Баллада о любви

Долгим был путь, долгим и неуютным. Айри ежился, вспоминая его, плотнее кутался в вовсе не греющий плащ и подсаживался ближе к костру. Лорд же вздыхал и накидывал свой плащ сверху, оставаясь в одной рубахе, но будто вовсе не чувствуя холода. Так было всегда, и сегодня так было тоже: и Айри снова косился на сосредоточенное, задумчивое лицо, четкую складку меж бровей и взгляд не на пламя — сквозь него. Гай ждал князя и Лайна, все темные ждали их, а Айрис Астор не ждал никого. Только вспоминал бесконечно долгий путь и встреченных на нем людей, причем путь этот в сознании его начинался не в Черном лесу, но в Милом доме, том самом, полузабытом уже почти трактире, где папаша Скальд протянул ему дневник темного принца, где плакала лютня, а седой сгоревший менестрель пил и перебирал струны. Где сам Айри еще не знал о том, что им суждено, где живы были майстер, Арнор, Вальди. Где все были живы. Теперь же — остался лишь он один. Арнор погиб под жертвенным клинком принца, Вальди отдал свою жизнь майстеру, а грудь майстера вспорола его собственная предназначенная жертва, сидящая сейчас у того же костра и негромко напевающая, срезая пальцами языки пламени, что стремительно чернели в ее руках. Маи, темная, холодная, странная. Она почти не говорила с ним, она почти ни с кем не говорила. Только к лорду подходила изредка и мелодично спрашивала про Илая и Алефа. Получала в ответ пожатие плеч, поджимала губы, вздыхала и уходила, пританцовывая, к княжеским воинам, которые заботились о ней и развлекали своими страшными сказками. Ну, Айри считал их страшными, она же заливисто хохотала и повторяла самые удачные моменты. В вампирских легендах рекой лилась кровь, в вампирских легендах умирали и убивали; он дрожал внутренне и прикрывал глаза, а глаза Маи наполняла Тьма, сияющая, удовлетворенная. Девочка улыбалась, вытягивая из дрожащего воздуха черный кинжал, вертела его в руках, вздыхала и отпускала, чтобы засмеяться и повторить все снова получасом, часом позже. Иногда Айри казалось, что она балансирует на грани безумия, иногда, что она перешагнула эту грань, но Маи улыбалась, хмурилась, смеялась — и оставалась собой. Вот такой вот, странной. Наверное, день на третий пути, в первой деревне, у которой они разместились на ночлег, Айри снял амулеты и погрузился в ее чувства: невесомая легкость, подлинное наслаждение, тень скользящего желания, жажды — не то любви, не то крови. Он вздрогнул и нацепил подаренную Алефом вязку обратно, а Маи обернулась, словно почувствовав, что он читал. А может, и правда почувствовала. Она улыбнулась радостно, присела в картинном реверансе и убежала к лорду, схватила его за рукав, прижалась всем телом. Маи не стеснялась. Маи не сомневалась. Маи жила. И эта жизнь, бурлящая в ней, счастливая и бездумная, лишенная страхов и сомнений, порой заставляла Айри отчаянно желать того же: подойти к Гаю, попросить жертвенный кинжал, найти жертву и… На «и» все ломалось. Айрис Астор не любил людей, но по-прежнему не мог представить себе, каково это — отнять чужую жизнь? Не в теории — по-настоящему отнять: погрузить лезвие в чью-то грудь, призвать силу, прожить чужую смерть и улыбнуться. Суметь улыбнуться и суметь жить — после. О, он не мог представить этого. Он не желал представлять. Но, Боги Темные и Светлые, как же соблазняло… До сих пор соблазняло, несмотря ни на что. Он боролся с этим соблазном изо всех сил, пытаясь врачевать по пути: деревенских, темных — пусть серой силой, но хоть как-то. Пытался напомнить себе, кто он есть, удержаться на той грани, что отделяла от безумия его самого. Получалось из рук вон плохо. До первого города. До каменной стены и распахнутых настежь ворот, перед которыми на коленях стояли стража и градоправитель. — Не губи, — прошептал последний, когда они подъехали. — Не губите, повелитель… Лорд лишь бровь вздернул и молча проехал мимо. Айри тоже, изумляясь, правда, вертя головой по сторонам и изумляясь лишь сильнее: ни в одном доме не было распахнутых ставен, ни одна калитка не была приоткрыта или закрыта неплотно. Не играли дети, не торговали в лавках. Город замер, город не дышал и молился, чтобы темные прошли стороной. — Почему? — спросил Айри у Гая, тот не ответил, лишь коня повернул в сторону светлой обители. Там Айри все понял и сам. Этого не было ни в одном селе: в селах и деревнях их встречали неизменно радушно, ну, или хотя бы равнодушно. Это повторялось в каждом городе, каждом проклятом городе. Потому что в каждом городе была обитель Ордена, потому что ни одну обитель Дикая Охота не обошла стороной. Айри смотрел и жаждал потерять зрение, жаждал стереть из своей головы эти образы, это знание. Тела, тела, тела — мертвые тела повсюду. Люди, кони, дворовые псы. Изодранные зверьем и порубленные мечами трупы, растерзанные, распятые, брошенные ровно там, где издохли. Лишь в третьем или четвертом по счету городке он увидел в обители живых — эти живые кинулись коням под копыта, моля о пощаде и уверяя в вечной верности одновременно. Их сила была черной, как ночь. Гай добил обоих своей рукой, и Айри не смог его за это осудить. — Почему? — в очередной раз спросил он на привале, но на сей раз Гай ответил, впервые не зло, а задумчиво глядя в пламя: — Дикая Охота, юный маг. Там случилась Дикая Охота. Потому что я не хотел лишних жертв. — Ты призвал их? — Илэ… — он запнулся, дернул уголком губ в короткой улыбке. — Илай призвал. Я не хотел бесконечной крови… Лорд замолчал, Айри замолчал тоже. Языки огня изгибались и взлетали в причудливом танце, а он вспоминал лес и костер, вспоминал призраков Дикой Охоты, туманных, ужасающих и неизъяснимо прекрасных. Вспоминал серебряную кровь и профиль в пламени. Менестрель. Принц. Убийца. «Великий майстер». Привычно сдавило в груди, сладостью и стыдом, и он заснул, завернувшись в плащ. Тогда он еще не мерз. Тогда они еще не прошли Сиал, не увидели обитель почти нетронутую и, одновременно с тем, пострадавшую сильнее остальных. Сиал замер, как и прочие города. Сиал не дышал, наблюдая, но у ворот обители их ждал архивариус, что поклонился коротко и с достоинством, почти не кривясь от Тьмы, но источая Свет. Поклонился не Гаю — Айри. — Великий майстер, — сказал он почти торжественно, — я счастлив приветствовать вас в Сиале. Айрис Астор знал, что следует отвечать, но взгляд его прикипел к свежим еще телам у стен обители, истерзанным и безнадежно мертвым, к складкам мантии архивариуса, забрызганным кровью. Он лишь кивнул, так и не найдя слов. Впрочем, архивариусу, обители и Сиалу этого хватило, и город ожил, радостно приветствуя тех, кого месяцем ранее проклинали. Айри не понимал их — ни горожан, ни светлых — он и себя не понимал, но продолжал улыбаться и кивать, принимая из рук светлого послушника кубок с церемониальным вином, разжигая белое пламя, пламя Света, в чаше на алтаре. Продолжал улыбаться и кивать. Сиал провожал их слезами и цветами, исцеленные им и темными пытались приложиться к сапогам, бежали за лошадьми и пихали в руки воинам вино и еду, шепотом прося передать их ему, и громогласно славя великого майстера Света. Великого. Майстера. Его. В деревне он напился до беспамятства, и даже раскалывающаяся на утро голова не заставила о том пожалеть. Маи хихикала, Гай косился сочувственно, воины с понимающими улыбками предлагали поправить здоровье и задорно булькали бурдюками, а Айри кривился и отмахивался, запоздало сознавая, что вот это вот отныне и есть его жизнь. Его удел, его выбор. Его ли? Он обдумывал эту мысль на протяжении остатка их пути до следующих стен, выросших на горизонте. Еще не город, уже не село. Айри думал, они поедут ближе, заночуют даже под этих стен защитой, но лорд приказал и лагерь разбили в отдалении. Айри думал, они пошлют вестника, но никто из темных в сторону подобия града даже не глядел. Складывали костры, разжигали пламя, растягивали навесы и стелили плащи подобием постелей. Когда вампиры начали кашеварить, Айри хотел уж спросить, отчего так, но не успел найти ни лорда, ни кого-нибудь иного, кто мог ответить. Ворота не открывали, нет, в этом Айри, поминутно на них оглядывавшийся, готов был клясться. Ворота не открывали, но от них шел человек. Не перебежками, не скрываясь, хотя и глядя то и дело назад, то и дело ускоряясь или замедляясь, будто сам не мог решиться. Удалившись на полет стрелы, человек побежал, рядом басовито хохотнул кто-то из темных, окликнул друзей, что засмеялись тоже. Темные улюлюкали и делали ставки, Гай, в какой-то момент оказавшийся в паре шагов, говорил с одним из воинов князя, на вампирском, но Айри с пятого на десятое понимал. Лорд звал бегущего человека самоубийцей, вампир интересовался следует ли помогать тому своей цели достичь. Улыбались — Айрис Астор посмотрел и проверил — оба. Человек меж тем подбежал совсем близко, зацепился ногой о что-то в траве, замахал руками, пробежал еще несколько шагов и рухнул на колени, едва ли не лицом о землю, но нет, врезался лишь съехавшей на лоб шапкой в собственные ладони, часто-часто дыша. — Не губите, господарь, — провыл он, не разгибаясь. Темные непристойно заржали, лорд поморщился, а сам Айри прикусил губу, не зная даже: жалеть или смеяться. — Не губите, — повторил мужик, презабавно задирая к небу задницу и кланяясь еще глубже, словно то вообще был поклон, а не бесславное падение. — К вам же в путь собирался, да только Пресветлые клич объявили, а коль война, разве до нас вам дело было б? Я и не стал, но хотел, не губите, Богами Светлыми молю! — он поднял голову, шапка свалилась на прижатые к земле ладони, да там и осталась. — И Темными молю! — добавил мужик быстро, вдвое громче. — И Темными! — Встань, — устало проговорил лорд, мужик истово закивал и поднялся, на колени правда, не распрямляясь совсем. Шапку он подхватил, сжал грязными и исцарапанными руками, потянул в стороны, скомкал, сжал снова. — Зачем ты нас искал? — Так говорю же, господарь, к вам собирался, ибо беда к нам пришла, да только Орден воев скликать стал, а раз воев скликают, значится, близится битва, значится до нас ли вам, а там уж и все забегали, шныряют конные тудыть-сюдыть, а мы, знамо, знать не знаем, кто верх-то взял, да, господарь? Да только слухи ходют, но закончилось ли, вои-то не возвернулись? Но слухи-то ходили, да, — мужик сглотнул, вдохнул жадно, растянул шапку, что мешок. — Я уж снова в путь собираться начал, да жинка мне «не ходи» и «не ходи», а я ей «так надо же», а она опять «не ходи», да только беда же, беда! Я собрался, значится, господарь, а жинка мне «ты покуда сиськи мял, темные твои ненаглядные сами до тебя дошли, окаянный», ну и дальше, как обычно, значится, мол, пока собираюся я, уж и урожаи пожгут и скотина вся перемрет, а я ей «молчи, баба», а она за скалку… — лорд закашлялся, мужик замолчал. — Дык, я пошел, в общем, ведь оно как? — Как? — крикнул кто-то из темных в совершеннейшей тишине. — Ну дык, коль вы меня ворон пужать не отправите, жинка, значится, неправа была, дура окаянная, дура и есть! Вы ж не отправите, господари? Богами Светлыми заклинаю, и Темными, тоже, значится, подмогните! Беда у нас, беда, а жинка моя дура! — Ты ее умертвить хочешь, что ли? — вопросил кто-то из княжеских воинов, и прочие темные расхохотались, как один. Айри засмеялся тоже, не сдержался, даже лорд усмехнулся в ладонь, а мужик лишь замотал головой, выпучив глаза и сжав многострадальную шапку в ладонях. — Нет? А что тогда? — Так беда у нас! — пискнул мужик, захрипев в конце. Закашлялся в ту же шапку, в нее же сплюнул, сжал снова, крепче прежнего. — Я ж от мамки еще слыхал, коль беда — иди в черный лес, там завсегда помогут, хучь черный ты, хучь белый, аки плат посмертный. Вот я пошел, ну, собирался я, а там воев… — Скликать начали, — закончил за него лорд Гай. — Случилось-то что? — Дык беда случилась, — отчаянно повторил мужик снова и сотворил знак Света перед лицом. — Богами клянусь, как есть беда! Мы люди-то простые, в Ордена не хаживали, кто ж нас пустит-то в те Ордена, да только беда-то не на пороге даже, тута она уже, вот я и шел, ну собирался я, но вы-то тут уже, и я в общем, вот… — Мужик, соберись, — посоветовал кто-то их темных, не в первом ряду, Айри и не разглядел и по голосу не узнал. Тот совету последовал: поддернул рубаху, потянул пояс и натянул шапку обратно. Как была, с плевком его же внутри. Боги, Боги… — Беда, — повторил он, решив видимо, что краткость — таланту сестра. В чем-то Айри его понимал. — Какая? — в который уж раз спросил лорд. — Дык подмогнете? — В чем? В чем тебе помочь? — почти провыли позади, явно захлебываясь от смеха или ужаса. — Дык люди пропадают же! — Где? — спросил уже сам Айри, и мужик развернулся к нему всем телом, стащил с головы шапку, и невозможно было не смотреть на тот самый, размазанный неровно по залысине плевок. — В лесу, — пробормотал мужик и, не отпуская шапки, вновь осенил себя подобием знамения Света. — Совсем пропадают. — В каком лесу? — терпеливо уточнил Айри. Мужик моргнул. Моргнул снова, осторожно отнял от шапки одну руку и махнул ей перед собой: — Дык, в этом же. — У нас никто не пропал! — крикнули вновь сзади, подвывая. — Так а вы разве люди ж? — с искренним недоумением вопросил мужик, и темные расхохотались пуще прежнего, а Айри как-то даже обидно стало от таких допущений. Темный люд, право, превосходил любую темную силу собственной же дремучестью. — Беда, — обреченно пробормотал мужик, пока все смеялись, себе под нос, — беда… — Проверить бы, лорд, — улыбаясь, выговорил один из воинов меж приступами смеха. Лорд на то лишь махнул рукой, устало кривясь, отступил за чужие спины и скрылся, а вот Айри отступать не стал. Что бы не было в том лесу, упырь ли, волки — разве целитель помешает? Так он думал, и это готов был доказывать, но доказывать не пришлось: ни два княжеских воина, ни темные не спорили с его правом пойти с ними. Плечами только пожали, да вручили меч, просто чтобы было. Мол, коли волк из кустов или иная тварь — крикнуть может и не успеть. С этим не спорил уже сам Айри. Послушно пристегнул к поясу ножны, сделал пару шагов на пробу и пошел следом за всеми, придерживая оные ножны еще и рукой для верности. Мешало, говоря откровенно, но причины понимал даже он. Если в самом деле твари или разбойники, разве будет у настоящих воинов — коих шло и без того не много — время думать о его судьбе? Едва ли. Лорд Гай, ожидаемо, остался в лагере, как и большая часть темных, в сие лесное приключение отправились единицы, троица вампиров и Маи, которую эти вампиры и сопровождали. Ну, может и нет, но выглядело, будто сопровождали, а она смеялась и пританцовывала бесстыдно задевая каждый куст, когда прочие пытались не шуметь и даже ступать шаг в шаг. Айри думал шикнуть, а потом огляделся, узрел городскую стену — и передумал. Зверье тут, коль осталось, и без того должно было быть привычно к шуму, а если люди — так разве смогут люди их не заметить? Чтобы подкрадываться, надобно знать, что подкрадываешься, знать к кому, знать с какой стороны. Об этом рассказывал Давор в лесу, об этом говорил и один из княжеских воинов у костра однажды, и Айри запомнил. Вот и пригодилось. В двух сплетенных и воистину исполинских деревьях, окруженных схожими, но поменьше, не было ничего странного, и Айри, наверное, не обратил бы на них ни малейшего внимания, если бы Маи не остановилась, а висок не кольнуло болью. Вернее, он бы и боль мужественно проигнорировал, если бы Маи не остановилась. Но она встала вдруг, как вкопанная, казалось, даже не дыша, а воин слева от нее резко поднял кулак, и все замерли, Айри замер тоже, по сторонам, правда, не смотрел. Только тер висок и думал, совпадение ли? Выходило, нет. — Чуешь? — спросила Маи шепотом, ни на кого не глядя. — Чернее черного, но не свято никому. Сильнее сильного — и никому не нужно. А они не знают, смешные. — Они? — откликнулся тот же воин, что поднимал кулак. — Они режут-режут-режут, — напела темная безумица и обернулась вокруг себя, будто в танце. — Режут и тянут, копят и копят, столько набрали, а все зря… — вдалеке прокричала какая-то птица, Маи засмеялась, подпрыгнула, хлопнула в ладоши. — Пойдем, пойдем, пойдем! — закричала она и вдруг рванулась вперед, никого не ожидая, и даже тот самый воин не успел ее схватить. Айри побежал следом едва ли не первее всех, но все равно не мог догнать. Узкая спина, укрытая темной тканью и спутанной копной волос, то и дело мелькала где-то впереди, в просветах меж деревьями, не приближаясь, но и не удаляясь, будто темная знала какую-то неведомую прочим темным силу, будто сам лес сопровождал ее, вел. Айри потерял направление на пятом, наверное, развороте, просто выискивал взглядом ту самую спину и рвался туда, где ее видел, а потом снова, снова, снова. Подумалось даже, что это вовсе не Маи, что бежит он за лесным духом, что вот так вот тут люди и пропадали, но именно в этот момент она остановилась, засмеялась громче прежнего, и Айри пошел, не побежал, к ней, не позволяя себе сомневаться. Может, лучше бы остановился тоже. Может, лучше бы не видел и не смотрел. Лежащая за частым рядом деревьев и кустов поляна оказалась не поляной вовсе, но отвратительным капищем из времен, когда люди — Айри читал — молились не Богам, но духам, трижды более жестоким. Алтарь по центру черен был от крови, и Айри мог поклясться собственной силой, что кровь та обагряла его не в древности — сейчас. «Они режут, режут, режут», — прозвенело вдруг в ушах, будто в реальности, но Маи молчала, не смеялась даже больше, просто смотрела, за их спинами собирались прочие темные, кто-то споткнулся и едва не упал на самого Айри, и хотя парня поймали раньше, это помогло решиться. Подтолкнуло будто в спину, а оттого Айрис Астор, не думая и не сомневаясь, сделал шаг вперед и ступил на черную, подобно алтарю, землю. Десятки и сотни отнятых жизней — и он чувствовал каждую. Годы и годы боли — и вся эта боль обрушилась на него вмиг. Он пошатнулся, не мог не пошатнуться, едва не упал, но нечто — некто — словно поддержал обжигающе холодным прикосновением, словно обнял и прикрыл глаза не ладонью, но вуалью, сквозь которую Айри видел поляну — и их всех. Каждую из жертв. Каждую из смертей. Каждую крупицу отвратительной черной — о, как права была Маи! — силы, коей здесь полнилось все, коей были пропитаны даже деревья, даже земля. Живых на поляне не было. Коли они б обнаружились, пополнилась бы армия темных еще одним бывшесветлым безумцем, ибо не смог бы Айрис Астор сдержать свое желание покарать сотворивших сие, но живых не было, был лишь камень, холодный и безразличный алтарь. К нему Айри и пошел, а за спиной живо спорили Маи и один из воинов, но он даже не разбирал слова. Не желал ни слушать, ни слышать. Возможно, та же сила, что удержала его от падения, подсказывала ему, а может, сие был некий инстинкт, порожденный его собственной силой, но Айри шел прямо к алтарю, шел, твердо зная, что должен делать, даже не зная, откуда он это узнал. Айри опустился перед алтарем на колени, не слыша более ничьих голосов. Айри возложил на алтарь ладони, слыша лишь едва различимый смех женщины, что совершенно точно не была Маи. Он выпустил силу сквозь эти ладони, вогнал ее в камень, как мог бы вогнать меч, стремясь достать до несуществующего каменного сердца, и из-под ладоней вдруг потекла кровь, так много крови, и ни капли ее не принадлежало самому Айри, так много крови, что она никак не останавливалась, как не останавливался и поток силы, что истекал из его рук, как продолжало светить солнце и шелестеть листва. Как продолжала смеяться неведомая женщина, пока ее смех не стих, кровь не ушла в землю, а камень — теперь серый — не рассыпался в пыль прямо под его руками. Смех Маи заставил вздрогнуть. Айри моргнул, пошатнулся, поднимаясь, будто стоял на коленях не минуты, но часы, обернулся и моргнул снова, ибо все темные смотрели на него и не с ужасом, не с неодобрением — с восторгом. Маи смеялась, хлопая в ладоши, тот из воинов князя, что стоял рядом с ней, чье лицо Айри видел, улыбался. Улыбался, а когда заметил, что Айри смотрит, даже кивнул и слегка склонил голову. — Она любит тебя, как она тебя любит! — прокричала Маи в небеса. Айри моргнул в третий раз и огляделся, но теперь не увидел ни силы, ни смертей, не почувствовал ни боли, ни жути. Будто не было капища, будто все примерещилось, но нет — и тому самым явным знаком был Свет, коим теперь здесь исходило все. Даже деревья. Боги знали, Айрис Астор никогда не полагал себя способным на такое, обладающим, да даже достойным такой силы. Боги знали, коль так, он не собирался и от нее отказываться. Но, говоря откровенно, именно перед этим уже несуществующим алтарем Айри впервые воистину поверил, что, возможно, сможет не только лишь называться великим майстером Ордена Света Первозданного. Возможно, он сможет им — быть. *** Если не лгать другим и себе самому, то следовало признать: Гая давно уже не волновали ни секреты мирозданья, ни война Тьмы со Светом (или Света с Тьмой, именно так, непременно с заглавных буквиц и с трагическим придыханием, что бесподобно выходило у более юных). Строить планы на годы грядущие он бросил, наверное, еще до того, как все переменилось в корне, славы не жаждал и вовсе никогда. Но — это он признавал — бывало, желал перемен, некой цели, некоего смысла. Потом ушло и оно, хотелось уже лишь покоя, но именно с ним наблюдались сложности. Возможно, Сирин был более чем прав, говоря, что люди всегда желают недостижимого. Гай помнил — на удивление хорошо — времена, когда жаждал лишь досыта наесться, помнил и иные, когда его мыслями всецело владели воинское и магическое искусство попеременно. Сии мечтания, как думалось теперь, в отличие от нынешних были исполнимы. Покой — нет. Покой к нему никак не приходил, видно, не желал его в ответ. Был бы здесь Алеф, хохотал бы с того, в какой меланхолической ярости Гай пребывал, хотя и казалось сие сочетание слов несочетаемым совершенно. Однако, оба этих чувства сливались воедино где-то внутри и порождали нечто напоминающее беспросветное отчаяние и жажду покоя еще большую. Покоя, который ему не суждено достичь. Думалось раньше, все худшее уже позади. Что могла показать ему Мирэ из того, что он не видел, чего не переживал? Оказалось — нет. Оказалось, дурные мальчишки умеют не только лишь сгорать ярчайшей звездой, но и возвращаться обратно, оказалось, проигранную партию можно переиграть вновь и переломить по-другому. Полвека назад Гай радовался бы, полвека назад пил бы со всеми, кричал и смеялся, а теперь мог лишь смотреть в тлеющее на углях пламя каждый привал и ощущать себя безнадежно, бесконечно старым. Старым и глупым. Срезанное пламя не обжигало пальцы, перекатывалось по ним прохладой и Тьмой, прирученное, но — это лезло в голову всякий раз — Илай не был прирученным пламенем, Илай никому не принадлежал вовсе, и если Гай не понял сам, кто этот странный менестрель, кто должен был вложить ответ в его голову? Алеф? Мирэ? Глупости. Илай вернулся. Следовало радоваться, не рыдать. Гай и не рыдал, он просто не мог избыть самое неподходящее для воина и мужчины чувство — страх. Полвека. Полвека Илай оставался лишь воспоминанием, несущим сладкую боль, воспоминанием, которое Гай не в силах был ни воплотить, ни отпустить. Помнить его было больно, думать, что однажды он забудет — еще больнее. Полвека он жил с этим, и вот, когда думал, что смирился и отпустил, когда существование на грани смерти сменилось жизнью, Илай вернулся. Вернулся именно в том, в ком, как думал Гай, он обрел свободу и ту самую новую жизнь. Вернулся — и это ранило сильнее всего — чтобы умереть вновь. Это пугало до дрожи, это злило до ужаса, и, рожденные из любви, эти ярость и страх оказывались сильнее втрое, не утихали, сводили с ума. Гай желал покоя, но его покой растворился в ночи в серебряной короне и верховым. Его покой убивал тех, кого почитал своими врагами, потому что покоем не был. Проклятием — может быть. Гай не знал, что сказать ему, когда он вернется. Гай не знал даже, стоит ли говорить. «Как ты мог сделать это снова?» — а как мог не сделать? Сколько раз за эти годы Гай сам готов был отдать свою жизнь за этих людей? Сколько раз мечтал отдать ее за Илая, за Сирина, за всех прочих? «Почему ты не сказал?» — словно он не знал, почему. «Зачем я тебе — такой?» — звучало в голове, сорвано и хрипло. Как будто Гаю было до этого дело, как будто шрамы, седые волосы и отсутствие силы меняли суть. Полюбить его дважды, не зная, что это он — разве сие не судьба? Потерять его дважды… об этом Гай не желал и думать, но мысли не спрашивали позволения, кровь в Обителях напоминала о неизбежном, а Охота не возвращалась, не возвращался Илай. Сможет ли он перестать ждать снова — теперь? Зная, что все возможно. Зная, что даже сотню лет спустя Илай может появиться вдруг и посмотреть ему в глаза, не постарев ни на день. Нет. Нет. Гай не желал думать об этом, но как он мог не думать, когда Илай исчез (и опять вместе с Алефом), будто он проклят был бесконечно их терять. Но тогда, давно, он мог проклинать Стаса и Орден, а теперь — лишь себя. Он хотел покоя. Он не хотел бесконечной войны и думал — наивный! — что сможет убедить их уйти, а сам не смог даже высказать свои мысли, потому что ярость рвалась на волю, потому что Гай жаждал убить его и сжать в объятиях одновременно, и никак не мог решиться ни на то, ни на другое. Вернутся ли они — вот вопрос, на который он искал ответ вплоть до стен Риарда, до высоких, неприступных даже на вид стен, что выросли на горизонте, знаменуя, что и сей вопрос и бесконечное желание покоя останутся, покуда, безответны. Ворота, впрочем, им навстречу никто не распахивал, и это обнадеживало. Если Илай сюда еще не добрался, быть может… Гай тогда встряхнул головой, пригляделся к забитым наглухо бойницам и приказал разбивать лагерь, как есть. Ни стрелки ни маги не добили бы до них с этих стен, вылазок он не опасался, а если выйдут армией — что ж. Он не ошибся, стрелки и маги не добили, хоть и пытались, но нападений иных не случилось вовсе, ни на первый день, ни на второй, а к третьему — Гай ощущал себя покинутой женой и идиотом одновременно. Защитники Риарда смотрели со стен, темные же еще не бунтовали, но были к тому близки. Гай слышал недовольные шепотки, перерастающие в постоянный гул, слышал ропот и призывы. Они еще прислушивались, не к словам даже, к его настроению, их еще можно было остановить, и он останавливал, отшучивался даже на вопросы «где принц», но отшучивался все более и более зло. Раздражало. Не потому даже, что он был с ними полвека, а они жаждали вернувшегося принца. Потому что Гай сам его хотел, но принца не было, а Риард был, и столица лежала перед ними, что на блюде, на кое дозволялось лишь смотреть. Если бы Илай не вернулся, если бы решал он, пошли бы они к Риарду? Может быть. Тьма не помогала смириться и ждать тоже, вилась вокруг туманным маревом, подстегивала и звала, рвалась наружу, а Гай не отпускал, но сдерживать ее — как и темных — становилось все сложнее. Думалось иногда бросить их всех и пойти одному. Залить Риард Тьмой, как Илай залил то поле, разрушить главную Обитель подчистую, снести императору голову и раздавить корону, как перезрелый плод. Казалось, Тьма хочет того же, а может, именно Тьма этого и хотела. Пальцы сжимались в кулак сами собой, Гай глядел на него и разжимал их силой. Он не пустое приложение к этой силе, он ей господин. Так ведь? Тьма не отвечала. Гай прислушивался к ней, но она молчала и звала, толкала в спину, едва он отвлекался, и послушно отступала, когда требовал послушания. Гай смотрел на Риард — и видел город, полотна уходящих в небо стен, верхушки зданий за ними, едва различимые фигурки людей на этих стен краях. Гай смотрел на Риард — и видел пепел. Равнину черного-черного пепла, дрожащее марево теней, напоминающее узорчатый плат работы лучших кружевниц. Сирин с Илаем рассказывали тогда про прядильщицу-ткачиху, но сие видение не имело ничего общего с судьбой и ее воплощениями. Это было то, чего он желал. Убить их всех и наконец-то все это закончить. Покой. Покой. Темные — как и сам Гай — покоя не знали, но ждали, послушные, как и Тьма, его воле. Возможно, они тоже видели тени в тенях стен, в пляшущем на дровах пламени, возможно, и им мерещились отблески серебра. Юный Айри вздрагивал, кутаясь в свой плащ, вскидывал голову, всматриваясь в темноту, и Гай украдкой всматривался тоже, но та неизменно оказывалась пуста и безразлична к их надеждам. — Гай, можно мне с ними? — вдруг спросила притихшая было Маи, разглядывая невозможно круглую и огромную луну. Брови сами сошлись в недоумении, он открыл уже рот, чтобы переспросить, но тени вдруг стали глубже, пламя темнее, а мгновение — растянулось в вечность. Совсем как тогда. В лесу. Тени росли, наполнялись первозданной Тьмой, лагерь и поле затягивало мраком, словно дымкой. Пламя костра теряло краски, выцветало серым туманом, окрашивалось мазками той же Тьмы. Где-то вдалеке, приближаясь неотвратимо и стремительно, зазвучал рог, и Гай встал, глядя на следующих за рогом, укрытых тенями призраков туманной смерти. Луна, которую разглядывала Маи до того, исчезла в черном мареве последней, подернулась напоследок кровавым багрянцем — и исчезла, уступая место пылающим серебром глазам охотничьей своры. Земля содрогалась под копытами приближающихся всадников, выли псы, становился гуще и тяжелее воздух. Гай видел Охоту не впервые, не во второй раз даже, но холодом пробрало до нутра. Не страхом, не смертной жутью — лишь холодом, зовущим, подобно Тьме. Охота не угрожала, не им. О людях за неприступными стенами Гай не думал. Гончие замерли вокруг них, не шевелясь и не рыча, вторым полукругом встали всадники. Нервно рыли копытами землю призрачные жеребцы, вдали еще пел рог, но звук замер, оборвался — и земля дрогнула снова, когда пара коней шагнула вперед, а псы расступились, пропуская их. Они были укутаны туманом, как и все прочие, дымка скрадывала черты, но как Гай мог не узнать их, зная, что они там были? Он шагнул навстречу, Алеф соскочил с коня в тот же миг, стряхивая с себя призрачное марево точно плащ. Засмеялся, как смеялся всегда, кивнул и стиснул в объятьях подбежавшую Маи, возможно, сделал что-то еще, да только Гай уже не смотрел. На него, на него не смотрел, прикипев взглядом ко второму всаднику, что так и остался в седле. Невозможно ярким серебром сияла корона, тем же серебром — холодным и нездешним — горели глаза. Невозможно, болезненно ярко. — Илай, — позвал Алеф, но всадник остался недвижим, даже головой в его сторону не повел. Почудилось или нет — высоко и нежно рассмеялась женщина, переливчато и музыкально, но крик рога поглотил все звуки, а после стих и сам, оставляя тишину. Всадник — Илай — будто услышал тоже, едва наклонил голову, глядя на юного целителя, моргнул, на миг скрывая серебро за веками, но отвел взгляд сразу после. Больше он ни на кого не смотрел, лишь сжал поводья одной рукой, поднял другую, облитую черной кожей, будто Тьмой, и загонщик за его спиной поднес к губам рог. — Лайн! — крикнул мальчишка. Голос рога в этот раз оглушил, ударил почти поддых, заставил пошатнуться его и мир, но в дрогнувших тенях, в клочьях тумана и Тьмы, Гай на миг увидел черные пряди и темные глаза, скривившиеся в улыбке губы и насмешливо вскинутую бровь. Не мертвого мага, но живого принца. Не призрака, не человека, не менестреля, но и не Короля. Рог отзвучал, Илай посмотрел на Айри снова. — Лайн — тот, кого никогда не было, мальчик, — проговорил он хрипло и кривясь, точно каждое слово причиняло ему невыносимую боль. Выдохнул, медленно, и с этим выдохом по земле побежала серебристая дорожка инея. — Чего желаешь ты, ее избранник? Маи засмеялась звонко, что-то зашептала, Илай — или Король — взмахнул рукой, и шепот прервался влажным кашлем. — Чего ты хочешь? — повторил он. — Возвращайся, — неуверенно пробормотал Айри, Гай лишь сглотнул, не смея надеяться, но Илай вновь отвернулся, равнодушно и безучастно. — Не она говорит твоим голосом, мальчик, — произнес он, разворачивая коня, а загонщик поднес рожок к губам в очередной (и думалось, последний) раз. Псы уже пятились, не отводя взгляда от них всех, Охота уходила, растворяясь в тенях и Тьме, а последним — медленно, шагом, будто нехотя — ехал Король. — Лайни! Они обернулись одновременно, Алеф и коронованный всадник, обернулись на отзвучавшее, а Гай сперва даже не понял, что вырвалось оно именно из его рта. Алеф, брат, смотрел изумленно, всадник же — сердце пропустило удар — соскочил с коня, на ходу вытягивая из воздуха клинок воплощенной Тьмы. Тени окружали его, туман и тени, играл на шипах серебряной короны несуществующий свет, горели холодно и безумно глаза, а Гай не мог заставить себя сдвинуться с места, потому что сей смертью в чудовищном и прекрасном обличии был все еще Илай. Потому что покой — даже посмертный, подумал он и положил ладонь на запястье Алефа, потянувшегося к мечу — оставался покоем. Потому что полвека — это слишком долго. — Что ты сказал, смертный? — прошипел Король, и Гай улыбнулся, поднимая голову выше, бесстрашно заглядывая в сияющие серебром глаза. Больше Король не говорил ничего, лишь выдохнул рвано, будто растворяясь в тенях, чтобы соткаться из них же мигом позже, оказываясь совсем рядом, почти вплотную, и прижимая лезвие прямо к его, Гая, горлу. Плашмя. — Дурной мальчишка, — хрипло прошептал Гай, сглатывая, а Илай, уже точно Илай, рассмеялся, сдернул с себя шипастую корону и швырнул ее прямо в руки одного из всадников, безошибочно попадая, конечно. — Sshal’lin, — устало произнес он. Охота исчезла, будто стерли, зато прочее: пляска пламени в костерке поодаль, сияние настоящей луны и звездный свет — вернулись враз. Вместе с ними вернулись звуки: темные кричали, шептали, говорили, Маи кашляла, утирая с подбородка потеки крови, Алеф хохотал, а Гай, ну… Гай посмотрел на это, вздохнул и потянул к себе медленно моргающего Илая, с одежды которого еще стекали клочья тумана. Миг — и тот обнял в ответ, Гаю даже послышался треск ткани, но, Боги, он даже не мог сказать, кто из них, что и на ком порвал. Право, поиски новой рубахи беспокоили его в последнюю очередь. Исходящие от Илая холод и Тьма — много больше, как и ускользнувший в очередной раз вместе с Охотой призрак вожделенного покоя, но у Гая не получалось о том жалеть. Его принц, дурной мальчишка, знать не знал, что такое покой, но если это — цена, что следует заплатить, Гай готов был платить вдвое. Быть может, уже заплатил, ибо Охота ушла, Илай вернулся, а значит, все хорошо. Будет хорошо. Во всяком случае, именно в этом Гай силился себя убедить, глядя в его сияющие серебром глаза. *** Тени и кровь, кровь и тени. Приторно-сладкий вкус чужих жизней, чужого страха. Последние вздохи — порывами ледяного ветра, мурашками по коже, тяжестью внизу живота. Металл на языке, щекочущее счастье в горле. Илай выдохнул, долго и медленно, открыл глаза. Рассветное небо оказалось серым и туманным. Туманным. Тонконогий конь, быстрее, чем ветер. Тени и кровь, кровь и тени. Рог, многоголосый лай, клекот. Сколько веков пройдет, прежде чем он забудет? Забудет ли? Он хотел встать, но на плечо легла ладонь Гая, и пришлось остаться. Сидеть, обхватив руками колени, рассматривать утренний туман и учиться дышать, жить, не думать об Охоте, не звать их обратно, не желать обратно самому, отчаянно и безумно. Сгоревший маг удержался на этой грани. Возродившийся принц покатился с нее кубарем, вниз под гору, никакая сила не помогла, никакая мощь. Король Охоты. Боги, как в голову пришла ему эта мысль? Как решился он вести немертвых и неживых, быть не среди них — одним из? Сердце частило, захлебывалось, останавливалось и бежало снова. Сердце хотело лед и ветер в лицо, бесконечный гон и ужас честной добычи. Илай хотел еще раз услышать: «Лайни». Настолько хотел, что снял корону и отправил Охоту прочь. Сны и память, правда, остались, не ушли за призраками вслед. И там — в этой памяти и снах — причудливо переплетались тени и кровь, укрытые безграничным, всепоглощающим, животным наслаждением. Сила и мощь. Он вел охоту. Он был рукой Мирэ, ее карой, ее посланцем. Он был почти как сама Мирэ. Почти богом. «Почти», — мысленно шепнул себе Илай, а нечто иное выдохнуло: «Был». Вздох, жалобный и прерывистый, вырвался сам собой, Илай заткнул рот ладонью, чувствуя, как вздрагивают плечи, как пробирает все тело волнами холода и опаляющего жара, отголосками той бесконечной погони, отчаянных боев. Капля крови и слово. Одна капля и одно слово. Мирэ, мать, пощади… — Илэ, — на плечи лег плащ, но затрясло лишь сильнее, грудь сковывало и отпускало на каждом вдохе, каждом выдохе, словно этот воздух больше был не для него, словно мир этот был уже не для него. — Илэ, посмотри на меня. — Гай… — прохрипел он в ответ и схватился за горло, бессильно царапая кожу. Гай встал, исчез, будто растворился в тумане, тенях и крови. Видят Боги, Илай не знал, что из этого реальность, а что иллюзия, мир расплывался в темном мареве, искажался, кружился. Гай вернулся — теней стало меньше, они словно замерли, ожидая, когда он вновь останется один. Гай протянул флягу, он принял с благодарным кивком, от которого горло свело снова, отпил, проглотил, не чувствуя вкуса. — Что с тобой? — Плата… — он захрипел, откашлялся, отпил еще. В этот раз горло обожгло, а по телу прокатилась теплая волна. — Охота и ее тропы не вполне предназначены для живых. — Алефу вроде нормально. — Он был гостем, — Илай пожал плечами, прикрыл глаза, которые начинало резать от света. — Я их вел, — он выдохнул, застонал, прижал ко лбу пальцы и запрокинул голову, допивая все до последней капли. — Боги, закопай меня здесь. Гай только усмехнулся — или показалось — и потянул наверх, а он едва смог встать: колени подгибались, и каждое движение отдавалось болью во всем теле. Видят Боги, Илай никогда еще не чувствовал себя настолько больным. Он застонал снова, но, опираясь на плечо Гая, все же выпрямился, пошатываясь и прикрывая рукой глаза. — Дай просто сдохнуть, а? Гай усмехнулся снова, в этот раз точно усмехнулся, потянул за собой, и Илай послушно поковылял следом, цепляясь за его руку. Вокруг шумел просыпающийся лагерь, он слышал восклицания, обрывки фраз, звуки льющейся воды, чувствовал всплески сил. Пытался подглядеть, но свет резанул по глазам невыносимо сильно, так что Илай зажмурился еще крепче и вернул руку на место. Шли долго. Едва ли далеко, но идти-то почти не получалось, ползти разве что с остановками и стонами, а потому долго, но к моменту, когда Гай остановился и поймал его, чудом не свалившегося, Илая, в общем-то, уже почти не трясло. Он рискнул даже осторожно приоткрыть глаза — и вокруг царил блаженный полумрак, а над головой переплетались красно-желтые полуоблетевшие кроны, листвы на которых осталось ровно чтобы сдержать неяркое, почти зимнее уже солнце. Он благодарно улыбнулся, нетвердо отступил и прислонился к ближайшему дереву, с наслаждением вдыхая запахи леса и недавно прошедшего дождя. Здесь и впрямь было легче. — Лучше? — улыбка Гая буквально слышалась, и он улыбнулся тоже, снова. — Лучше. Благодарю. В столице мы не были. — Я догадался, — Гай поймал его недоуменный взгляд, усмехнулся криво. — Ворота закрыты, стражу не трясет. — О. Настолько? — Ну, Дикая Охота внушает, — он смешливо вздернул бровь, и Илай непроизвольно улыбнулся в ответ. — Я, признаться, удивлялся, что нам не предлагали вина и девиц. — Затребовал бы, — слабость накатила волной, он сполз по широкому стволу, продолжая, впрочем, улыбаться. — Привели б девок на выбор. Или юношей, ты темный, тебе можно. Он надеялся, улыбка смягчила суть, но Гай все равно нахмурился. Кричать, правда, не стал, подошел и опустился на землю рядом, поймал руку и сжал, хотя Илай и не пытался ее отнять, глядя пристально и задумчиво. — Почему, Илэ? Можно было продолжить шутку, можно — не понять вопрос, но Илай не стал. Слишком устал, наверное. Слишком видел в тенях иные тени, кровь, туман и слышал призрачный стук копыт в каждом звуке. — Когда был Лайном, думал, что тебе вместо Илая. Когда стал собой… — он усмехнулся, отводя взгляд. — Когда стал собой, понял, что лучше бы остался Лайном, не мой лорд. Пальцы коснулись щеки, скользнули к подбородку нежно и невесомо, а Илай отчего-то смаргивал тяжелую влагу, все пытаясь убедить себя, что это — от света. И впрямь, почему? Зачем он вернулся, ведь это невыносимо? Видят Боги, заразился от Ларрэ еще. Неизлечимый диагноз — любить людей. Полуэльда, правда, любил всех скопом, а он вот переборчивый попался. «Лайни». — Если я верно помню, — губы почти коснулись уха, Илай едва сдержал дрожь, ощущая жар чужого дыхания и каждое слово, отдающееся новой волной этой сдержанной дрожи, — если я запомнил правильно, Илэ, ты сам говорил мне, что «лайни» — это не имя. Он сглотнул. Сердце сбилось, зачастило, замерло, но Тьма была совсем, совсем ни при чем. — Это не имя, — вышло хрипло, сорвано и жалко. — Тогда отчего ты жалеешь, что не остался менестрелем? Пальцы соскользнули на шею, и прикосновения обжигали, как дыхание, заставляли дрожать, как слова, и в этой дрожи не было ни боли, ни крови, ни теней. Холода не было тоже. Илай облизал губы и медленно повернул голову, почти прижимаясь лбом ко лбу. — Право, не знаю, что ответить, мой лорд, — прошептал он, глядя в темные глаза, и снова облизал губы, почти касаясь языком — его. — Возможно, быть принцем немного одиноко… Тьма обиженно встрепенулась, Илай отшвырнул ее подальше, походя и не задумываясь, потому что все мысли растворились в случившемся как будто случайно соприкосновении губ, потому что единственное, что он мог — пить дыхание Гая, как воду, и хвататься за его рубаху. Шершавый ствол уже не казался надежной опорой, Илай плыл в бездонном озере Тьмы, опускался на самое дно, принимая чужие прикосновения, касаясь в ответ и слыша повторяющееся эхом «лайни». Воздуха не хватало, он забывал дышать, а сила обдавала холодом и жаром, изнутри и снаружи. Илай скользил губами по его губам, впивался в шею, что вампир из фривольных книжек, путался пальцами в волосах и не мог остановиться, ни на мгновение. Почти не верилось, что это по-настоящему, но Гай целовал в ответ и — верилось. Лайни. Не Лайн. Не менестрель, не темный принц — он. Лайни. В голове мутилось, перед глазами плыло. Илай не смог нащупать застежек и просто сжег к темным Богам всю их одежду темным же пламенем, что даже не погасло после, осталось гореть, а Гай лишь засмеялся и впился в губы жадным поцелуем, толкнулся языком в рот, вырывая отчаянный стон и дрожь пробравшую до нутра. На нем стало еще больше шрамов, это Илай заметил даже таким, заметил и возжелал на миг воскресить их всех, павших от руки Гая на том поле, воскресить всех, кто посмел пролить хоть каплю его крови, и убить своей рукой, чтобы сложить их тела, их головы к его ногам. Воскресить каждого, кто причинял ему боль. Убить каждого, кто причинял ему боль. — Будет больно, лайни, — хрипло прошептал Гай, вторя его мыслям и толкая на землю, по земле так, что корни рассадили спину до крови, а пожухлая листва и сухие ветки безжалостно впились везде и сразу. Илай счастливо рассмеялся и дернул его к себе, прокусил губу, ощущая вкус крови и делясь этим вкусом, чтобы свести их обоих с ума окончательно. Он стонал, жарко и отчаянно, а Гай сжимал пальцами его запястья, больно, но Илай все равно выворачивал руку, причиняя себе недостающую боль сам. Этого касания, единственного, потому что Гай пока лишь смотрел, было так невозможно мало и так безумно много одновременно. Темное пламя бушевало вокруг, а сила струилась меж ними, подавляла и текла сквозь. Он слышал удовлетворенный смех Тьмы, сходил с ума и разглядывал темные от крови губы, желая прикоснуться к ним, смять — и чтоб они смяли его. Он хотел боли, хотел ласк, хотел всего и сразу. Сладко и больно, нежно и грубо. Илай хотел его. Сейчас. На себе. Пальцы впились в бедра едва ли не до синяков, так больно и так невозможно хорошо, по нёбу растекалась металлическая сладость, по телу истома, а по земле — Тьма. Плотная, густая, осязаемая. Гай уже не прикусывал, он кусал, сильно и почти до крови, но это лишь оборачивалось большим жаром, погружало сознание в Тьму, жаркую и безумную, ничуть не схожую с туманом Охоты, и Илай выгибался и кричал, а потом стонал и хрипел, пока Гай зализывал следы укусов, терзал собственные губы, шумно дыша и впиваясь пальцами в его плечи, оставляя темно-красные следы. Хотелось… Клинок ткнулся в ладонь сам, Илай лишь сомкнул пальцы на рукояти, хрипло смеясь, облизываясь, и поднес его, жертвенный, к собственной груди. Первая линия далась сложнее всего: кожа расходилась медленно, набухая багровыми каплями. Запах крови стал сильнее, невыносимо терпкий, восхитительно сладкий, а глаза Гая истекали Тьмой, и Илай смотрел в них, почти не чувствуя боли. Смотрел — и вел новые и новые черты, пока тот не выбил кинжал из рук, не прошелся пальцами по свежим порезам, безжалостно надавливая. Илай застонал, прогнулся, сильнее раздвинул бедра, прижимаясь так близко, как мог, и совершенно теряясь в ощущениях: боль и наслаждение переплетались, танцевали, сводили с ума. Гай собирал красные дорожки языком, а он стонал и вжимал его лицо в себя, содрогаясь и отчаянно желая больше, ближе, сильнее. Тьма, озеро Тьмы, океан Тьмы. Сила переполняла и выплескивалась, захватывала и подчиняла. Он мог только кричать или стонать, низко и отчаянно, ощущая Гая в себе — каждый толчок и каждое движение — ощущая его язык на своей коже, пальцы, углубляющие порезы и запах, густой и металлический запах их любви. Их Тьмы. Илай сорвал голос от криков, полосуя ногтями спину Гая, грудь Гая так, чтобы кровь смешалась, чтобы перемешалась сила. Илай едва хрипел, судорожно хватая воздух ртом, и дрожал, цепляясь пальцами за землю, когда его перевернули на живот. Резкие, размашистые движения, ветки, расцарапывающие поджившие порезы, жесткие руки, не позволяющие ускользнуть, надежно удерживающие на месте. Тьма. Прихваченное зубами основание шеи вернуло ему способность кричать — и он закричал, хрипло и сорвано, закричал, подаваясь навстречу чужому теплу, закричал, чувствуя, как по телу проходится волна острого, невозможного наслаждения, выплескиваясь семенем и силой, потоками безумной силы, почти ураганом. Дыхание восстанавливалось медленно. Он, право, не понимал, как Гай умудрился удержаться на руках, а не упасть прямо на него, но откатился чуть в сторону, позволяя тому без сил рухнуть рядом и хрипло рассмеялся. — Лайни, ты безумен. Илай рассмеялся громче, еще окутывающая их Тьма прошлась по телам волной темного пламени в последний раз и исчезла, обратившись доспехом. Ну, голыми в лагерь не пойдут — и то хлеб. Он потянулся, обхватывая лицо Гая ладонями, впился в губы медленным, неторопливым поцелуем. Металлический привкус крови растекался по телу жаром, волнами ленивой истомы. — Никогда не скрывал, мой лорд, — Илай улыбнулся и сел. — У нас по плану штурм столицы? — Ты ходить-то сможешь, герой? — Гай хохотнул вставая, протянул руку, за которую Илай схватился не раздумывая. — Обижаешь, — он рывком поднялся и потянулся, прогибаясь. — Я еще и верхом смогу, брат, поспорим? — Илэ!.. Гай махнул рукой и обнял за плечи, смеясь, потащил обратно, к лагерю, а Илай не спорил и даже не острил, послушно шел, удовлетворенно отмечая, что свет перестал резать глаза, а тени и туман больше не кружились вокруг в безумном танце. При нем оставалась лишь Тьма, тяжелая и холодная бездна, что всегда позади, впереди, внутри. Тьма, которой он был. Тьма, которая была им.