Знахарь

      Маринетт не чувствовала своего тела. Не то, чтобы она и до этого его особо чувствовала. Но сейчас ей было трудно даже определить границы той оболочки, коей она являлась с тех пор, как под ее ногами появился магический круг непонятной для нее магии Знахаря.       Петля, циклы, бесконечные смерти и столь же бесчисленные попытки изменить сценарий их жизней человеком, что единственный помнил о том кошмаре, в котором все они оказались.       И всему виной было ее собственное желание.       Ведомая горем потери, она пошла против принципов, за которые так долго сражалась с безумным владельцем талисмана Бабочки.       Но сейчас? Не делает ли она ровно то же самое, нарушая законы мироздания, спускаясь к преддверию загробного мира, чтобы отвратить неотвратимое?       Нет. Ее прошлая версия использовала силу талисманов, чтобы изменить мир, заключить его в тюрьму вечных повторений ради своих эгоистичных мотивов, выросших на почве вины, потери и страданий.       «Мы все порой совершаем ошибки. Но мы должны уметь находить в себе силы исправлять их или… жить с ними» — так сказал ей учитель философии. Как и мадам Менделеева, он тоже когда-то потерял близкого. Все они живут со своим горем и каждый справляется как может.       Но знание об абсолютной силе, способной переписать реальность, не позволило той Маринетт просто жить дальше.       Может, в той версии мира месье Монэ не стал вести философию в их коллеже? Ведь если бы стал, то всего этого бы не случилось. Цикл за циклом история повторялась, меняясь в деталях и ведомая тем человеком в маске в поисках идеальной развязки.       Но сама Вселенная уже была переписана таким образом, чтобы у нее всегда был трагический конец.       Прежде, чем начался первый виток бесконечного цикла, у Маринетт не было возможности получить наставление от того, кто знает, что такое боль потери. Она не знала о трагедии своей учительницы, потому что у нее не было нужды спрашивать об этом. В том изначальном, «нулевом» мире, все, что было у той «нулевой» Маринетт — холод, опустошение и тоска. И талисманы.       Но в этом мире у них есть Знахарь. Человек, что все помнит. Человек, что изучил магию, отличную от магии квами, чтобы сломать эту систему.       Но в воспоминаниях «нулевой» Маринетт не было ничего не только об учителе, но и о странном монахе в маске. Иначе бы он точно предотвратил такой конец.       Картины. В них она увидела его историю. И хоть она не видела его лица, она чувствовала его боль. Боль от невозможности изменить то, что сломало ее саму с первой попытки. Но номера под картинами доходили до тысяч. Тысячи попыток, из-за которых его душа превратилась в поле разбитых осколков.       «Нулевая» загадала вечной любви. Мадам Менделеева загадала вернуть близкого.       «Этим студентом был мой младший брат Альберт» — всплыла в ее памяти фраза учительницы, произнесенная с горечью и слезами на глазах.       Если ее желание сработало, то Альберт должен был вновь появиться в ее жизни. Возможно, так и было. В первых циклах. Но затем Альберт понял, что с миром что-то не так, и спустя сотни попыток он решил стать тенью, призраком прошлого, разбив свои руки об асфальт в безуспешных попытках разрушить проклятие. Проклятие Нулевой.       И сейчас Маринетт должна выполнить его последнюю волю. Но не просто, чтобы исправить свою прошлую ошибку. С этой ошибкой она теперь будет жить.       Она должна вернуть его. Вернуть Эдриана. Вырвать его из лап безумного механизма, порожденного ее собственным горем.       И разорвать эту безумную Петлю.       Осколок души, все еще сжимаемый в руке, отозвался приятным теплом. И в глубине этого тепла было что-то, что горело неистовым пламенем, пусть и ощущалось лишь самую малость, словно сдерживаемое холодным материалом, в котором было заключено.       Но одно она знала точно — это тепло было сродни ее собственным намерениям. Оно отозвалось на ее желание вернуть любимого человека, прекратить страдания и исправить ошибки прошлого.       Резкой вспышкой резонанс этих эмоций окрасил окружающее пространство, вернув ей привычные ощущения собственных границ.       Маринетт обнаружила себя сидящей на коленях посреди темного, едва освещенного тоннеля, похожего на бесконечную автостраду.       Редкие огни крохотных ламп освещали дорогу, ведущую из одной бесконечности в другую.       Воздух, если эту субстанцию можно было так назвать, был тягучим, словно вода. Не считая странного запаха затхлости и чего-то едкого, ничем другим здесь не пахло.       Дышать было трудно, будто легкие наполнялись этим безвкусным киселем с каждым вдохом.       Маринетт попыталась встать, что получилось не без труда.       Прижав осколок поближе к груди, она огляделась. И стоило ей направить взгляд в одну из сторон тоннеля, она вновь ощутила знакомую энергию. Теплую, светлую, но дрожащую, словно мерцающий огонек догорающей свечи.       Он там.       Она должна идти.        * * *       — М… — рот открывался практически беззвучно, пока глаза стремительно заполнялись влагой, — мама.       Эдриан не верил своим глазам, пытаясь понять через искаженное заполнившими глаза слезами зрение, что он видит перед собой образ человека, что он не видел уже больше года. Человека, что дал ему жизнь и любил, несмотря ни на что. Бесконечно верной и преданной материнской любовью.       Он сделал шаг. Его ноги дрожали, но с легкостью двигались, словно сами тянулись туда, в сторону тьмы, где кончался ореол света от потолочной лампы тоннеля. Места, где стояла Эмили Агрест, что смотрела на него теплой, но бесконечно печальной и уставшей улыбкой.       Шаг за шагом он приближался к ней, пока не перешел на бег.       — Мама! — крикнул он, пытаясь загребать воздух руками, чтобы побыстрее оказаться в ее теплых объятиях.       Но стоило расстоянию между ними сократиться всего до нескольких метров, как женщина подняла руку, выставив вперед ладонь.       — Остановись, Эдриан, — не без горечи сказала она.       Звук ее голоса приятно погладил его сознание. Но ее просьба выбила его из колеи.       По непонятной для себя причине он затормозил, едва не упав.       — Что… — заморгал он, глядя на стоящую перед ним маму. — Почему?       Женщина печально опустила взгляд.       — Ты не должен меня касаться, сын. — Слова матери били больнее, чем пуля, что вонзается в спину. — Не в этот раз.       Эдриан едва не сделал шаг назад в изумлении.       — Н-но почему? — Подошвы его кед едва заметно скользнули, будто готовясь броситься вперед. — Ведь… Ведь все уже закончено. Все позади! Никаких съемок, фотосессий, фехтования, приказов!       Он несколько раз взмахнул кулаками, пока раздражающие его события мелькали в памяти.       — И никакой боли, что я могу еще кому-нибудь причинить… — процедил он сквозь сжатые зубы, наконец опустив сжатые кулаки. — Я смогу, наконец, обнять тебя! Я так скучал, мама…       Слезы катились по его дрожащим щекам, пока его восторженный, почти безумный взгляд был обращен вперед.       Он дрожал в нетерпении, но не мог ослушаться просьбы мамы, пока она сама не разрешит.       — Я понимаю, Эдриан, — кивнула она, сцепив руки в замок на груди своего белого платья.       Ее волосы не были стянуты в косичку и струились по плечам, словно потоки золотого света.       — Если ты коснешься меня, то больше не сможешь вернуться. Никогда, — она подняла взгляд своих зеленых глаз на сына, в которых виднелась внутренняя борьба, словно ей самой было больно принимать такое решение. — Это происходило уже много раз. Неужели ты не помнишь?       Эдриан замер. Помнить что? Неужели это уже происходило? Но когда?       Постаравшись напрячь память, чтобы найти подтверждение ее словам, он вдруг вспомнил, как уже бежал к ней. И она встречала его все той же теплой улыбкой, но в этой улыбке была печаль. И с каждым разом печали в улыбке становилось все больше.       «Каждым разом?»       Словно раскаленный прут, голову парня пронзила боль.       Одна вспышка сменялась другой. Крыша, подворотня, старый пыльный склад, холодный кузов фургона, пыльная квартира на окраине. Падение, боль, удары, выстрелы, крики, плач. И голос. Знакомый голос, не его мамы, а кого-то другого. Девушки.       Каждый раз она зовет его.       Каждый раз она кричит его имя.       Каждый раз он видит свою маму.       Каждый раз он берет ее за руку. Каждый раз он идет с ней в сторону света. Каждый раз что-то незримое выдергивает его и уносит вдаль, оставляя силуэт мамы в глубине этого бесконечного тоннеля.       Ощущение чьего-то взгляда на краю сознания, властного, собственнического, бескомпромиссного. И еще одного, осуждающего, яростного, мерцающего зеленым пламенем мести.       Чтобы все вновь повторилось.       Крики, боль, темнота.       И каждый раз очередная его Смерть.       Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть.       СмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмертьСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмерСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмеСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСмСССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССССС…       Эдриан упал на колени, схватившись за голову, пока виски пронзила острая боль. Но эта боль была лишь легкой щекоткой по сравнению с тем воспоминанием, что пришло следом.       «Пожалуйста, Эдриан. То лицо, что я вижу сейчас, оно… неправильное. Прошу тебя. Ты не должен хмуриться так… печально. Это не ты, Эдриан» — прозвучал тихий всхлипывающий голос, заглушаемый шумом дождя, разбивающегося об асфальт тротуара. — «Прошу, улыбнись…»       Тот самый голос, что каждый раз звал его.       Гнев, раздражение, лицо отца, с холодным взглядом диктующего эту осточертевшую команду. Губы сами исказились в гримасе отвращения. Слова сами вырвались из искривленных губ. Он не хотел этого говорить. Не он это сказал. Словно чужой, ненавистный голос сам сказал это, будто рефлекторно, месяцами ожидая возможности вырваться. Потому что она не даст сдачи, не накажет, как отец.       «Д-да пошла ты!»       Череда ощущений расходящейся водной массы под подошвой. Бежать. Подальше. Еще дальше.       Она осталась там. Одна. Со своими требованиями. Со своими ожиданиями.       Со своей болью.       «Маринетт!»       Эдриан непроизвольно схватился за грудь, которую сейчас разрывало жгучее ощущение, и согнулся еще сильнее.       Не будь он сейчас всего лишь душой, запертой в бесконечном тоннеле, ведущим к свету, он бы прикусил себе губу до крови. Но у душ нет крови. Есть только память, эмоции, восприятие.       И это восприятие сейчас говорило ему, какая же он мразь.       Далеко позади он услышал всхлипы, осознавая, что она так и осталась стоять под дождем, разрываемая на части его неадекватной реакцией.       — Подними голову, сын мой, — над ним вновь прозвучал голос мамы.       — Я… Я не могу… Я сам сделал это… — дрожащими губами прошептал он. — Я отверг ее. А потом она… она… бандиты… веревки… выстрелы… Даже после моего поступка она все равно пришла за мной. А я…       — Не просто пришла, Эдриан, — она не могла коснуться сына, но он ощутил, как нечто тепло будто бы коснулось его подбородка, с которого капали его слезы. — Оглянись. Она нашла тебя даже тут. Такого еще никогда не было.       Эдриан вдруг вскинул голову, словно все тело прошибло разрядом.       Обернувшись, он увидел автомобиль, который привез его, и водителя, что терпеливо раскуривал сигарету, стоя возле водительской двери.       А с другой стороны, на пустой, идеально гладкой дороге, он увидел сидящую на коленях девушку. Она растирала кулаками слезы, продолжая всхлипывать. Она выглядела обессилившей. Каждое движение давалось ей с большим трудом, словно само пространство не позволяло ей двигаться еще дальше.       Но она продолжала ползти. По сантиметру она продвигалась еще ближе. Еще ближе к нему.       Казалось, будто само пространство вокруг не позволяло ей этого делать. Будто выдавливало ее обратно, подальше от него.       Она перебирала руками, вцепляясь в идеально уложенный асфальт своими стертыми ногтями, окрашивая асфальт красными полосками, пока продвигалась к нему по крупицам.       Ведь у нее была кровь. Она была живой. Даже в этом неправильном, мертвом мире, она продолжала тянуться к нему, стирая свои пальцы о Дорогу Мертвых.       С каждым разом преодолеваемое расстояние становилось все меньше — Эдриан чувствовал это по тонким изменениям в яркости ее энергии.       Но ее это не останавливало. Маринетт было наплевать, что она уперлась в стену. Она вновь и вновь выкидывала вперед руку, чтобы ухватиться за поверхность и стать ближе к нему. Даже если расстояние сокращалось лишь на ничтожные микроны. Пока оно не равно нулю — она не перестанет этого делать.       По лицу парня прокатилась еще одна волна слез. Души не чувствуют физической боли. Но они все еще могут плакать о живых. И чувствовать их боль, как свою.       — Ма… — тугой ком помешал ему произнести ее имя, — Маринетт…       Он обернулся и посмотрел на свою маму.       Эмили так и стояла на границе света и тьмы.       — Ты нужен им, Эдриан, — мягко сказала она. — Ты нужен ей. Живой. Иначе все повторится. Но ее здесь больше не будет.       Пытаясь переварить сказанное, он еще несколько раз мотнул головой, глядя то на маму, то на девушку вдалеке, отчаянно пробивающуюся к нему сквозь давление энтропии.       Его дыхание участилось. Казалось, он не знал, что ему делать. Его мама была совсем рядом. Нужно сделать всего шаг и боль этого мира уйдет.       Но боль Маринетт останется.       Может, она не вспомнит об этом, когда история начнется заново. Но в глубине души он понимал, что след этой боли будет разъедать ее изнутри. И его тоже, пока их души не растворятся в пучине отчаяния и безумия с каждой новой тысячей циклов.       Эдриан поднялся на ноги, стоя к матери спиной. Он задумчиво опустил голову, изучая крошечные трещинки вечного дорожного полотна под ногами, нахмурив брови. Следы его слез уже начинали высыхать.       Он не мог больше стоять.       Перед глазами маячили выдернутые из кататонии воспоминания. Девушка, способная всегда помочь и ободрить, поделиться домашкой, пахнущая свежей выпечкой и сладким шампунем. Броситься под таку злодея ради него. Пробраться в логово бандитов, будучи простой смертной, ради него. Спуститься в Ад и пробивать себе путь собственной кровью и плотью ради него.       Эдриан оглянулся и посмотрел на маму полным сожаления взглядом.       В ответ мама чуть склонила голову и улыбнулась. Но в этой улыбке больше не было печали.       — И запомни, сын, — вдруг нахмурилась она. — Когда ты увидишь Габ… своего отца, передай ему мои слова: «Белая лилия завянет, если вырвать ее из родного сада». Он все поймет.       Глаза подростка на секунду расширились, прежде чем он понял, что ему только что дали разрешение.       Разрешение на свободу.       Он вновь посмотрел на Маринетт, уже совсем застывшую возле автомобиля Проводника Мертвых.       Она уже не могла продвигаться дальше, но она все еще не сдалась. В ее глазах горел огонь и решимость стереть свои руки по самые плечи, если это хоть как-то поможет ей дойти до него.       — Все так, Маринетт? — он занес ногу, чтобы начать свой разбег. — Я тоже дойду до тебя. В любом цикле, петле или Вселенной. Дойду непременно! Клянусь своей душой!»       И он побежал, стараясь не допускать и мысли посмотреть назад.       Расстояние в этом месте не имело значения, ведь сам тоннель был лишь визуализацией концепции перехода.       Поэтому первые шаги своего бега для Эдриана были легкими, словно во сне.        * * *       Маринетт прерывисто дышала. Легкие болели, запах затхлого воздуха и собственной крови заполнял нос.       Но ей он не был противен. Именно это ощущение напоминало ей, что сейчас их тела находятся там, на полу пыльного склада в старом, грязном порту, покрытые его кровью и грязью.       Пространство вокруг давило столь сильно, что казалось, будто сами кости уже начали трещать. Ей оставалось лишь покрепче сжать тусклый осколок, что дал ей монах, стиснуть зубы и продолжать грести.       Но с каждым сантиметром, что она выгрызала у этого мира собственными стертыми пальцами, тепло в осколке становилось все ярче. Казалось, он даже периодически немного вибрировал, стоило ей продвинуться еще хоть немного, словно подбадривая ее стремление.       На пару секунд ее голова упала на холодное ровное дорожное покрытие. Сбившееся резкое дыхание и ноющая боль в пальцах не давали отключиться.       Маринетт поднесла к лицу свои пальцы. Ногти были стерты практически до основания, кожа на пальцах была разодрана и сквозь кровоточащую плоть виднелись фаланги.       Но она заглушила эту боль. Она вновь поднялась, чтобы перехватить другой рукой измазанный кровью теплый осколок, врезающийся в ладони своими острыми гранями, и выкинуть вперед свободную руку, чтобы красными полосами нанести новый слой своей решимости на безразличии мира.       Вернее, на его сопротивление. На тот фундаментальный закон, что раз за разом забирает жизнь ее любимого человека, что был обречен проживать свой самый несчастный момент жизни вновь и вновь.       Потеря мамы, гиперопека отца, безответная любовь, фальшь и притворство модельного бизнеса, безразличного к состоянию своих марионеток. Съемки, фотосессии, одиночество. Амнезия собственного «Я», которая была разорвана его истерикой под дождем. Тот мальчик, что хотел честности, друзей, радостей жизни, доступных лишь обычным подросткам, внутри кипел от злости день за днем, месяцы подряд, наконец вырвался из своей клетки. И все это после того, как он остался один со своим прагматичным отцом в холодном пустом особняке.       И Маринетт все это понимала. Зная его расписание, его жизнь и все детали его окружения, ведомая своей тревожностью и прошлыми травмами, в тот момент до нее вдруг дошло, что вечно улыбающийся и беззаботный Эдриан Агрест — на самом деле самый несчастный парень в Париже.       Все то время, что она видела его в коллеже и на экранах, на обложках журналов и рекламных билбордах, все это был лишь образ. Образ идеально парня-модели, лица бренда Агрест.       Это была ловушка для маленькой влюбленной девочки, что однажды увидела рекламу по телевизору с красивым мальчиком, который запал ей в душу. И стоило ей впервые увидеть его вблизи с началом учебного года, как она окончательно провалилась в эту сладкую иллюзию.       Лишь сейчас, под холодным дождем, она увидела его настоящую боль. Паззл, что она собирала эти месяцы, наконец сложился. И сейчас она всей своей душой, всеми остатками жизни в своем теле понимала, что она больше не позволит ему быть узником этого мира. Узником приторной картинки и лживых улыбок.       Потому что за этой маской жизнерадостности, за которой он все то время прятал гримасу боли и отвращения, она видела его чистую, искреннюю доброту.       В тот день на школьном крыльце, когда мир вокруг был холоден, а серое небо выливало на улицы потоки холодной воды, его зонтик и его тепло согрело ее лучше, чем горячий камин.       И ради этой настоящей улыбки она продолжит стирать свои руки. Фалангу за фалангой. Пока в ее живой душе еще остались кости. Кончатся кисти рук — она использует предплечья. Когда в ее разодранных туфлях кончатся ступни — она использует колени.       А когда закончатся руки и ноги — она использует зубы.       Она бежала за ним под дождем по парижским улицам. По грязи старого порта. Пробиралась по заросшим грязью и пылью пыльным кладовым. Прошла через коридор, наполненный тысячами отчетов о его смертях. Прошла через воспоминание о грехе ее прошлого, что она не проживала, но совершила.       Какой-то сраный воздух ее не остановит.       Зажатый в руке осколок, прижатый к груди идеально ровным асфальтом, покрытым размазанной кровью, вновь отозвался жаром. Он гудел, словно был готов вырваться и улететь вперед, но она сжимала его крепко, используя этот импульс, что продвинуться еще дальше.       С трудом выкинув вперед вторую руку, она стиснула зубы, подавляя вырывающийся из горла вскрик, как вдруг поняла, что осколок стал еще теплее, а его вибрации участились.       Подняв голову и посмотрев вперед, она увидела не стоящего вдалеке парня перед белоснежной фигурой женщины со светлыми волосами, в которой она узнала Эмили Агрест.       Она увидела, как сам Эдриан бежит к ней с лицом, полным радости и сожаления.       — Эдриан! — прошипела она сорванным голосом, протянув к нему руку.       Но пространство впереди нее, словно толстая мембрана, сдавливала ее ободранную руку, толкая ее назад, сопротивляясь ее стараниям приблизиться.       Но это уже было не важно. Он сам сейчас приближался к ней.       Маринетт едва не уронила руку, словно мышцы совсем перестали ее слушаться, но усилием воли продолжала держать мышцы в напряжении, не позволяя энтропии отторгать ее.       Он бежал к ней. По пустому, мертвому тоннелю без конца и начала. Одного этого вида ей было достаточно, чтобы держаться так долго, что она могла бы переждать смерть самой Вселенной.       По ее поцарапанным щекам прокатилась еще одна волна слез. На этот раз уже счастливых. Глаза засияли, скрывая боль от стертых пальцев, расцарапанных локтей и коленей.       Но с каждым его шагом он все больше замедлялся.       Она увидела это по его лицу. Чем больше он замедлялся, тем больше недоумения показывалось на его лице, сменяясь напряжением.       Расстояние и правда было не важно в этом месте, но сейчас она поняла, что пространство этого мира начало замедлять и его.       По его лицу она поняла, что каждый шаг теперь давался ему с трудом. Это был уже не бег, не ходьба — каждый шаг отражался на его лице, словно он пробирался к ней через болото, как и она сама с того момента, как попала в тоннель.       Визуально между ними осталось буквально пару метров. Она слышала его дыхание, он слышал ее всхлипы. Он видел ее руки, ее стертые в кровь пальцы. И от этого вида на глаза наворачивалось еще больше слез.       Но именно эти признаки ее решимости и зажигали в нем искру, что была сильнее любого восхищения грацией и смелостью Ледибаг.       Настоящая героиня сейчас лежала в двух метрах перед ним, с разодранными руками, сверля взглядом саму Вселенную, но даже не показывающая и намека на то, чтобы сдаться. Не в волшебном костюме, и даже не в дешевом китайском. А в собственной крови.       Она что-то сжимала второй рукой, прижимая к груди.       Эдриан уже упал на колени и тоже стирал свои кулаки, пытаясь приблизиться к ней, сокращая расстояние.       — Маринетт! — прошипел он сквозь стиснутые зубы.       Чем ближе он был к ней, тем сильнее его отталкивало, словно два одинаковых полюса магнита.       — Еще немного! — ответила она, чувствуя, как асфальт царапает кости ее пальцев.       Полметра. Их разделяли ничтожные пятьдесят сантиметров.       Борясь с сопротивлением, они протянули друг к другу руки.       Еще совсем чуть-чуть и он коснется ее. Инстинктивно он понимал, что стоит ему коснуться ее, как правила этого места будут нарушены. И тогда он сможет, наконец обнять ее, прижать к себе и сказать, что все хорошо. Что она справилась.       Но последний десяток сантиметров стал казаться непроницаемой стеной.       Маринетт уже приближалась к границе отчаяния. Она уже совсем перестала ощущать, как расстояние между ними сокращается. А его энергия, что она ощущала столь близко, уже была едва различима.       Если она не придумает что-нибудь прямо сейчас, никакая ее воля уже не поможет — с угасанием его духовной энергии исчезнет и он сам. И тогда они вновь вернутся на начальную точку.       И тогда человек, отдавший ей свой последний осколок, словно путеводную звезду, либо исчезнет, либо станет как они — безмолвным алгоритмом, проживающим свою самую обычную и жизнь. Сотни, тысячи, миллионы раз, пока накапливаемая сквозь толщу повторений скверна не поглотит их души, превратив все последующее цикличное существование в безумный Ад, где они уже не будут собой.       Где-то на краю сознания она услышала нечто, вроде злобного, довольного смеха.       Осколок, словно отозвавшись на ее упадническое настроение, злобно дернулся.       «Точно! Это его последний шанс! Мой последний шанс!» — вдруг озарила ее разум мысль.       Маринетт отлепила свою прижатую к груди руку, успевшую пропитать ткань ее майки кровью и вытянула вперед мерцающий голубым светом осколок.       Эдриан сразу понял, что она задумала. Он не знал, что это за осколок и откуда, но он станет мостиком между ними.       Он собрался с силами, зарычал и вскинул вперед руку, преодолевая невероятное сопротивление оставшегося пространства.       Казалось бы, сама ткань это пространства, Лимба, должна была отвергать и этот осколок, она словно не замечала его.       Либо же сам осколок тянулся к нему, игнорируя все законы небытия.       Время замедлилось, пока кончики его пальцев приближались к острой грани протянутого к нему странного светящегося предмета. От него веяло знакомой энергией, но он не мог определить, кому она принадлежит. Ведь за этой голубой энергией, скромно горящей внутри прозрачного кристалла, он ощущал бушующий ураган энергии девушки, что спустилась за ним в Ад.       В момент перед тем, как кончик его пальца коснулся осколка, в их голове взорвалась мысль. Чужая, неестественная. Враждебная.       «Вы. Не. Посмеете!» — кричало нечто, проникшее в их разум, наполненное злобой и жаждой обладания.       Но они не успели осознать эту мысль.       Его палец коснулся протянутой, вибрирующей в нетерпении, грани, и мерцающая внутри вспышка озарила темный тоннель, избавив его от мрака и теней.       Все это время стоящий возле своего автомобиля водитель, что молчаливо наблюдал за развернувшейся по ту сторону автомобиля сценой, не проронил и звука. Его сигарета уже закончилась и он примял окурок подошвой своего натертого до блеска старого кожаного ботинка.       Единственная тень в этом тоннеле, что отбрасывалась козырьком его кепки, скрыла сейчас его выражение глаз. Но легкая ухмылка едва уловимо исказила лицо.       — Эй, молодежь, — вдруг раздался его голос, сухой и слегка самодовольный. — Передайте тому чудику, что он все еще должен мне круассанов.       И под аккомпанемент его расползающихся губ, обнажающих пожелтевшие острые зубы, две живых души растворились в исходящем от осколка сиянии.        * * *       Эдриан пришел в себя, ощущая твое тело, словно огромный кусок льда. Мышцы не хотели шевелиться, будто затекли от недельного лежания на кровати.       С трудом открыв глаза, он понял, что лежит спиной на коленях.       Склонившая над ним голову Маринетт кое-как разлепила слипшиеся от слез и пыли веки.       Увидев блеск ее голубых глаз, он разлепил свои ссохшиеся губы.       — Привет, Маринетт, — прохрипел он.       Последовала небольшая пауза, во время которой девушка пыталась понять, проснулась ли она или все этой ей лишь кажется. Наконец, собравшись с духом, она ответила:       — П-привет, Эдриан…       Не отрывая от него своего взгляда, Маринетт увидела, как уголки его губ дрогнули и он улыбнулся.       По-настоящему.