Знахарь

      Она пыталась сделать вдох, но легкие отказывались принимать затхлый воздух, пахнущий порохом и кровью. Его кровью.       Когда они учились медитировать и ощущать свою духовную энергию под присмотром учителя, он всегда его чувствовала. Его теплую, согревающую энергию прямо позади себя — Монэ всегда усаживал их спиной друг к другу, обеспечивая минимальное расстояние.       Но сейчас она ее не чувствовала. Пустая, еще теплая, оболочка человека, что был для нее ярким солнцем в этом мире, сейчас лежала подле ее ног. Успевшие затянуться раны на ее коленях сейчас были омыты его кровью.       Маринетт судорожно всхлипывала, трясущейся рукой поглаживая его голову, и сквозь сдавленные губы произносила его имя. Снова и снова.       Пальцы нащупали на его затылке застывшую кровь. Это было место, ударом по которому Эдриан был обречен больше никогда не увидеть света следующего дня.       Капля крови, упавшая на ее щеку была давно смыта ее слезами, а эхо от ее крика все еще звенело в ушах.       Дергаясь с каждым всхлипом, она подняла голову и попыталась сдержать еще один свой крик.       Из темноты окружающей комнату вдруг начали проступать маленькие светящиеся точки. Одна за одной они зажигались по всему периметру помещения довольно обширной старой кладовой.       Но Маринетт их не замечала. Окружающий мир ее сейчас мало волновал.       Вот перед ней опять пролетает эта чертова капля, что до этого с регулярностью надоевшего рингтона хлопала ей по макушке.       - [Священные Покои Небесного Демона] — раздался из тьмы слабый шепот.       Капля зависла в воздухе на фоне светящихся прямоугольных бумажек, облепленных по всему периметру.       «Что? Капля… зависла?» — вдруг промелькнула мысль в океане горя, — «Почему вдруг время…»       - Время, мисс Дюпен-Чен? — Из темноты проявилась фигура, а точнее, отсвечивающая десятками бликов талисманов-офуда белая маска, — Неужели, наконец, настало это время…       Маринетт судорожно вдохнула.       - З-знахарь? — выдавила она, — Почему вы… Нет… Пожалуйста, сделайте… что-нибудь!       Пересилив текущие слезы, она взмолилась и обратилась к человеку в старом потертом халате, что медленно подходил к ней.       - П-пожалуйста! — новая волна слез пронеслась по ее щекам. — Я… я что угодно сделаю! Пожалуйста… Только… П-помогите…       Человек кротко вздохнул, позволив девушке, прижимающей к себе белобрысую голову парня, немного прийти в себя. Совсем немного. Одного вдоха достаточно.       - Твоя плата уже была воздана, Маринетт, — заговорил он, раскинув руки, и под телом Эдриана проявился магический круг, наполненный символами. — Он не дышит, но еще не мертв окончательно, иначе… Скажем так, у нас еще есть шанс.       - Ч-что нужно сделать? — заикаясь, спросила она. Сейчас она была готова отдать любую часть своего тела, души, да хоть всего мира, лишь бы он сделал хотя бы один вдох.       Знахарь вскинул пальцы на своих расставленных руках вверх и подле него прямо в воздухе проявилось несколько бумажных талисманов. От них исходил немного другой свет.       Талисманы окружили Маринетт с Эдрианом и продолжили медленно вращаться вокруг, словно искусственные спутники, парящие вокруг планеты в бесконечном управляемом падении.       - У нас будет только один шанс, девочка, — начал говорить мужчина, едва заметно дрогнув, — прежде, чем его душа доберется до той стороны, ты должна найти его. Иначе все начнется сначала. Но меня уже не будет в этом зацикленном мире. И этот кошмар будет продолжаться вечно.       Маринетт пыталась осмыслить услышанное, но столько информации лишь создали в ее разуме что-то вроде белого шума. Но в этом белом шуме отчетливо проявлялась мысль, что она была готова делать что угодно и делать это до скончания времен.       Сложенные пальцы на другой руке монаха резко взмыли ввысь.       - [Врата Души — Коридор в Вечность] — произнес он, — Ты — его… и моя последняя надежда.       Маринетт лишь заметила, как под ней вдруг разверзлась идеально круглая тень, поглотивная все вокруг, пока она не осталась в полнейшей темноте.       Она моргнула, пытаясь понять, моргнула ли она вообще, но вдруг осознала, что стоит в тусклом старом коридоре. Этот коридор тянулся в бесконечность, тусклые подсвечники освещали его едва ли достаточно, чтобы хотя бы смотреть под ноги.       Вдоль стен коридора висели картины — часть из них были в витиеватых золотых рамках, а часть в простых деревянных, потертых и с облупившейся краске.       Почти закончив всхлипывать, Маринетт вытерла опухшие глаза и двинулась вглубь коридора, пытаясь сообразить, что ей вообще нужно здесь делать и как ей здесь найти Эдриана. Стоять на месте не было времени. Сердце в груди тяжело стучало и заставляло ее делать шаг за шагом.       Полное отсутствие звука в этом коридоре вынуждало ее слушать свое сердцебиение, словно это было единственным звуком, способным тут существовать. Не считая звука скрипучих полусгнивших половиц.       Движения давались ей немного тяжело. Словно вокруг был не воздух, а дно глубокой реки, которая давила со всех сторон сразу.       «Что он имел в виду, когда говорил, что все повторится вновь?» — возникла мысль.       Картины, мимо которых она проходила, изображали знакомые ей места. Школа, ее комната, темная школьная кладовая, вид на Эйфелеву башню с крыши высокого здания.       «И почему он сказал «уже без него»?» — последовал еще один вопрос.       На картинах были также изображены различные предметы, неизвестные ей люди, даже ее друзья и знакомые.       Маринетт не понимала, почему все эти картины висят здесь. Под каждой из них была прибита небольшая медная табличка. Чуть шершавая, с выбитыми словно вручную цифрами.       415, 2864, 1489, 3126…       Все эти цифры никак не отражали того, что на картине было изображено — будь то школьный рюкзак, или кружка с горячим…       Шоколадом?       Маринетт резко остановилась.       Она внимательно посмотрела на картину в золотой рамке. Цифры на табличке гласили «4234», но это ни о чем ей не говорило. А вот сама картина…       На ней крупным планом была изображена кружка с фотографической точностью, словно это не картина, а фотография высочайшего разрешения. Она стояла на столе и была освещена тусклым мягким светом, пока размытое окружение комнаты поглощала мягкий теплый мрак. И на краю этой кружки был смазанный след от губ. След от горячего шоколада.       Маринетт схватилась за голову в приступе резкой боли, пока в ее памяти на мгновение вспыхнула сцена с тем, как она протягивает Эдриану эту кружку.       «Но этого… Этого же не было… Ведь не было, да?» — оправившись от исчезнувшей так же внезапно, как и появившейся боли, она протянула руку к картине и кончики ее пальцев коснулись полотна.       И тогда она увидела это. Как он держит ее в своих объятиях посреди его комнаты с тусклым аварийным освещением. Она ощутила давление дешевой, плохо сшитой ткани костюма-маломерки на своем теле. Тепло его пальцев. Вкус шоколада на его губах. Как его руки подхватывают ее, ощущение мягкой кровати.       Если бы Маринетт могла, она бы сейчас закрыла свое раскрасневшееся лицо руками, но в этой иллюзии… нет, в этом воспоминании у нее не было контроля. Ей оставалось только смотреть, словно живое кино, все то, что она так часто представляла. На мгновение она отвлеклась от мира, что ждал ее снаружи, поддавшись ощущениям.       Спустя какое-то время, когда они уже просто лежали, уставшие и вспотевшие, он посмотрел на нее с теплой улыбкой и взглядом, полным обожания. И, наконец, произнес свои первые за всю сцену слова.       «Маринетт, я люб…»       Но он не договорил.       Его глаза потеряли фокус и он рухнул на ее грудь бездыханным.       Ощущение ужаса заполнило всю ее сущность.       Маринетт вскрикнула и отпрыгнула от картины, вновь почувствовав, наконец, свое собственное тело. Она резко села, обхватив колени руками и закричала.       В голове вдруг раздался голос Знахаря, но какой-то приглушенный и далекий, словно кто-то включил аудиозапись в соседней комнате.       «Даже если это все ложь, я должен хотя бы дать им шанс. Пусть и иллюзорный, пусть это все сотрется очередным новым циклом петли, но они заслужили хотя бы это, даже если меня не станет» — прозвучал голос, полный сожаления.       Придя в себя, Маринетт поднялась и в шоке посмотрела в бесконечную даль коридора.       «Что все это такое? Эдриан… просто умер? Почему он показал мне… это?» — растерялась она.       Рядом висела картина, на которой был бегло нарисован белый автомобиль. Кажется, Пежо, с желтым плафоном такси на крыше.       Под ней висела табличка с цифрой «72». Ее рамка была старой, а дерево давно ссохлось и уже практически расслоилось.       Маринетт осторожно потянулась к картине и уже чужая память вспыхнула в ее разуме.       От первого лица она наблюдала, как кто-то бежал по дождливому ночному Парижу, уличные фонари едва освещали заливаемые дождем улицы. Эта улица показалась ей до боли знакомой.       Мимо человека пронесся новенький фургон службы доставки. Человек повернул голову в его сторону и выругался. Но повернув голову обратно, он заметил белый автомобиль, стоящий вдоль дороги. На его крыше горел желтый плафон в черную шашечку. Подбежав к водителю, человек попросил, нет, потребовал помочь ему догнать тот фургон. Но водитель, молодой парень с короткой стрижкой и выбритыми на висках полосками, вежливо отказался, наградив его лучезарной улыбкой, потому что ждал какого-то генерала.       Человек в отчаянии отпрянул от водительского окна, посмотрел вслед завернувшему за угол фургону и обреченно схватился за голову, громко выругавшись еще несколько раз.       Маринетт вновь вернуло в коридор.       Едва различимый голос старой аудиозаписи гневно произнес: «Чертовы таксисты! Я тут человека пытаюсь спасти, между прочим! Больше никаких такси!»       Кажется, до нее начало доходить.       «Цикл», «петля», номера на рамках, воспоминания из картин.       Она прошла дальше вглубь коридора, остановившись перед картиной, на которой старательно, но все еще немного растерянными мазками было изображено окно.       В этой картине она увидела, как человек заходит в старую, практически заброшенную квартиру, а на пыльном диване… сидели сама Маринетт и Эдриан. Они испуганно подскочили, стоило человеку открыть дверь. «Вы в порядке, ребята?» «Д-да, месье…» — дрожащим голосом ответила девушка, «Ч-что вы хотите сделать с н-нами?». Подростки прижались друг к другу и смотрели на человека, словно видели в нем какого-то маньяка. «Да не бойтесь вы так, я просто хочу помочь…» — растерянно ответил он, подняв перед ними ладони.       Назад в коридор. Под рамкой была цифра «179».       «Но стоило мне уйти, как они выследили его и забрали. А девушку я нашел мертвой в той же съемной квартире. Ближе к полуночи цикл опять завершился. Попробую снять квартиру в другом районе. Почему? Почему всегда он? Почему я не могу… покинуть этот ад?» — прозвучал тихий, с ноткой надрыва и гнева голос.       «Это все… его воспоминания?» — девушка изучала мазки, которыми была написана картина. Она была написана уже чуть более дотошно, чем предыдущая, с такси.       Следующая картина с номером «249» погрузила Маринетт в проливной дождь этого вечера. Перед глазами она увидела асфальт. Человек стоял на коленях и бил кулаком в нескончаемый поток воды на дороге. Он кричал, ругался, слезы текли по его щекам. Подняв голову, он посмотрел на лежащее дальше по дороге тело парня со светлыми волосами. Сквозь проливной дождь его и сидящую над ним плачущую девушку освещали фары остановившегося автомобиля. «Черт, черт, ЧЕРТ!!! Почему?! Почему это всегда случается? Что бы я не делал! Как бы не пытался! Почему?!» — человек продолжал бить асфальт, разбивая себе руки в кровь, ломая кисти рук. «Неужели этот мир существует лишь для того, чтобы в нем каждый раз умирал ребенок и все началось заново?!» — прошипел он сквозь стиснутые до хруста зубы. Затем он встал, оглядел тело парня и выбежавшего из сбившей его машины человека, который нервно ходил вокруг и держался за голову. Шатаясь, он подошел к бутику с сувенирами. Небо вдруг начало резко светлеть, отсчитывая последние секунды этого мира. Но человек не смотрел на небо. Он видел это уже сотни раз. Он смотрел на освещенный этим неестественным светом стеллаж с сувенирами. Его внимание привлекла белая маска кицуне с красными узорами. Рука с переломанными пальцами потянулась к ней и оставила на ней пару новых красных полос.       «Нужно изменить подход. Так я его не спасу. Слишком много… эмоций» — прозвучали последние мысли в голове человека.       Маринетт отдернула руку. Теперь она поняла, что это за цифры.       «Если не можешь победить — возглавь, как гласит поговорка. Если я найду другие варианты развития событий, то смогу, наконец, изменить эту проклятую константу. Или хотя бы найду другие правила.» — прозвучал эхом уставший, но уже монотонный голос далекой аудиозаписи.       «Этот человек… Знахарь… Все эти картины — его попытки спасти Эдриана? Управляя историей?» — Маринетт прижала руки к своему рту, испугавшись осознания.       «Но… получается, что все эти события — его рук дело? Его «другой подход»?» — на глаза вновь навернулись слезы.       Та недавняя ее реплика в разговоре с Альей о том, что ее жизнь — третьесортный фанфик, заиграла новыми красками.       Осознавать фальшивость своей жизни — нет чувства более опустощающего.       Ей очень хотелось снова сесть, обхватить колени просидеть так пару сотен лет. Но чья-то теплая улыбка на секунду всплыла в ее памяти.       Но вместо облегчения или какой-никакой мотивации, это лишь причинило ей еще больше боли.       А правда ли это? Что она действительно любит его? Или что он тоже ее любит? Ведь совсем недавно она видела их «счастливый финал».       Но и он оказался лишь ложью. Идеально выверенным сценарием одного безумца.       В приступе накатившего на нее гнева, она сжала едва трясущиеся кулаки, сорвалась с места и побежала вглубь коридора как можно быстрее.       «Почему Эдриан всегда обязан умереть? Почему история повторяется? Почему я чувствую то, что чувствую? Правда ли все это?» — мысли роились в ее голове разъяренным пчелиным роем.       Она не понимала, сколько уже пробежала. 100 метров? Километры? Она не понимала, как долго она бежит. Час? Десять часов? Годы? Казалось, у этой галереи кошмаров и смертей не было конца. Стоило ей лишь подумать о том, что должен же быть у этой проклятой галереи выход, как из темноты стал проглядывать конец коридора.       Остановившись у самого конца перед одинокой дверью, она отдышалась и внимательно ее осмотрела.       Обычная деревянная дверь, покосившиеся косяки, полувыбитые петли, что уже едва держат саму дверь. Зашарканная до зеркального блеска старая круглая ручка. Казалось бы, одно дуновение ветра и дверь просто вывалится.       Что находится за этой дверью? Маринетт не знала. Он ведь даже ничего не объяснил ей, просто отправил в это путешествие, чтобы… «спасти душу Эдриана». Так он сказал.       Воспоминания, что она увидела в тех картинах, промелькнули перед глазами. Этот человек отказался от своих эмоций, просто чтобы найти способ сделать так, чтобы Эдриан не погиб.       Потерявшие фокус зеленые глаза закрываются и голова парня падает ей на грудь.       «Но что бы он не делал, даже если не вмешивался, это все равно происходило» — Маринетт осторожно протянула руку и схватила гладкий металл старой дверной ручки. Она была настолько хлипкой, что готова была отвалиться от двери.       Это не просто Бражник. Не акуматизированный черной бабочкой человек, который был расстроен какой-то бытовой мелочью. Это сама Вселенная, зацикленная на смерти одного человека.       Но что Знахарь пытался сделать все это время? Найти «идеальный сценарий»? Идеальный сценарий смерти того, кого она любила? Да и любила ли? Как долго этот человек проживал в своей повторяющейся петле, прежде чем все начнется сначала?       Вопросов было так много, что голова была готова взорваться.       Маринетт прикусила губу и повернула ручку. ***       Открыв глаза, Маринетт обнаружила себя стоящей посреди пустоты. Вот только пол под ее ногами представлял из себя битое стекло.       Куда бы она не посмотрела — эти осколки были повсюду. Она делала шаг за шагом под оглушающий хруст под подошвой. Пусть на ней и была обувь (если это применимо в отношении нефизических пространств), но каждый хруст отзывался болью где-то внутри.       «Что? Где Эдриан? И куда же мне…» — растерянно заозиралась она.       В бесконечной пустоте над ней проявились светящиеся контуры овальной лисьей маски.       - Здравствуй, Маринетт, — гулким басом прозвучал голос сразу отовсюду.       Маринетт испуганно подскочила, сопровождая это хрустом стекла под ней. Взглянув наверх она увидела застилающий все пространство силуэт маски кицуне. По ее коже пробежали мурашки от ощущения чужой духовной силы.       - Уверен, ты хочешь задать много вопросов, — прозвучал голос этого места, — ты ведь умная девочка. Я-то знаю. Но у нас совсем нет времени. Ты можешь задать лишь один. Выбирай с умом, пока я подготовлю переход.       Что-то вспыхнуло вдалеке яркой белой точкой, заставив лежащие вокруг осколки подскочить и упасть обратно белым шумом дождя.       Маринетт, словно инстинктивно, медленно побрела в сторону образовавшейся на горизонте маленькой точки. Она была столь мала, что казалось, будто до нее многие километры. После всего, что с ней случилось за этот вечер, ее мозг уже устал стрессовать и просто плыл по течению происходящего. Чтобы все это осмыслить, нужно просидеть в раздумьях пару суток, либо окончательно сойти с ума.       Но ее голова понемногу прояснялась. То ли избыток шока, то ли техники оценки ситуации и сосредоточенности от учителя философии работали так хорошо, но ее разум становился все чище, а мысли яснее.       Но этого точно нельзя было сказать о ее сердце.       «Один вопрос…» — задумалась она.       Точка на горизонте немного увеличивалась. Маринетт даже начала чувствовать слабое тепло, что исходило от этой далекой путеводной звезды.       - Тогда… — взглянула она исподлобья, в ее глазах блеснуло отражение сияющей в темноте яркой точки, — если все это было… лишь очередным сценарием, то… правда ли все это? Моя жизнь, моя любовь, Эдриана…       Ритмичный хруст осколков не издавал эха. Ведь звуку неоткуда отражаться обратно.       Силуэт маски чуть наклонился, либо ей так показалось.       — Разве это я приказал тебе бежать под дождь ему навстречу? — спустя некоторую паузу ответило небо. — Разве это я вытолкал тебя из машины в порту? Разве это я сказал Эдриану поссориться с отцом и убежать из дома? Разве это я поднял его на ноги и заставил обхватить тебя, потому что ты точно не пуленепробиваемая?       Маринетт промолчала, опустив глаза. Ее подбородок чуть подрагивал.       — Нет. — спокойно сказал он. — Это ваша воля, и на нее у меня нет права. Я лишь… убирал некоторые препятствия, чтобы ваша воля выросла.       Маринетт не ответила. Она молча подошла к светящейся точке, которая оказалась точно таким же осколком стекла, которыми было усыпано все пространство вокруг.       Только от этого осколка еще исходил свет и он парил перед ней, как символ последней надежды.       Она посмотрела себе под ноги. Образ человека, что разбивал свои руки в кровь в приступе отчаяния, кольнул ее воспоминания.       — Я не создавал вашу жизнь, Маринетт, — вдруг прозвучал чуть печально голос. — То, что ты видишь перед собой — мой последний шанс вырвать вас из этого вечного ада. К этому плану я шел тысячи лет. Я перестал пытаться предотвратить и стал направлять. Когда я понял, что не смогу спасти вас, тогда я осознал, что это вы должны спасти себя. И я сделал все, чтобы у вас хватило на это сил.       Маринетт молча смотрела на осколок. Крошечный, размером с большой палец, кусочек прозрачной материи висел в воздухе и продолжал сиять, когда все его собратья давно пали. За ее почти холодным, сосредоточенным взглядом блеснуло что-то теплое.       Вдруг она резко подняла голову и посмотрела прямо в в невидимые глаза за силуэтом маски, заполняющей все пространство над ней.       Ее глаза горели решимостью.