лишь издали. На второй день это случилось, когда праздник перекочевал в лес, к обжитым и привычным местам, а темный воскресший принц остался в центре поля, окруженный прогоревшими кострищами да мертвыми телами, остался сидеть, сжимая рукоять меча и глядя не то в небо, не то в вечность. Айри слышал, как хотел подойти к нему Гай и как Алеф коротко и хрипло сказал ему: — Не надо, — а лорд подчинился, кивнув. От темного из легенд исходила сила, завивалась причудливыми кольцами, переплеталась с разлитой по полю Тьмой. Айрис Астор не взялся бы угадать, что видит бывший мертвый маг, как звал его Алеф, перед глазами, но Тьма бесновалась так, что видения его навряд ли были приятны, просты, понятны. Все ушли, и Айри ушел вместе с ними. И вместе со всеми оглядывался и пил, когда не мог спать, и плакал по погибшим, и плясал во славу их победы, и славил принца-спасителя, принца-легенду, принца-полубога. Наверное, они объявили бы его сыном Мирэ, если бы чуть меньший благоговейный ужас вызывала у них госпожа Судьбы и Смерти. Сын — не сын, а жизней он ей подарил довольно, Айри помнил, Айри видел. По сей час закрывал глаза и видел светлых, корчащихся в пламени, видел тела прочих с вырезанными сердцами, исчерканные кинжалами, что Арнор тогда. Видел густой вихрь силы, закручивающийся вокруг принца и уходящий в землю, в небо — вовне. Он ничего не оставлял себе, ничего не отдавал своим воинам, своим людям. Это была жертва силе, жертва Богам и Стихиям, холодным и далеким. Невозможно красиво, незабываемо и жутко. Это закончилось — Айри снова смог дышать, а принц опустился на землю там же, где стоял, и больше не поднимался. А они ушли, как ни смешно, отпустив лишних светлых пленных. Те не верили своей удаче, Айри и сам не верил, но «лишние» жертвы оказались никому не интересны: едва темный ритуал завершился — вражеских воинов развязали и подтолкнули в спину с обидным смехом и шуточками. Бежали светлые спотыкаясь. — Что дальше? — повторил Айри заплетающимся языком, силясь не вспоминать, силясь забыть. — Как прикажет принц, — ухмыльнулся не менее пьяный вампир, подхватил бочонок и долил в оба кубка. — Все по слову его! — выкрикнул он невыносимо громко, вокруг засвистели и закричали, повторили, будто клич. «Все по слову его» — это Айрис Астор слышал за последние дни чаще, чем все прочее. Чаще даже, чем поминания темных богов, чаще, чем славословия ожившей легенде. «Все по слову его» — а «он» покуда сидел на поле и не произносил ни единого слова. Сколько они будут ждать, прежде чем потревожат его покой? Сколько дней или недель пройдет, прежде чем кто-то рискнет преодолеть завесу беснующейся силы и прикоснуться к нему? Полно, да жив ли он вовсе? Лайн-Илай, Илай-Лайн. Теперь — имена перекликались в сознании, казались Айри забавной игрой слов. Он, впрочем, себя в недогадливости не винил, понимая, что ничего общего между ними не было кроме, собственно, хозяина. Два имени, две сути, один человек. Сгоревший менестрель, мертвый маг, принц Тьмы. Право, когда Свет рассеялся, Айри даже не удивился почти: он уже видел это лицо в тенях Дикой Охоты, видел серебро глаз и темный шелк волос. Единственное, не знал, что вот это и есть Илай, темный принц. Что за шутка Богов показала ему тогда истинный лик сгоревшего менестреля? Чье проклятие заставило промолчать о том, что он видел? Айри закрыл глаза и открыл их снова, мотая головой, силясь изгнать из своего сознания искаженное ужасом и предсмертным отчаянием лицо великого майстера. Он не был Светом. Он убил Вальди. Он предал их всех, предал и Свет, и Тьму. Но боль в его глазах, хрустальный смех подарившей себя Тьме девочки отчего-то пробирали до костей, не оставляя места доводам разума. Айри зажмурился крепче, пытаясь в красных бликах пламени на обратной стороне век разглядеть что-то кроме майстера, которого было все равно жаль, пытаясь загнать эту жалость в глубины, где утонет она навеки, потому что Анастас выбрал все сам. И виноват во всем сам. Солдат жалеть следовало, погибших в огне и на жертвенниках пленных — не его. В руку ткнулся отставленный было кубок, резко пахнуло вином и свежим, несмотря на жар костров, ветром. — Пей, — певуче произнес чей-то голос. — Оставь мертвое мертвым. Айрис Астор выпил. И поперхнулся лишь на последнем глотке, распахивая глаза, оборачиваясь и откашливаясь, заглядывая в почти черные в свете пламени глаза. Незнакомый воин сидел рядом, в полном доспехе, несмотря на длящийся праздник и жар костра. Прилаженные к бедрам узкие клинки поглощали свет подобно броне темного принца, они вообще были чем-то схожи, но многим и различны. Воин улыбался, а прочие продолжали плясать и петь, словно его не существовало. — Что дальше? — повторил Айри свой былой вопрос. — Много крови, я полагаю, юный маг, — улыбка была такой же, как и у сгоревшего менестреля. Лайна. Илая. Иным был взгляд, холодный и колкий, жестокий и жесткий. Невыразимо усталый. — Очень много крови, много жизней, много боли. — Разве нельзя без этого? Воин хрипло рассмеялся, доспех его подернулся дымкой, словно выпуская тени, что переплетались с языками пламени и возвращались обратно, придавая пластинам кровавый отблеск. — Разве бывает иначе, юный маг? — тихо спросил он в ответ, прикрывая глаза. — Разве есть конец у войны? Так многое хотелось сказать ему в ответ, но Айри не смог подобрать ни слова. Только улыбнулся и попытался уйти, но воин поймал за руку, удерживая, взглянул серьезно и спокойно. Повинуясь стальной хватке, Айри опустился на место, вновь прикладываясь к кубку и ощущая, как уходят с каждым глотком, с каждым мгновением боль, печаль, сожаления, страх и отчаяние, а на их месте появляется какой-то странный, слишком рассудочный и холодный покой. — Теперь иди, юный маг, — воин убрал руку, но глядел в пламя, будто бы с ним и говоря. — Иди и спи, и пусть ничто не тревожит твой сон. Как наколдовал: Айри действительно ничего не снилось, хотя улегся он не сразу, с полчаса, наверное, стоял у дерева и смотрел на сидящего у костра воина, который прихлебывал вино из оставленного кубка и так и смотрел на пляшущие языки огня, а люди обходили его, словно бы не замечая, но при этом обходили безошибочно. Похоже, темный, на губах которого играла странная горькая улыбка не желал ничьего общества и позаботился об этом как следует. Наутро песни стихли, и никто больше не подбрасывал поленья в прогоревшие костры. Умывшись прямо в реке, Айри шел по полянам, рассматривая вповалку спящих темных, в своем безмятежном сне выглядевших до боли обычными, до ужаса людьми. Словно не было ни боя, ни жертвоприношений. Словно не они лили кровь, что воду, словно не они три дня и три ночи праздновали и славили Тьму. Много крови, много жизней, много боли. Разве не довольно пролито крови? Разве не довольно жизней и судеб оборвалось волей Мирэ? Разве всего этого не достаточно? За раздумьями ноги сами привели его к той самой поляне, где некогда играл им с Гаем Лайн, где в другой день, много позже, прятался он сам, будучи свидетелем незримым их любви. Тогда прятался и спрятался снова, услышав слова на чужом и певучем языке, знакомом ему по короткой фразе у костра в лесу, когда все еще были живы, когда плечом к плечу они сражались с призраками Дикой Охоты. Или это майстер, Арнор и Вальди сражались плечом к плечу, пока он умирал от страха, а Лайн смотрел на родных и близких ему созданий Тьмы? Даже сейчас Айрис Астор не мог назвать их тварями. Голоса стихли, он выглянул из-за дерева осторожно: Лайн, которого он так и не смог привыкнуть звать в мыслях своих Илаем, лежал на бревне, улыбаясь, а рядом с не менее широкой улыбкой сидел вампирский князь, чьи губы оказались испачканы алым. Князь безошибочно поймал его взгляд и улыбнулся еще шире, поднося к губам чужое запястье, слизнул сочащуюся кровь, прикрыл от удовольствия глаза, шумно сглотнул. — Доброго утра, юный маг. Верные, казалось бы, слова прозвучали почти издевкой. Лайн приподнялся, не отнимая у князя руки, взглянул на Айри тепло и спокойно. — Ты его пугаешь, Алэ, — мелодичный голос без надлома и привычной хрипотцы. Если и пугал кто его на этой поляне, то, к сожалению, это был не вампир. — Иди сюда, Айри. Хотелось убежать с криком, но он послушно подошел, пытаясь не смотреть, но все равно видя, как с обиженной гримасой отпускает руку Лайна вампирский князь, как на глазах затягивается порез, как морщится, потирая запястье, сам Лайн, а после слизывает остатки крови. — Плата достойна, — торжественно пропел князь и уже нормально добавил, — как и всегда. Умеешь ты порадовать, брат. — Надеюсь, Кровь примет мои извинения, — Лайн улыбнулся и сел, освобождая для Айри место, ладонью рядом с собой похлопал даже. — Обидчивые силы и стихии. Мрак, брат. — Пусть с Тьмой и Мирэ разбираются, — махнул рукой князь, утирая губы. — Ты был в своем праве, я свой долг тоже исполнил. Дальше не наше дело. Ты искал нас, юный маг? Они обсуждали нечто, что явно было выше его разумения. Айри отчаялся понять и лишь замотал головой, послушно опускаясь на бревно, стараясь не разглядывать обоих темных слишком пристально. — Нет, — он пожал плечами. — Я просто шел… — И пришел. Это, кстати, ответ, брат. — Он? — Лайн смерил его странным, будто оценивающим взглядом, Айри даже смутился от столь пристального внимания, почувствовал, как загораются щеки. — Его сожрут, брат. За что ты так людей не любишь? — Отчего не люблю? Чем он тебе не хорош? — Юн и наивен. — Недостатки, что успешно исправляет время. — А будет у него оно, это время? — Лайн вздохнул, снова заглянул в глаза. — Прости, что мы так о тебе и при тебе, Айри. Мы обсуждали грядущее. — Что дальше? — голос взлетел и сорвался нервно, но они лишь улыбнулись, кивнули оба, даже не смеясь. — Именно, — менестрель, который принц, зачесал пальцами волосы и вздохнул. — Надо выступать и добивать Орден. Людей жалко, Алэ. Может сами? — Брат! — князь закатил глаза и поднялся. — У вас с Гаем это через постель передается? — Конечно, — серьезное лицо Лайн не удержал, рассмеялся задорно и легко. — Ладно. Вечером продолжим, Гай нужен. — Поговори с ним. — Поговорю, — Лайн устало вздохнул и дернул уголком губ. — Я обещал. — А… — неуверенно вклинился Айри, пока они не разошлись. — А при чем тут я? Князь, успевший отойти, обернулся с веселым взглядом и широко улыбнулся: — У Ордена должен быть майстер, юный маг. Ты подходишь. Рот раскрылся сам собой, Айри хлопал глазами, не веря собственным ушам, а они смеялись, оба, глядя на него, вот такого. Смеялись, а потом ушли, оставив его сидеть и пытаться осознать эти слова. Майстер Ордена. Он. Боги. Айрис Астор не любил людей, Айрис Астор никогда не мечтал стоять во главе. Не только Ордена, Боги, чего угодно. В конце концов, Айрис Астор, светлый целитель и эмпат, проклятый и благословленный своим даром, никогда даже не смел думать о свободе. О власти — тем более. До этого самого дня. Много крови, много боли, много жизней — и кресло великого майстера в конце. Говоря откровенно, Айрис Астор теперь не мог от всего сердца сказать, что оно того не стоит. *** Собственное отражение в воде казалось Илаю темным, усталым и бесконечно одиноким. Подернутый дымкой мир — нереальным, трава под пальцами — холодной и острой, будто бы способной изрезать их в кровь. Он раз за разом отдергивал руку и раз за разом возвращал ее обратно, упрямо сжимая колючую зелень. Страх был столь же нереален, сколь и мир вокруг, страх был чужд и безумен, но он был, а пальцы прошивало болью. Из прошлого, из настоящего. Илай переводил взгляд с темной глади, но видел лишь вновь совершенные — ни шрама — ладони и ни единой капли крови. Тьма бесновалась. Который уж день. Безумие отступало и подкрадывалось снова, тенями и зыбким маревом, фантомной болью и чернотой перед глазами, белыми прядями в отражениях, в свете луны, на краю зрения. Он вздрагивал, моргал — иллюзия пропадала, чтобы вернуться вновь, чуть позже, когда отпустит туго натянутая тетива в глубине души. Право, он почти пожалел о вернувшейся силе, но Тьма привычно укутывала холодом, оглаживала плечи, стучалась в висках, и Илай смирялся, тянулся к обезумевшей силе, забывшей хозяйскую руку. Или это он забыл, как быть ей господином? Ведь все было хорошо, пока не ударило сердце. Пока оно не остановилось — все тоже было хорошо. Пусть даже поодаль стоял в край сошедший с ума Анастас, пусть даже подле него сидела будущая жертва, что воплощала в себе каждую грань и каждый гран его, Анастаса, безумия. Илай чуял ее силу даже тогда, сгоревшим. Светлую, истинную, чистейшую силу — и не менее истинное всепоглощающее отчаяние, столь же непроницаемо черное, сколь ослепительно белым был ее Свет. Идеальная жертва могла бы быть. Ее мощь, ее последний дар сравняли бы с землей их всех, весь лес и даже деревни, что за ним скрывались. Стерли бы в прах всех темных этого мира, сожгли в пепел все неугодное фокусу этой силы. Даже сгоревшим и бессильным Илай чувствовал это, чувствовал и иное: жертва не была добровольной. Девочка сидела у ног Стаса не из желания и веры. Девочка молчала не потому, что не могла подобрать слов. Илай не видел, но чувствовал впивающиеся в ее тело веревки, грубую тряпку, царапающую рот изнутри. Ее глухое отчаяние и ярость бились в такт сердцу, которое частило и пропускало удары, потому что Стас не собирался останавливаться, а Илай не мог его остановить. Ни Свет ни Тьма не пережили бы этой жертвы, ибо боль ее обещала выжечь все, не разбирая правых и виноватых. «Are’i’te, пощади», — хотел кричать Илай, но едва ли бы она его услышала. Едва ли бы она — поняла. Тогда — сердце еще билось, Анастас, безумный и живой, еще стоял, Айри бежал к Гаю, а Илай зашагал вперед, сглатывая и молясь, но Боги молчали, молчали Стихии, и только Тьма — его собственная Тьма — вилась впереди, лениво сражаясь с остатками Света в бесконечном движении. Сие были осколки прошлого, но будущего Илай не видел вовсе. Едва ли даже накинутое Гаем марево спасло бы от праведного гнева убитой девочки. Маи. Илай улыбнулся, коснулся воды пальцами, отражение пошло рябью, искажаясь столь же причудливо, сколь эта извращенная шутка Богов переплела настоящее и былое. Маи. До того, как сердце перестало биться, Илай не знал ее имени. Шел, умоляя Мирэ пощадить и спасти, а в груди стучало неровно, с перебоями, но тогда это не казалось предвестником силы. Скорее — явным воплощением слабости его, ибо оно ударяло снова и снова, потому что Тьмы не хватало, не хватало воли и ярости. У Илая тогда был лишь страх, густой и кислый. Свой страх и чужое отчаяние, свое отчаяние и чужой страх. Он обещал ей все. Не связанной девочке, но своей Богине, кровь и смерть, чужие и собственную, обещал подарить ей мир и собственное сердце, самого себя и всех, на кого она укажет, но Мирэ лишь смеялась, сила оставалась недоступна, и единственная Тьма, кою он почувствовал тогда, глядя в спину уходящего прочь светлого вестника, зародилась не в нем, а на холме сзади. Источником ее был Гай, Илай узнал бы его даже более мертвым, чем был уже, потом полыхнуло спереди, обжигающе горячо, и он успел распробовать всепоглощающую ненависть Анастаса на вкус, прежде чем Тьма раскололась, а лицо обожгло — как во сне — яростным пламенем Света. Кровь не шептала ему, но свой щит Илай все равно строил на ней, зная, что он не спасет и не защитит, но быть может, и впрямь заставит Стаса отдать все накопленное до капли. Наверное, Стас и правда его ненавидел. Наверное, Илай все-таки остался достаточно а’эйнн, потому что он не смог не потянуться к Тьме, сгорая в Свете. Не смог ни умереть достойно, ни принести себя в жертву, не попытался взрезать себе грудь, но щедро зачерпнул из бездны, в существование которой не верил и сам, и вот тогда — тогда сердце ударило в последний раз коротко и неуверенно, ударило и остановилось. И Тьма пришла. И осталась. Даже когда сердце забилось вновь, даже когда сила схлынула, отступая, скрываясь до поры, она все равно осталась и сводила с ума. Маи — другая, ненастоящая, подсунутая Мирэ поддельная кукла — смеялась и шептала: — Она любит тебя, любит, любит, любит! Илай улыбался ей в ответ и укладывал спать, а когда не мог даже этого, относил к Алефу или его воинам. Пропитанная Тьмой девочка, сочащаяся ей и совершенно, абсолютно безумная. Как и он сам, это Илай признавал. Единственная разница меж ними: он умел свое безумие прятать, умел скрывать, чего хочет Тьма. Тьма Маи желала танцев и смеха, Тьма Маи кружилась в лунном свете, слагая песни, стихи и пророчества, запускала в небо птах темного пламени и хохотала, когда те разлетались ворохом сияющих ярким серебром искр-снежинок. Тьма Илая жаждала крови. Жажда сия заставляла сглатывать нервно, дышать неровно и бежать от людей, как некогда, еще сгоревшим, он бежал от Гая и Алефа. Что тогда, что сейчас — из страха признать, кто он есть. Теперь, правда, темного принца эти двое преследовать не решались или не желали, как и нарушать его уединения. Илай полагал, что не желали, хотя Тьма позволяла прятаться много более удачно: полог теней скрывал от чужих взглядов, пара ощетинившихся незримыми колючками щитов отвращала случайных путников. Гай и Алеф — он знал, проверяли прежде — могли найти его и так, но они не искали. Они не искали. От этого было больно, от этого Тьма бесновалась лишь сильнее, острее становилось безумие, медленнее билось сердце. Кровь не шептала больше, зачем, но она звала. Тьма к Тьме, кровь к крови, смерть к смерти… Алеф заставил его обещать: он пойдет к Гаю. Илай напоминал себе об этом каждый день, каждый проклятый день. Напоминал и не шел, не мог решиться. Обещание сорвалось легко и просто, говоря с проклятым князем Крови, ощущая металлический сладковатый запах, тупую боль в собственном запястье, проясняющую мозги. Тогда — легко было обещать. Теперь… Теперь Тьма требовала жертв и не удовлетворялась боле ни его кровью, ни страданиями. Илай боялся прийти в себя с сердцем Гая в руках, боялся найти вокруг лишь жирный пепел и ничего кроме. Отвратительный образ. Он лег на траву и застонал глухо, закрывая лицо руками, а сила это отчаянье словно почуяла, плеснула, растекаясь по телу доспехом, ожгла морозом и стыдом, острым, почти детским. Воистину детским. Только в юности и носило его так по волнам стихии, только в юности он и не мог заставить силу покориться. А мастера Льона больше не было рядом. Некому отвесить подзатыльник, отвести в храм, провести через безумие обретения стихии. Проклятье. Шагов Илай не услышал, скорее почувствовал. Их — и касание чужой Тьмы, ласковое и родное, нежное прикосновение под сердцем. Илай не удержался, поймал рукой, словно бы прижимая к себе неосязаемый, но такой реальный кусочек силы. Гай на то рассмеялся, весело и горько одновременно, счастливо и зло. — Что-то не меняется в мире, — он сел рядом, а Тьма заворочалась недовольно, но успокоилась, улеглась, подчиняясь чужой стальной воле. Чужой. Чужой. — Значит, живой? — Значит, живой, — пробормотал Илай, с трудом растворяя доспех и глядя на задумчивый, подчеркнутый тенями профиль. — Веришь, я и сам сомневался. — Всегда верю, Илэ. Имя обожгло, прокатилось по телу горячей волной, а за ней волной холода. Илэ. Не лайни. Илай попытался натянуть улыбку, но ни зеркала, ни водной глади не надо было, чтобы знать — вышел оскал. — Менестрелем был краше? — Гай засмеялся снова, столь же зло и радостно, и он оставил попытки искренне улыбнуться. — Ты хотел говорить? — Вы с Алефом все уже обсудили, Илэ, разве нет? — сердце кололо льдинками, лицо обдавало морозом. — Разве решение еще не принято, принц? — Гай… — Тьма полыхнула, взвихрилась, а голос все равно предательски сорвался. «Лайни». «Мой лорд». Тьма, всепоглощающая Тьма. Мир вокруг, который он — благодаря ей — видит. Пальцы, что слушаются совсем как раньше. Обмотанная кожей рукоять всегда подле ладони, вечно ждущая, когда он сомкнет пальцы. Сила. Власть. Разве волен он от этого отказаться? Разве он может? — Мы будем говорить вечером, лорд, — процедил Илай, вставая и кутаясь в Тьму, словно в плащ. — Мы будем говорить вечером, и ты расскажешь нам свои сомнения и свой взгляд. Не сейчас. Пальцы подцепили ткань реальности будто сами, но Илай не сомневался, не в этот раз. Он шагнул в Лед, не оборачиваясь, шагнул, чувствуя, как щекочет горло меховая опушка уже настоящего плаща, пусть и сотканного из той же силы. Если Гай и звал, если что-то еще говорил, он не слышал, оглушенный воем ветра и частящим стуком собственного сердца, ослепленный серебряным сиянием звезд на непроницаемо-черном небе. Только отчего-то казалось — Гай молчал. Сад все еще оставался потрясающе прекрасным, Илай потерял счет времени, гуляя по его узеньким дорожкам, рассматривая ледяные скамьи, похожие на тончайшей работы кружево, но легко выдерживающие его вес, фонтаны, из которых не лилась вода, но сыпал снег и статуи, так неожиданно много статуй. Целая композиция из убитых им тогда культистов и их алтарей, словно бы бесконечно рассыпающиеся ледяной крошкой, что прахом, и бесконечно же возрождающиеся статуи, замершие в вечном миге изумления и смерти. Раб Дайн — каким только чудом он попал сюда? — разинутый в безмолвном крике рот и четкая полоса перерезанного горла. Безымянные светлые из разных деревушек, горящие и зарубленные, убитые в лицо и в спину. Майстер Арк — дыра в груди и сжатое в собственных ладонях, пылающее темным пламенем сердце. Вампир, имя которого он позабыл за давностью лет, вампир, что пошел против князя и был ему подарен– причудливая вязь знаков на руках и груди, еще одна дыра на месте сердца. Имрэ Штасс, светлый целитель, что подвернулся им с Алефом в одну из охот — горячие слезы из ледяных глаз, порезы по всему телу, перерезанное горло. Брат купался в его крови, Илай пил вместе с ним, жадно и неумело, а потом долго лежал в плену темных видений, ощущая себя всемогущим и почти пугаясь этого ощущения. Арнор. Филигранная вязь, а ведь он был слеп. Дыра в груди. Прозрачная слеза, замерзшая на щеке. Анастас. Илай рассмеялся хрипло, касаясь ледяной руки, скользя пальцами к локтю. Брат, возлюбленный, предатель, враг. Участь, что хуже смерти. В ледяных глазах — еще зрячих — билась душа. Одно слово. Убить его — одно слово. Нет. Не достоин. Илай убрал руку и развернулся к высоким воротам, беззвучно распахнувшимся навстречу хозяину. Он видел арки бесконечно длинного коридора, видел белое пламя факелов, видел трон вдали, черный трон и тонкий обруч, небрежно висящий на его спинке. Так похожий на малую корону принца а’эйнн, но совершенно иной, прекраснее и страшнее многократно. Он улыбнулся и задрал голову, глядя на бесконечно прекрасные и бесконечно далекие звезды. Холодные звезды. Искры ледяного света в мире Тьмы. Он вновь посмотрел вглубь замка, на трон и факелы, на отсветы более живого, более теплого, прирученного каминного пламени на черном камне. Место, где его всегда ждут. Место, где ему всегда будут рады. Дом. «Лайни». — Еще не сейчас, мать, — прошептал он, и на бесконечно долгий миг показалось, что звезды смеются, радостно и хрустально. Илай засмеялся им в ответ, взмахом руки закрыл ворота и шагнул обратно в мир, где его никто не ждал. Братья пришли, когда небо на западе окрасилось сиренью и алым, пришли одни, хотя он ждал отчего-то толпы темных, их сопровождающих, любопытствующих, жаждущих, стремящихся повлиять на их решения и выбор, а то и просто хоть глазком взглянуть на легенд во плоти и в сборе. Лайна в лагере никто не поминал, Илай знал сие достоверно, слушал сам и не слышал даже имени. Будто не было сгоревшего менестреля, будто не ходил он средь них, не жил с ними, не учил и не пел. Лайна забыли, а Илай ощущал так, словно забыли его самого. Обидно было, обидно и паршиво. Поэтому он сидел, разглядывая небо, нащупывая крохи спокойствия в глубинах беснующейся вместе с силой души, когда они пришли. Что-то да нащупал. Помогло не сорваться сходу, а дослушать монолог Гая до конца. Монолог, суть коего сводилась к краткому «охолоните, нелюди». Сие, кстати, почти не обижало. — Брат, ты не перебарщиваешь? — исключительно вежливо осведомился Алеф, пока Илай дышал по счету и силился удержать Тьму в себе. Не обижало, нет. Цепляло лишь за живое. Всем был хорош, всем люб. А теперь — нелюдь. — Алеф, очнись! — голос Гая резал металлом, а Тьма металась в такт каждому звуку, рвалась наружу. — Бесспорно: маги вы великие, победили мы благодаря вам. Но, но! Это мой мир, наш. Кем я буду, если позволю вам его с землей сравнять? — Кем ты будешь, если поведешь их прятаться снова, прежде чем светлые вас с землей сравняют? — спросил Алеф в ответ, Гай лишь махнул рукой. — Надо идти, брат. Пока они не собрали вторую армию, пока не нашли настоящую жертву — надо идти и добивать. — Боги, подумай! Ты зовешь убивать людей! Если темные армией выйдут из леса — это не игры уже, Алеф! Это настоящая война, на нас объявят охоту… — Люблю охоту, — бесстыдно перебил Алеф, пожимая плечами. — Я говорил тебе, мы обсуждали не войну… — Вы обсуждали захват Ордена, сроднившегося с империей так, что не разорвать. Против нас встанет армия, против нас встанут наемники, каждый наместник, каждый градоправитель выведет гарнизоны. Остановись! — Гай поднял руку, Алеф послушно закрыл рот, склонив голову набок и задумчиво щурясь. — Ты можешь привести сотни воинов, я знаю. Илэ, возможно тоже, а коли нет — призовет Смерть. Вы можете победить в этой войне, но на кой нам выжженные земли? На кой королевство без подданных, где не родит земля и не осталось живого? — Брат… — Алэ, замолчи, — сердце частило и замирало, сила билась вместе с ним. Не рвалась наружу боле, и то недурно. — Что ты предлагаешь, Гай? — Подумать. Илай засмеялся, на миг ослабив узду на Тьме и позволив ей просочиться порывом пробирающего до костей ветра. — Так думай, лорд. Думай, потому что время уже потеряно, и моя вина в том не последняя, — он скривился, сотворил язык темного пламени на ладони, стряхнул к пальцам и перекатил по ним, ощущая покалывание силы, ощущая, как отзывается все внутри. Как трепещет вместе с ним Тьма. — Я не вижу иных путей. Нам нужен Орден. — Илай, ты раскатаешь этот мир по камешку в погоне за Орденом, и Алеф тебе поможет, но это не решение, понимаешь? — Сука жалостливая, — сплюнул Илай, отчего-то до крайности задетый собственным именем в чужих устах и встал. Сила замерла, затаилась, словно боясь попасть под горячую руку, а мир, тот, что и впрямь следовало бы раскатать, стал невозможно четким. Не Лайни, не Илэ. Илай и нелюдь. Темный принц из легенд, которому в легендах и стоило бы остаться. К Мирэ все это, мир ему жалко, лорду Тьмы. Людей ему жалко невинных. Серебряной дорожкой отразилась в реке луна, Илай вздрогнул, заметив, а после — рассмеялся. Без лишней крови, почему нет. Без лишних жертв. И так, чтобы навсегда запомнили, навеки. — Брат… — руку Алефа с плеча он скинул, улыбаясь. — Будь по-твоему, лорд Гай, — Илай усмехнулся, вытягивая из Тьмы жертвенный кинжал. На миг пробрало знакомой жутью, но нет. Зря он боялся увидеть его сердце в своих ладонях, не было даже соблазна. В нем — соблазна, в Гае — страха. Забавно. — Никаких лишних жертв. Этого ты хочешь? — Илэ… — встревоженно и тихо. Было бы о чем тревожиться ему, было бы зачем выговаривать это «Илэ». — Ты этого хочешь, лорд? — повторил Илай негромко, не отводя взгляда. Ответа он ждал долго, а может просто секунды текли, что часы. Так или иначе, но показалось бесконечно долгим в тишине ночного леса это ожидание: лишь шум ветвей, плеск травы, да глухой замедленный стук собственного сердца. Когда Гай наконец кивнул, он уже готов был отпустить кинжал и уйти, просто уйти. Воевать, жить, умирать — что угодно, лишь бы подальше отсюда. Но Гай кивнул. И Илай улыбнулся снова, опуская глаза, глядя лишь на черное лезвие, словно пожирающее тени. — Иди к своим… людям, лорд. Веди их к столице. Прикосновение черного металла к запястью отозвалось острой болью. Сколько раз он резал себя — так? Бессчетно много, но никогда так этого не ощущал. — Илай… — К столице, лорд. Цепь владыки вынесут мальчишке на бархатной подушке, — Илай усмехнулся, отсчитывая падающие на землю капли. — Позволь нелюди позаботиться об этом. — Илай! Я не… Окончания фразы он не услышал, глухо заревело в ушах, а темное пламя на траве вспыхнуло не послушно его воле — само собой. Пламя, ветер, свобода и ослепительное серебро. Не нужны формулы, чтобы призвать их, не нужны знаки, излишни слова. Только сила и кровь. Кровь, сила и миг абсолютной ледяной Тьмы, когда растекается призрачным маревом мир, а земля содрогается от стука копыт. Рог закричал, завыли вдруг призрачные гончие с серебряными глазами, а поляну, реку, лес заполонила Дикая Охота. Это было почти как тогда. Только тот лес — зимний лес — лишен был красок, а он был слаб. Но, как и в тот далекий день, леденело сердце и кипела кровь, как и в тот день, нервно бил копытом тонконогий туманный жеребец. Илай слышал его ржание, слышал лай и вой, слышал рог — все звуки сплетались в единый зов, и он, не сдерживаясь и не думая, шагнул вперед. Мимо псов, мимо загонщиков — прямо к хранителю, в чьих ладонях лежал, сверкая шипами, обруч черненного серебра. — Il’lesse, — пророкотал хранитель короны. В этот раз Илай лишь улыбнулся ему и протянул руку. Бледное лицо отразилось в водной глади, как тогда, давно в глазах Гая. Бледное лицо, темные провалы глаз, серебряное пламя вокруг зрачков. Принц а’эйнн? Не сегодня. Обруч оцарапал лоб, сжал виски, погнал по телу волну яростного жара, но занял свое место. Король Охоты единым слитным движением вскочил в седло туманного жеребца и натянул поводья, удерживая танцующего на месте коня. Загонщики поднесли рожки к губам в растянутом в вечность ожидании начала, ожидании приказа. Одного его слова. — Ты со мной, князь? — Sshes’se, — не отвечая, ответил тот и тоже взлетел в седло невесть откуда взявшегося коня. Загонщики набрали воздуха в грудь. — К столице, лорд, помни! — злая ярость струилась по венам, билась плащом за спиной, мерцала серебром в глазах. — Sshal’le! Невыносимо громко запел рог. Мир растворялся в этой мелодии, мир обращался тенями и туманом, и они неслись среди этого тумана, этих теней, неслись в бешеной скачке, окруженные призраками и тенями, окруженные гончими охоты и ловчими соколами в небе. Когда перед ними возникла первая обитель Ордена, он лишь улыбнулся широко и безумно, ощущая пьянящий запах еще не пролитой крови, одуряющий аромат чужих жизней. Он обещал Гаю — без лишних жертв. Кто такой Гай? — Всех, — прошептал Король Охоты, пригибаясь к туманной гриве, почти ложась на конскую шею и чувствуя, как оттягивает левую руку тяжесть темного клинка. — Всех.