Знахарь

      Маринетт угрюмо шагала по коридору в направлении своего класса. Остался последний урок на сегодня и вести его будет мадам Бюстье. За прошедшие полторы недели отношения молодой героини и ее возлюбленного, которому она в беспамятстве призналась в своих чувствах, не сдвинулись ни на йоту. Точнее сказать, ни на йоту в положительную сторону. Скорее обратно. По крайней мере, ей казалось именно так. Эдриан не оставлял своих попыток поговорить с ней, своим упорством напоминая Кота, но даже несмотря на то, что в этот раз приставучий кавалер и был тем самым, которого она любила, стоило ей взглянуть в его глаза, как чувство стыда поглощало ее разум практически полностью. Ей было стыдно, словно, если она ответит ему взаимностью и примет эту ситуацию, то предаст какую-то часть себя, что все это время стремилась к такому шагу самостоятельно. Но как же ей хотелось это сделать. Как раньше, так и сейчас. Правда, тогда ее не разрывали противоречивые чувства. Но что же делать теперь, когда для него этот шаг с ее признанием уже был пройден, а она его так и не прошла осознанно? Что же, теперь ей только и остается отшивать его, словно Кота Нуара, убегая и прячась, а затем дома не отрываться от пропитанной слезами подушки?       Проходя мимо одного из закутков, что вел в сторону учительской, она вдруг услышала знакомый голос. Резко остановившись, ученица притаилась за углом, прислушиваясь, сделав при этом вид, будто просто стоит в ожидании, тревожно обнимая свой портфель.       — …со мной все в порядке, Светлана, — прозвучал немного холодный, но скорее нейтральный голос учителя философии, — Благодарю за беспокойство, но, право, не стоит. Это моя ноша.       — Я не перестану беспокоиться, пока с твоего лица не пропадет это отстраненное выражение, которое все больше делает твой взгляд пустым каждый раз, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит, Крис, — вторила ему учитель физико-химических наук, Менделеева, — Ты не можешь винить себя всю оставшуюся жизнь! Это не было твой виной. Я не виню тебя. Ты сделал все, что мог!       — В том-то и дело, — чуть более холодно ответил Монэ, — что если бы я мог гораздо больше, я бы предусмотрел такой… исход.       — Все такой же упертый, — отвернулась она и поджала рукой губы, — Я ведь вижу, что ты до сих пор живешь с этой виной. Когда же ты поймешь, что нельзя контролировать все и всех на свете…       — Я… — он запнулся, проглотив слова, — Я стремлюсь к этому. Прости, мне нужно… Идти на занятие.       Из-за угла резкой походкой вышел человек, на чьем лице отражалась вся тяжесть мира. Кажется, стоящую в метре за стеной девушку он даже не заметил.       Начав наконец дышать, Маринетт посмотрела вглубь пустого коридора. Мадам Менделеева так и не сдвинулась с места. Пара шмыгающих звуков моментально пробудила в левушке сострадание и она поспешила подойти.       — Мадам Менделеева, — осторожно подступилась она, — С вами… все в порядке? Месье Монэ вас не обидел?       — А? Что? — вздрогнула учительница, спешно промакнув платком уголки глаз, — А, Дюпен-Чен… Нет, что ты, Крис… Кристоф никогда бы никого не обидел. Просто я немного… переживаю за него.       — Мне кажется, что месье Монэ не производит впечатления ранимого человека, — заметила Маринетт, — он с голыми руками бросился на суперзлодея, чтобы нас защитить!       Упоминание недавнего инцидента заставило женщину нервно хихикнуть.       — Да, это вполне в его духе, — она улыбнулась нахлынувшим воспоминаниям, глядя куда-то в пустоту перед собой, — но раньше он был… гораздо жизнерадостнее.       Понятия «жизнерадостность» и «Монэ» в голове девушки находились в настолько несовместимых областях, что при попытке соединить их Вселенная бы сколлапсировала.       — Мадам Менделеева, — начала Маринетт, но понимала, что залезать еще дальше в чьи-то личные проблемы было не совсем тактично, но любопытство и интерес не дали ей сдержаться, — А что. случилось с месье Монэ? Почему он, ну… такой?       Женщина с тоской посмотрела на девушку и глубоко вздохнула.       — Это было… четыре года назад, — начала она свой рассказ, — До того, как я пришла работать в этот чудесный коллеж по зову нашего старого университетского одногруппника — Дэниса Дамокла, я преподавала в Сорбонском университете…       Вести лекции общего курса по физике квантовых состояний было не так уж и трудно, основная проблема заключалась в том, что далеко не все студенты ответственно относятся к лекциям. Я смогла выработать в себе некий стержень, проявлять больше строгости и поставить командный голос. Студенты — те же дети и без дисциплины они расслабляются еще больше, все из-за бушующих в них гормонах и своего стремления закрепить статус в своей социальной группе. А на факультете востоковедения был еще один лектор. Его подход был в корне иным. Не скажу, что неудачным, со своими минусами, но все-таки ему каждый год удавалось подружиться практически со всеми своими студентами. Он не был строгим, скорее, старался найти подход к каждому из ребят. Многие студенты видели в нем больше старшего товарища, чем преподавателя. Но были и такие, чье самомнение и предубеждения было трудно подавить. Однако, он все равно уважал каждого из них, даже если кто-то не отвечал взаимностью.       Иногда мы с Крисом пересекались, даже пытались завязать отношения. Дэнис часто подкалывал нас, называя «взрывной смесью гуманитария и технаря». Я часто спорила с Крисом, пытаясь доказать ему, что без строгости и дисциплины его студенты совсем распустятся, на что он отвечал, что учебный процесс, похожий на концлагерь, не оставит в головах студентов ничего, кроме страха перед учебой и переживаний. Можно подумать, что с его подходом у студентов в голове было хоть что-то, кроме его шуточек.       Иногда, по согласованию с руководством университета, он организовывал поездки в исторические места Азии. В одной из таких поездок, его группа должна была добраться до места расположения одного старого храма, располагавшегося в горах близ Тибета. Почти два века назад этот храм сгорел или что-то вроде, поэтому туда часто устраивали экскурсии. Им необходимо было пройти вдоль ущелья, поэтому Крис подошел к организации перехода со всей ответственностью. Лично закрепил карабины каждого из студентов на страховочном тросе, вбитом вдоль отвесной скалы с тонкой тропой. Как я и говорила, студенты — те же дети и очень любят утверждать свой статус. Один из его студентов, что всегда славился дурным характером и безрассудством, решил показать свое бесстрашие прямо посреди тропы. Чтобы впечатлить идущих позади него девушек, он развязал страховочный узел и отстегнул карабин. Кристоф заметил это, но не подумал, что кому-то придет в голову делать подобное в такой ситуации, поэтому он не стал ничего говорить, понадеявшись, что ему лишь показалось. Но из-за своей манеры размашисто жестикулировать, парень оступился и сорвался с тропы. Крис среагировал достаточно быстро, длина запасного троса на его карабине позволяла ему отходить на десяток метров, поэтому он сразу же прыгнул следом в попытке перехватить его. Но он не успел. Схватив парня за капюшон, тот порвался и парень… упал в глубокую пропасть. Он погиб сразу.       Комиссия, немедленно созванная по делу о гибели студента, выслушав рассказ всех учеников и самого Криса, не нашла его вины. Он полностью следовал всем инструкциям, заранее сообщив о технике безопасности и лично всех пристегнув. Члены комиссии квалифицировали происшествие как нарушение техники безопасности со стороны самого студента и с Криса сняли все обвинения.       Даже я смогла принять, что он не был виноват в чужом дурном характере. А уж характер этого студента я знала очень хорошо. Криса никто не винил. Никто, кроме него самого. С тех пор он… изменился. Практически перестал спать, говорил, что не может уснуть из-за кошмаров, проживая в них тот день снова и снова. Его внешность стала соответствовать его настроению. Проявившиеся морщины, вечно усталые глаза с черными мешками и опущенные уголки губ. Казалось, он потерял возможность улыбаться навсегда. Через несколько месяцев он уволился, не сумев вернуться в рабочий процесс. И с тех пор не выходил из дома, пока спустя еще несколько месяцев вдруг не отправился в Азию, вернувшись лишь недавно. Все это время я не могла с ним связаться, и мы с Дэнисом очень переживали.       — Ой, я… — Маринетт тихонько всхлипывала, пытаясь подобрать слова, — я не знаю, что сказать.       — Все в порядке, Маринетт, — учитель химии продолжала вытирать со своих век подтекшую тушь, — виной тому обстоятельства, а не чей-то умысел. Нельзя перекидывать на человека вину за то, в каком мире мы живем. Как бы мне не было больно, я знаю, что он погиб не по его вине.       — Он? — переспросила девушка, — Вы о том студенте?       — Да, — ответила она, и на ее глазах вновь выступили слезы, — Этим студентом был мой младший брат Альберт.       

***

      В кафе, что располагалось недалеко от коллежа, посетители были всегда. Все-таки, рядом был парк, в котором так и хотелось посидеть на лавочке, попивая горячий кофе со свежим круассаном. Но некоторые предпочитали уют самого помещения, тем более что на ближайшие дни передавали крайне удручающую погоду, состоящую из ливней и гроз.       За одним из столиков сидел человек. Перед ним лежал набитый бумагами портфель-папка, а под склоненной вниз головой стоял стаканчик с горячим капучино, язычки пара которого поглаживали спадающую со лба прядь челки, что не дотянулась до затянутого на затылке хвостика.       — Сегодня без настроения, дружище? — повернулся к нему человек с соседнего столика. Его лицо было покрыто морщинами и недельной щетиной. На висках проступала седина.       — Да так, воспоминания нахлынули, — ответил Кристоф, — а вы, месье, вижу, как всегда на смене?       Человек поправил шляпу и сделал глоток своего черного, словно безлунная ночь, эспрессо.       — Заказов нынче много мелких, а перевозки дорожают, — пожаловался он, — но может на днях повезет с крупным заказом. Мы к нему давно готовились. Даже с центра стажеров прислали. А то приходится иногда и мне самому за руль садиться.       — Инфляция ни одну отрасль не щадит, особенно грузоперевозки, — Монэ покрутил перед собой стакан, рассматривая его утолщенные картонные бортики, — Вижу, у вас новая шляпа?       — А? — машинально прикоснулся тот к своей серой короткополой шляпе, — Да… Захожу вчера в магазин, вижу — шляпа висит. Думал, малая она мне, примерил — а она мне как раз. Ну я и купил.       — Рад за вас, месье, — вежливо кивнул учитель философии, затем снова вернулся к созерцанию пенки в своем стаканчике.       Мужчина в шляпе еще несколько секунд изучал выражение лица своего собеседника, затем и сам погрузил взгляд в свой эспрессо.       — Скажите, месье, — вдруг заговорил Кристоф, — у вас есть семья?       Человек в шляпе вздрогнул, затем слегка вздохнул.       — Да, есть, — с грустью ответил он, — Но из-за моей работы я с ними практически не вижусь.       — А как же отпуск?       — В последнее время у нас нет отпусков, — покачал мужчина головой, — сотрудников минимум и мы стараемся даже не болеть, чтобы держаться на плаву. Коллеги даже не знают, что у меня вообще есть семья. Моя… дочка в следующем году поступит в начальную школу. А меня видела от силы несколько раз. Я регулярно перевожу моей жене денег, чтобы они могли ни в чем себе не отказывать. А мне хватит и шляпы.       — Вы хороший человек, месье, — Кристоф поставил обратно стаканчик, в котором осталось кофе на пару глотков, — А знаете, что?       Мужчина удивленно посмотрел на учителя в сером пиджаке.       — Возьмите отгул на пару дней, да повидайтесь с ними, — Крис опустошил стаканчик, оставив по краям стаканчика лишь следы пенки, — жить без отца, не видеть того человека, что так любит свою семью, не чувствовать его любовь и не иметь возможности выстроить в своем молодом разуме того образа мужчины, на который она будет ориентироваться в своей дальнейшей жизни — одна из самых страшных тягот.       Человек понуро опустил голову к своему кофе. Он слегка сдавил стаканчик рукой, чуть деформируя плотные картонные стенки.       — Моя компания…       — День-другой компания проживет без вас, — перебил его Кристоф, — пусть стажеры осваиваются. А время для семьи — священно! Ведь только когда мы потеряем своих близких, потому что не смогли отвлечься на один чертов день или сказать пару чертовых слов, только тогда мы поймем, какими же мы были идиотами!       Мужчина потрясенно смотрел на разгорячившегося человека в очках, в глазах которого, за бесконечной бездной сожалений пылало пламя.       Повернувшись обратно, мужчина одним залпом допил свой кофе и встал, протерев рукавом плаща влажные глаза.       — Да, вы правы, — вдруг сказал он, — совершенно правы, месье… Эм…       — Кристоф Монэ.       — Джин Валенти, — ответил мужчина, чуть приподняв край шляпы, — Благодарю вас, месье Монэ. Я не забуду ваших слов.       Присадив свою короткополую шляпу поплотнее на голову, Валенти с решительностью снежной лавины зашагал к выходу.       Смяв пустой стаканчик, учитель философии бросил его в урну, подхватил свой рабочий портфель и направился обратно в школу. Там как раз должно было быть совещание, после которого ему оставалось лишь преподать последние уроки ментального барьера двум подросткам. Несмотря на их возраст и некоторые недопонимания своего отношения друг к другу, они справлялись довольно хорошо. Учить кого бы то ни было еще он точно не собирался. Не хватало еще, чтобы на него вышел Бражник и еще один учитель философии коллежа Франсуа Дюпона вдруг резко пропал, как те двое в прошлом году. Второй из них, судя по всему, прихватил с собой макет синей телефонной будки, потому что ее не обнаружили на своем месте в комнате с театральным реквизитом на следующий день. Хотя никто и не помнил, откуда она там вообще взялась.       Совещание являлось, по сути, распределением между педсоставом части учеников, дома которых нужно было посетить в ближайшие дни для беседы с родителями. А также с целью выявления неблагоприятных условий и взаимоотношений ученика с семьей. Вопрос Кристофа «С каких пор этим занимаемся мы, а не органы ювенальной юстиции?» остался незамеченным. Видимо, в частной школе свои установки на этот счет.

***

      Маринетт дописала последнюю строчку домашней работы по биологии и с довольным вздохом закрыла тетрадь. С домашкой покончено, настало время рефлексировать. Сегодня прошел последний, со слов Кристофа Монэ, урок по возведению защитного барьера на своем разуме. И она, и Эдриан успешно справились с тестовым заданием. Перед тем, как испытать их способность подавлять постороннее вмешательство в их мысленное пространство, учитель рассказал об одном побочном эффекте, связанным с его обучением в буддистском храме. Развив силу сознания и твердость духа путем особых тренировок, человек становится способен влиять на окружающих его людей. Чаще всего это происходит в полуавтоматическом режиме, когда в разуме зарождается сильное намерение. Он спросил, не замечали ли они на его первом занятии какие-то необычные ощущения, например, когда Хлоя Буржуа начала свое выступление. Маринетт ответила, что ей стало очень холодно. Кристоф пояснил, что эти ощущения и есть проявление намерения.       «От человека к человеку способ проявления может отличаться, все зависит от самого человека и того элемента, что ему присущ. Проявление намерения в физическом мире называется Манифестацией. Наставник поведал, что настоящие мастера способны пресекать подобные спонтанные выбросы, а также полностью воплощать свой природный элемент, придавая ему форму и даже вкладывая его в предметы. Мастера высших уровней могли наполнить пространство вокруг себя молниями, туманом, даже языками пламени. Я, конечно, не поверил в такую ерунду, ведь на тот момент мне казалось, что все это объясняется лишь обычной психологией, дремучим магическим мышлением и особенностями восприятия через эмпатию. И моя гипотеза верно служила мне объяснением этого эффекта ровно до момента, как стену этого кабинета взорвало наделенное сверхсилой магическое существо. К сожалению, или к счастью, свое обучение я прекратил, достигнув нужного мне эффекта. Тем более, что мой Мастер предупредил меня, что если я собираюсь продвинуться на еще одну ступень, то мне следует узнать, что такое «расплата». Но я отмахнулся и покинул храм. И, судя по всему, поступил правильно. Пусть я и не могу предложить свою помощь в борьбе с этими монстрами или Бражником, зато мне не придется придумывать себе дурацкий костюм и скакать по крышам на старости лет. Но что-то мы отклонились от темы. Время практики, поднять щиты!»       Сразу после его фразы оба подростка ощутили, словно их кожу начали пронзать миллионы микроскопических ледяных иголочек. Лишь удерживая в голове мысль о необходимости создать заслон, они смогли не упасть в обморок и выполнив в голове заученный алгоритм установок, снизить ощущения до терпимого минимума.       «Учитель!» — завопили они оба, отдышавшись, — «Зачем же так внезапно?»       «В жизни никто вас предупреждать не станет. Вы должны научиться делать это рефлекторно, коль вам посчастливилось жить в такие интересные времена» — ответил он и подростки снова окунулись в бодрящие воды Северного Ледовитого. Промучав их еще почаса, рассказывая что-то по теме сегодняшних лекций, при этом обдавая их рецепторы ледяной волной в самые неожиданные моменты, он наконец-то поздравил их с успешным достижением поверхностного уровня окклюменции. Что за окклюменция, Маринетт помнила из книг одной писательницы, кажется, К. Дж. Боулинг, про потайной волшебный мир где-то на территории Шотландии. Кажется, такое сравнение было очень близким по смыслу. Может, она тоже что-то знала? А затем завернула свои знания в мишуру из сказочных существ, волшебных палочек и темных лордов, что пытались уничтожить мир, но были остановлены группой подростков. Что-то ей это напомнило.       Маринетт снова поежилась, вспоминая «холодные ванны» от Монэ на их сегодняшнем последнем занятии. А уж проверять, действительно ли она сможет защититься от Акумы Бражника, ей точно не особо хотелось.       Время близилось к вечеру, а значит можно посвятить остаток дня работе над эскизами. Достав из ящика свой скетчбук, она быстро пролистала его до ближайшей чистой страницы. Маринетт давно уже хотела сшить жилетку в подарок на 23-е Рождество для Эдриана.       Эдриан…       Отложив карандаш, она уставилась в тетрадь печальным взглядом.       Казалось бы, Вселенная идет ей навстречу. Вот он, человек, которого она любит, в курсе ее чувств, готов тоже пойти ей навстречу.       Но почему это все ощущается таким… неправильным?       Если бы она только могла отмотать время, чтобы вернуться в тот день и… И что? Позволить магическому снаряду попасть в дорогого ей человека? Ни за что. Технику защиты разума она тогда еще не знала, а поэтому сделать ничего не могла. О том, чтобы подставить под удар вместо себя кого-то из одноклассников, она даже не думала. В день, когда она начнет думать о том, чтобы использовать простых людей в качестве живого щита станет последним днем, когда она сможет считать себя Ледибаг.       Получается, никакого другого исхода у ее ситуации не было. И, как сказал месье Монэ, теперь ей придется с этим жить. Она привыкла полагаться на свои силы, пусть и постепенно, но приближаться к своей цели шаг за шагом. Разочарование от того, что цель, к которой она стремилась так долго, а потом вдруг все ее старания канули в Лету, сжимало ее сердце в колючие тиски. Не таким способом она хотела заслужить его внимание.       «Да забей ты на эти условности, подруга» — вторила ей Алья, — «Такая возможность выпала тебе прямо на блюдечке с золотой каемкой, а ты сидишь и грузишь себя»       Нет. Маринетт считала, что всякой награде должен предшествовать честный, справедливый путь, насколько бы сложным он ни был. Но как ей теперь быть? Неужели теперь перед ней выросла не просто стена, а бездонная пропасть, которая не даст ей того, о чем она мечтала уже более полугода? Что она должна решить, чтобы перешагнуть эту пропасть, переступить через себя?       Небо на улице второй день было пасмурным. Иногда моросил легкий дождик. Но сейчас дождя не было и в целях проветривания Маринетт открыла люк, ведущий с ее мансарды на крышу. Комнату наполнил шум городских улиц. Издалека послышался звук дверного колокольчика. Кажется, в пекарню зашел очередной покупатель. И кому приспичило закупиться выпечкой перед дождем?       Маринетт залезла на второй ярус комнаты, где располагалась ее кровать. Стараясь не потревожить прикорнувшую на голове плюшевого кота красную квами, она аккуратно легла, расположившись на подушке, и некоторое время просто смотрела в потолок, давая мыслям найти правильное русло. Расслабление мысленного потока тоже было одним из приемов, изученных на их дополнительных занятиях у учителя философии. Где-то говорилось, что если перестать прикладывать усилия, то мысли сами выйдут на нужный тебе ответ. Осталось надеяться, что это действительно так.       В люк, ведущий с нижнего этажа в ее комнату, постучались.       — Маринетт? — раздался снизу голос ее мамы, Сабины, — Доченька, ты не спишь?       — Нет, мам, — отозвалась она, наблюдая, как Тикки, разбуженная стуком, ворчливо забиралась под подушку, — что случилось?       — У нас гость, — ответила мама, — приведи себя в порядок, пожалуйста.       — Я уже в порядке, — ответила девушка, спускаясь с кровати, — а кто пришел?       Снизу раздалось неразборчивое бормотание, но тембр голоса гостя она узнала сразу. Открыв люк, Маринетт наблюдала, как из проема поднимается сначала голова с черным хвостиком волос, а затем и остальная часть ее учителя по философии.       — Добрый вечер, мисс Дюпен-Чен, — поприветствовал ее Кристоф Монэ, — прошу прощения за столь неожиданный визит. Просто выполняю некоторые школьные формальности. Вы не против, если я осмотрюсь у вас и задам пару вопросов?       — А… Эм… — заволновалась она, пока люк в полу за его спиной закрывался, — К-конечно, месье М-монэ, заходите. Девушка опасливо попятилась назад, а пока мужчина осматривал ее комнату, она пыталась сорвать со стен, в сторону которых он не смотрел, как можно больше фотографий младшего из Агрестов.       — Не переживайте так, — заметил он, даже не поворачивая головы, а в голосе промелькнул намек на усмешку, — ничего предосудительного в этом я не вижу. Это вполне естественно.       Набравшая в руки уже полную охапку фотографий и постеров, который она бережно прижимала к груди, девушка отмерла. Когда учитель начинал что-то говорить, инстинкты приказывали принять состояние оцепенения. Но это было больше психологическим эффектом, чем влиянием намерения учителя. Спокойно выдохнув, она трепетно положила всю пачку собранной глянцевой бумаги на стол.       — Так что… привело вас сюда, учитель? — осторожно спросила она.       Внезапный порыв воображаемого холодного ветра вызвал мгновенную реакцию и вокруг своего разума девушка выставила простой барьер.       — Неплохо, Дюпен-Чен, — похвалил Монэ, а один краешек его губ чуть поднялся из своего стандартного состояния, — Но я не продолжать ваши тренировки пришел. Директор Дамокл поручил нам обойти дома некоторых учеников для выполнения формальной процедуры сбора данных о благоприятности домашней обстановки учащихся. С вашими родителями я уже поговорил. Они замечательные люди, мисс Дюпен-Чен.       Маринетт смущенно улыбнулась, представив в своей голове образ мамы и папы, что с теплотой расхваливают ее, как они часто это делали, если им предоставлялась возможность похвалить ее перед кем-либо.       — Но к вам я заглянул по немного другой причине, — задрав голову, загадочно посмотрел он на ее кровать.       Маринетт впала в легкое состояние шока, проследив за его взглядом. Что он… имеет в виду? Пока разум лихорадочно перебирал самые разные варианты, от страшных и неприличных, до того, что он подозревает ее в том, что она — Ледибаг, учитель осмотрел еще несколько деталей интерьера ее комнаты.       — Видите ли, мисс Дюпен-Чен, — наконец посмотрел он на нее, а взгляд его был серьезным и встревоженным, — как педагогический работник с некоторым стажем, я могу составлять психологические портреты своих учеников буквально «на лету». И в нашем классе есть ученик, состояние которого меня очень сильно беспокоит.       У Маринетт слегка отлегло, однако тревога не покинула ее. Он говорит… о ней? Да, в последнее время ее выбило из колеи недавнее событие и она стала гораздо дерганнее, чем обычно. И раз уж учитель это заметил, значит, сейчас ей предстоит разговор по душам. Волнение поглощало ее, а мысли наполнял образ Эдриана, что являлся главной причиной ее внутренних метаний.       — Похоже, вы подумали правильно, — кивнул он, глядя, как на лице девушки проступает румянец, — Я хочу поговорить с вами о тревожном состоянии и назревающей буре в душе одного из учеников. Об Эдриане Агресте.