Знахарь

      Через коридоры далеким эхом отдавались звуки полицейских сирен, разрывающие душную тишину старого склада, несмотря на шум дождя, бьющего по металлической крыше и карнизу небольшого окна, заросшего вековой пылью.       Всем своим телом Эдриан ощущал неприятное стягивание кожи и волос подсыхающей кровью. Всего мгновение ему понадобилось, чтобы отправить по телу короткий всплеск энергии и обнаружить, что лишних дырок в нем теперь нет.       Почему и как — его сейчас не волновало. Он был жив, вернулся в сознание, а еще он лежал на самом удобном и мягком месте в мире — на ее коленях. И пусть его руки и ноги сейчас замерзали, ее тепло согревало его достаточно.       Сама же Маринетт едва заметно дрожала от холода. Это было заметно не только по ее ледяным рукам, но и по ее груди, к которой она сейчас прижала его голову.       Она держала его так, словно он опять внезапно умрет, покинет этот мир и оставит ее в холоде одну. Эта неприятная мысль резанула его сознание и перед глазами вновь встала картина, как она царапала дорогу в попытках добраться до него. Лучшего признания он и представить не мог. Но он ведь должен чем-то ответить? Тогда он предпринял попытку снова заговорить.       — Маринетт, я… — начал он, но на его губы тотчас легли ее пальцы, покрытые чем-то липким.       — Не надо, — прервала она его, понимая, что он собирается сказать.       — Что? — чуть опешил он, часто заморгав, царапая веками пересохшие глаза, забитые пылью.       На несколько секунд между ними повисла тишина.       — Я знаю, что у тебя на уме, Агрест, — вдруг произнесла она, собравшись с силами. В ее голосе слышалась легкая нотка усмешки. — Мы говорили это друг другу тысячи раз.       У парня не секунду перехватило дыхание, а в голове хаотично метались вопросы.       Он не отрывал взгляда от лица девушки, буквально отлепившейся от его головы. Через распахнутый настежь дверной проем на нее падал теплый свет коридорной лампочки, подчеркивая на щеках ямочки от ее слабой, но искренней улыбки сквозь слипшиеся от пота и высохшей крови волосы. По лицу была размазана грязь, или кровь — уже не понятно, и эту удручающую картину разрывали надвое две яркие тонкие дорожки от ее слез, обнажая чистоту ее кожи.       В этом было что-то очень прекрасное. Он всегда привык видеть вокруг себя лишь идеальные лица — на съемках, в обычной жизни, у своего окружения, что пыталось подстраиваться под него последний год, чтобы не быть на его фоне лишь цирком уродцев, что ошивается вокруг знаменитости, сияющей ярче солнца.       Но сейчас он видел не просто лицо, а саму душу той девочки, что разрывала пальцы об асфальт мира мертвых. И даже грязная, липкая, с опухшими красными веками, она казалась ему красивее всех моделей на свете.       Эдриан явно ощутил, как его лицо наливается краской. Он немного смутился и не смог перебороть желание смущенно отвести взгляд, улыбнувшись самой своей довольной улыбкой, пусть и через боль онемевших мышц.       И взгляд его упал на тот самый дверной проем. В нем виднелись торчащие ноги лежащего на полу одного из бандитов, что похитили его. Около его подошвы лежал растоптанный в грязи и крови пластиковый стаканчик, в котором тот хотел принести воды своему пленнику.       По лицу подростка пронеслось несколько эмоций, но в основном там было сожаление. Даже оказавшись на социальном дне и погрязнув в криминальных делах, в том человеке еще остался тот мальчик, что любил свою маму и ненавидел тех, по чьей вине она погибла. Он взращивал эту ненависть, строил на ней свою жизнь и в итоге пришел к такому концу. Но смог сохранить в своем очерствевшем сердце сострадание.       Эдриан печально опустил взгляд. Кто знает, если бы второй бандит не сделал эти два первоначальных хлопка, отобрав у того револьвер, то самому Эдриану досталось бы на две пули больше. А может, одна из них досталась бы и Маринетт.       Девушка проследила за направлением взгляда лежащего на ее коленях спасенного возлюбленного.       Из-за дверного косяка виднелся свободно висящий край старого грязного халата.       Ей даже не нужно было проверять духовную силу этого человека — само его нахождение здесь проявляло себя в ощущении окружения подростков, что были обучены духовным практикам.       Знахарь. Человек, что все эти годы знал о петле, устроил все так, чтобы Эдриан выжил, вел их к этому моменту. Чтобы Маринетт нашла его своими силами, а затем вырвала из лап смерти. Чтобы Маринетт поняла, что любовь это не обожание яркого образа, а ценность самого человека, за которого ты готов спуститься в Ад. Он не устраивал шоу с беготней по крышам, не погружал их в рассказы о тайных знаниях и орденах, лишь появился в их жизни, выбив ногой дверь в кладовую. Вернее, сперва он дал подсказку о своем существовании, мимолетно появившись на крыше здания, читая странное хокку.       «Блуждающий во тьме, иду я на ощупь. Непримиримо».       Теперь смысл этих строк стал ей абсолютно понятен. Он, наконец, нашел выход из лабиринта бесконечных повторений.       — Спасибо, — прошептала она чуть слышно, не отрывая взгляда от дверного проема, будто стоит ей моргнуть — и странного монаха там уже не будет.       — Что? — Эдриан повернул к ней голову, услышав шепот.       — Ничего… — она крепче прижалась к нему. — Просто… мы живы.       Человек в халате слышал ее благодарность, но не проявлял излишнего ликования.       Ведь Время еще не настало.       Со дальней стороны коридора послышался удар в тонкую дверь, которая распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель.       В коридор вбежал мужчина в потрепанном о колючий дверной косяк бежевом пиджаке. Его галстук-аскот болтался незаправленным, а в глазах была паника.       Увидев стоящего спокойно возле входа в помещение человека в халате и белой маске, Габриэль вдруг остановился.       Его лицо побледнело, а ноги едва не подкосились.       Отец, чей сын сейчас находился внутри той комнаты, почувствовал, как в груди что-то упало. Тяжелое, невосполнимое.       «Нет… Только не Эдриан. Пожалуйста!»       Дрожащей рукой он указал на открытую дверь, ведущую в темноту склада.       — Он… там? — спросил он дрожащим голосом, обратив свой умоляющий взгляд на человека, что даже не повернул голову в его сторону, а продолжал смотреть на часы, что держал в руке.       В ответ монах лишь поднял в его сторону палец, призывая хранить молчание.       Сердце дизайнера продолжало набирать обороты. Незнание было невыносимым. Неизвестность пугала сильнее, чем тот, кто может незаметно отобрать его талисман и свернуть шею даже без необходимости двигаться.       — Ну же, ответь мне! — вспылил он, оскалившись и сжав кулаки в бессилии.       Но Знахарь продолжал смотреть на часы и удерживать Габриэля на месте вытянутым указательным пальцем.       В какой-то момент секундная стрелка словно пересекла видимую лишь ему черту и голова монаха чуть заметно повернулась в сторону дверного проема.       Казалось, за эти несколько секунд для самого влиятельного дизайнера Парижа прошли эпохи.       Как вдруг он услышал тихий, еле слышный смешок, переходящий в продолжительный смех.       Знахарь смеялся. Это был смех облегчения, как если бы ты застрял под обломками рухнувшего здания, успел попрощаться с жизнью, но вдруг перед самым моментом угасания сознания каменная глыба сдвинулась и ты увидел каску спасателя, ослепляющего тебя своим фонариком.       Габриэль от неожиданности сделал шаг назад.       — Ч-что? — спросил он, уже готовясь ворваться в эту комнату, невзирая на угрозу в лице ее «охранника».       — Получилось, Габи, — мужчина чуть повернулся маской к застывшему на месте отцу. — Он выжил. Петли больше нет.       Чувство облегчения разлилось по телу дизайнера. Он часто задышал, как когда узнал, что впервые стал отцом.       Но затем, взяв себя в руки и выдохнув, он уже приготовился вбежать внутрь старого склада, но все же позволил себе задать вопрос.       — Зачем… — всматриваясь в бесконечно черные проемы белой лисьей маски, покрытой красными линиями ритуальных узоров. — Почему ты делал все это? Столько времени…       Знахарь промолчал, склонив голову, словно размышляя над ответом.       — Потому что только я мог сделать это, — глубоко вздохнув, ответил он, но затем повернул свою маску прямо в лицо Агресту, положив руку тому на плечо. — Потому что я ни за что не позволю ребенку умереть, Габриэль. Кем бы он ни был.       Он прошел мимо застывшего в шоке создателя идеального сына и шаги его становились все тише, пока сам Габриэль отходил от шока понимания.       С другой стороны коридора дверь вдруг слетела с петель, словно была сделана из картона. В проеме показалась огромная фигура их семейного телохранителя, Игоря Тимофеева.       Он держался за руку, рукав на которой был покрыт кровью, а костяшки его кулака были сбиты до черноты.       — Босс! — крикнул он. — Где?..       Габриэля словно пронзило молнией.       — Т-там! — опомнившись, он указал на вход на склад и тут же ворвался туда сам, не дожидаясь, пока его охранник сам проверит помещение.       Оказавшись внутри, он пытался разглядеть хоть что-нибудь в темноте, но как только разглядел сидящую на полу девушку, грязную, с размазанной по лицу кровью и тушью, на коленях которой лежал ее сын и… улыбался?       Взгляд парня вдруг переключился на неожиданного гостя. Казалось, подросток сперва был ошеломлен увидеть здесь своего отца.       Но затем он опустил взгляд, нахмурившись.       Маринетт, также увидевшая отца своего парня, машинально прижала его к себе покрепче.       Игорь, стоящий позади него и также убедившийся, что парень жив, вдруг повернул голову на шарканье со стороны коридора.       — Крис! — спохватился он и немедленно подбежал к своему бледному компаньону, что буквально вполз в помещение по стенке, держась за окровавленный бок.       Габриэль перевел взгляд вновь на двух подростком, а по сердцу словно полоснули ножом.       Не суперзлодей, не мистическая сила, а банальные преступники были для него угрозой, едва не забравшей последнего родного человека.       И только его охранник, одноклассница сына и учитель-новичок из коллежа, положив свои жизни на кон, ворвались в логово бандитов, рискую жизнью.       И все ради подопечного, ради одноклассника, ради ученика.       А что сделал отец ради своего сына?       Его прерывистое дыхание нарушало возникшую вдруг тишину. Габриэль опустил голову. По щекам потекли горькие слезы осознания своей слабости.       — Эдриан, я… — он сделал шаг в сторону сына, но вдруг замер. — Я… Мне…       Сердце стучало так сильно, что отдавало в ушах. Он не смел и приблизиться к сыну, понимая, что не заслужил даже этого.       — П-прости меня, — слова казались ему незнакомыми, словно его язык давно забыл, как их произносить. — Я… я никчемный отец.       Эдриан, до сих пор старавшийся не смотреть на этого человека, вдруг услышал, насколько дрожит его голос.       В памяти всплыли последние слова его матери, что он услышал в безжизненном тоннеле. Она просила передать эти слова не «Габриэлю», а «отцу». Это была последняя просьба его мамы, и жены Габриэля Агреста.       «Прошу, дай ему шанс» — словно из ниоткуда, возникла новая ее реплика, будто она все еще следила за ним. Будто все еще хотела, чтобы отец и сын были семьей.       Эдриан вновь посмотрел на отца, которому еще пару часов назад собирался ударить по лицу, но лишь ранил руку внезапным всплеском энергии. Почему-то в памяти всплыла картинка разлетающейся в щепки и лоскуты металла охранной консоли их особняка, хотя он этого не делал.       Вглядевшись в лицо своего тюремщика, подросток не увидел в нем прежнего Габриэля Агреста. Холодного, надменного, отстраненно диктующего следующий приказ и строчку в расписании.       Но этого человека, перепуганного, сожалеющего и дрожащего, он видел впервые. Его левая ладонь была перевязана, а из-за напряженного сжимания кулака сквозь бинты проступала кровь.       Выдохнув с закрытыми глазами, Эдриан чуть заметно кивнул, не без труда вернув на свое лицо маску непроницаемой серьезности, как подобает Агрестам. Почему-то показалось, будто их роли сейчас поменялись, в этом грязном, темном, мокром помещении склада в старом порту.       Большего Габриэлю было и не нужно. Он сорвался с места и в несколько шагов оказался уже в упор, упав перед сыном на колени.       Едва вскинув руки, чтобы обнять своего ребенка, Габриэль на секунду замешкался.       Девушка, что сейчас прижимала к себе Эдриана, заслоняя его, словно тигрица, защищающая свой выводок, выглядела измотанной и уставшей настолько, что едва держала глаза открытыми. Но даже так осуждение и готовность разодрать ему лицо буквально прожигали его насквозь.       Вот уж от кого, а от той одноклассницы, что однажды создала неплохой концепт шляпки с пером, он не ожидал такого незримого отпора.       — Вы… в порядке? — спросил он, оглядев обоих подростков, заметив неприлично большое количество крови, в которой они были измазаны. — Вы не ранены? Эдриан?       Маринетт все-таки смогла чуть ослабить свою хватку — все-таки сказывалось истощение и пережитый стресс — и перестала прожигать дыру в лице паникующего отца.       Эдриан прислушался к своим ощущениям. Никаких ранений на своем теле, даже на затылке, он не ощущал. Либо это шок и переохлаждение, либо он и правда каким-то образом излечился. Но как?       Глаза его вдруг расширились. Да какая разница, как он исцелился — что с Маринетт?       Он бросил на нее испуганный взгляд, но девушка лишь покачала головой.       — Все в порядке, — ответила она. — Пара ссадин, само заживет.       В груди парня что-то защемило. Почему ее травмы на месте?       Он резко посмотрел на ее руку — к его удивлению пальцы были целыми и ее крохотные ноготки оказались на месте. Но воспоминания о том, как она царапала собственными руками асфальт, преодолевая давление энтропии, еще были свежи в памяти.       Расслабленно выдохнув, Эдриан вновь взглянул на отца.       — Все в порядке, — резюмировал он, затем добавив: — папа.       Габриэль тяжело сглотнул, услышав последнее слово. Эдриан и раньше называл его так, не почему-то это всегда проходило мимо ушей, словно само собой разумеющееся. Он так привык к этому слову в свой адрес со стороны сына, что просто хотел его внимания и доброты, что только сейчас понял, насколько важно ему было это слышать.       Его застывшие руки, покрытые мозолями от регулярной работы над эскизами и уже начавшей истончаться кожей, вновь начали протягиваться вперед.       Но вместо того, чтобы пропустить одну из рук между сыном и его подругой, он обхватил их обоих и крепко обнял. Кажется, он и сам не ожидал, что так поступит, и испугался, что они вырвутся из его захвата. Но ребята были уже настолько измотаны, что даже не стали сопротивляться.       Эдриан свободной рукой обнял отца в ответ. Маринетт сделала это больше из вежливости, раз уж самый известный дизайнер не стал сыпать в ее адрес проклятиями и угрозами, как мог бы поступить человек его статуса в отношении дочки пекаря. Но свою другую руку подростки оставили сцепленными в замок, зажатый между ними и некогда идеально чистым дорогим пиджаком Габриэля Агреста, для которого сейчас состояние одежды было последним в списке волнующих его вещей.       У самого мужчины сейчас накопилось множество вопросов. Кто были эти ублюдки, что пошли на такое, осмелившись вредить семье Агрестов? Что произошло сейчас в этом помещении? Откуда вся эта кровь? Почему на его сыне ни царапины? Какова роль этой одноклассницы, которую Габриэль всегда считал лишь очередной мухой, витающей возле сияющего славой Эдриана, как и десятки других восторженных обывателей?       И что, черт возьми, сотворил этот монах, чтобы разорвать проклятие, если все его слова о временной петле были правдой? Кто он такой вообще?       Позади послышались звуки шагов тяжелых ботинков и громкие команды группы захвата. Полиция, которую Натали смогла обойти на пути к порту, пока следовала за сигналом с телефона Игоря, все-таки добралась до этого старого цеха. Сама же его помощница осталась улаживать вопросы с комиссаром Жерве, что был сегодня на дежурстве по этому району.       Габриэль понимал, что очень рискует, не имея при себе талисмана, но заметив брошенную машину, на которой Игорь должен был доставить домой взбунтовавшегося сына, он понял, что внутри уже есть его человек. И даже, если с его телохранителем кто-то смог разобраться, как бы это не было невероятно, то тронуть Габриэля Агреста, да еще и следующую по пятам группу захвата в лице целого отряда быстрого реагирования BRI ни один идиот не посмеет, даже если будет вооружен двумя ручными пулеметами и обмазанным белым порошком лицом.       А уж договориться с тем, кто хочет спасти свою шкуру от неминуемой фаршировки свинцом, труда не составило бы.       Но больше всего его волновало состояние сына.       Жив ли он? Цел ли он? Знахарь всем своим видом давал понять, что не позволит парню в очередной раз погибнуть, но получилось ли у него?       Пробираясь мимо бессознательных, местами неестественно поломанных и наспех смотанных скотчем преступников, он и представить не мог, что опоздал на эту вечеринку и теперь ему осталось лишь пожинать плоды своего гиперконтроля.       Ведь если бы он не зажал сына в такие тиски своего контроля, тот бы не взорвался ему в лицо, не убежал. Петля петлей, но все произошедшее было исключительно его виной.       И Знахарь это понимал, используя каждого из них в своих целях, расставляя фигуры и задавая векторы движения в своей финальной партии.       И сейчас он видел результат этой партии. Его сын жив, иначе бы эта сцена просто не происходила.       И еще Эдриан, кажется, простил его. По крайней мере, он очень на это надеялся. Теперь ему осталось лишь залечь на дно, и если Знахарь больше не объявится, найти другие способы достать талисманы. Ведь его не простят за этот провал, есть у него талисман бабочки или нет.       — Белая лилия завянет, если вырвать ее из родного сада, — вдруг услышал он негромкий голос своего сына возле самого уха.       Габриэль резко отпрянул. По его затылку прошлись холодные мурашки, а лицо слегка побледнело.       Он не мог не узнать эти слова. Однажды Эмили ответила ему так на его собственное обещание найти способ вернуть ее к жизни. В тот момент она, кажется, была шокирована его словами. Но затем лишь посмотрела на уставшего после очередных съемок Эдриана, спящего на диване в обнимку с большой плюшевой игрушкой кота и ответила этой странной фразой.       Тогда он не придал этому значения. Всего через полгода он будет уже смотреть на нее через стекло криокапсулы, сохраняющей ее тело в вечном, прекрасном сне.       Но сейчас перед его глазами, из мрака пыльного склада, забитого различного рода металлоломом и полусгнившими ящиками, на него словно смотрели ее печальные глаза, полные скорби.       Их уже окружили сотрудники скорой, заваливая вопросами, продираясь через вооруженных и экипированных в бронежилеты бойцов BRI. Пока солдаты стаскивали тела и проверяли у них наличие признаков жизни, пара бойцов встали по бокам дверного проема, обеспечивая охрану важных персон.       Маринетт же, оказавшись в безопасности, наконец расслабилась.       Глаза неумолимо закрывались сами собой, пока кто-то из фельдшеров водил перед ней крохотным фонариком и спрашивая что-то о ее состоянии и пытаясь вытащить из ее захвата Эдриана, которого она категорически отказывалась отпускать даже сквозь полудрему.       Но стоило медикам все же расцепить их, чтобы уложить парня, что тоже начал медленно погружаться в бессознательное состояние, на носилки, где-то вдалеке, словно игнорируя все стены и весь прочий шум и возню, раздался жуткий протяжный рык, пропитанный злобой и презрением.       На секунду и Маринетт и Эдриан пришли в себя, вытаращив глаза и заозиравшись. Остальные, казалось, будто не замечали этого, продолжая выполнять свои алгоритмы и оценивать состояние участников заварушки.       Откуда-то из коридора раздался крик фельдшера о пострадавшем с тремя баллами по шкале, но Маринетт, позабыв о странном звуке, уже воспринимала происходящее как череду вспышек.       Вот перед ней маячит сотрудник скорой, она лениво отвечает на его вопросы. Вспышка.       Она пытается сопровождать носилки, на которых Эдриана несут до кареты скорой помощи. Вспышка.       Маринетт оборачивается и видит, как группа медиков в спешке запихивает в другую машину каталку с человеком в сером пиджаке, что-то суетливо докладывая диспетчеру о пяти баллах по шкале Глазго и реанимации. Вспышка.       Пытаясь удержать голову в равновесии, Маринетт едет внутри автомобиля скорой, не сводя предательски закрывающихся глаз с покрытого грязь и кровью блондина. Вспышка.       Сбивчивой речью она пытается уговорить врачей в госпитале положить ее в палату к Эдриану. Врачи отказываются и объясняют, что ей уже назначена другая палата, более бюджетная. Вспышка.       Голос Габриэля Агреста позади угрожает стереть в порошок весь госпиталь, а затем купить то, что осталось и уволить всех, если ее не пропустят к его сыну. Вспышка.       Маринетт сидит у его койки, в ушах периодически раздается писк мониторов. За окном глубокая ночь. Ссадины на локтях и коленях жутко ноют после обработки.       Положив голову на кровать рядом с его грудью, Маринетт разлепила веки и посмотрела на освещенную ночными лампами ладонь. В памяти всплыли ощущения, как ее кожа стиралась об асфальт, как вырывались остатки ногтей, а твердую поверхность дорожного полотна начинали царапать фаланги ее пальцев.       Но сейчас ее пальцы были целые, отмытые от грязи и крови.       Она их не чувствовала.       Лишь белый шум, миллионами иголок вонзающийся в подушечки пальцев. Врачи сказали, что это временно и связано со стрессом, недостатком кислорода и еще какими-то факторами.       Но Маринетт знала, что она стерла свои пальцы там, по ту сторону мира, пока она, сжимая последний фрагмент души человека, вернувшегося когда-то из мертвых, выцарапывала себе право вернуть душу Эдриана у самой реальности и у той версии себя, что однажды не справилась.       У той версии себя, кто пошла на поводу у своего горя, чтобы вернуть любимого, не понимая, что она творит.       Но сейчас у нынешней Маринетт все получилось.       Она не просто вернула его, а сделала это не в одиночестве, разъедаемая отчаянием, ничем не отличаясь от того Габриэля, что сошел с ума и расклеил свой дом листами старого фолианта.       Теперь у них все будет хорошо. Обязательно.       Глаза девушки плавно закрылись, пока она погружалась в нервный, дерганый сон, все также не отпуская руку любимого человека, который даже во сне, но продолжал в ответ сжимать ее пальцы.       И на самом краю сознания, нечто, что существовало уже тысячи лет, питаясь их эмоциями, страданиями и самим существованием, едва различимо, почти беззвучно прошептало на языке своего горя:       «Это мы еще посмотрим…»        ===       От здания больницы отошел человек. Поднятый воротник плаща и натянутая на глаза кепка скрывала его внешность достаточно, чтобы в темноте парижских улиц не различить черты его лица.       Пройдя несколько зданий, он завернул в глухой темный переулок, забившись куда-то в тень, куда не доставал тусклый фонарь с главной улицы.       Достав из свертка простой кнопочный мобильник, он слегка трясущимися пальцами вставил в него сим-карту, кое-как собрал обратно корпус и, дождавшись включения, дважды нажал на кнопку вызова.       Дождь закончился час назад, так что человек не боялся промочить свой плащ, бережно вытертый от следов портовой грязи.       — Э… Босс? — спустя несколько гудков трубку на том конце все-таки подняли. — Тут это, заминочка вышла…       В ответ из трубки раздался поток отборной брани. Кажется, кто-то был крайне рассержен тем, что ему только что сообщили.       Мужчина попытался объяснить ситуацию, но начальнику, похоже, было плевать на обстоятельства.       — Этот чертила Бобби едва не подставил всю операцию, — оправдывался он, расхаживая в темноте взад и вперед. — Пришлось его тоже хлопнуть, но я точно видел, как последняя пуля ушла в пацана, без базара.       Но на том конце плевать хотели на его оправдания. После еще одной порции криков, в трубке раздался громкий треск и связь оборвалась.       Спустя несколько секунд человек, стиснув зубы, с силой разбил мобильник об асфальт, выругавшись.       — Вот говна кусок! — добил он подошвой ботинка остатки телефона. — Если бы не этот хмырь отсталый…       — Мистер Датский? — раздался вдруг за спиной голос на английском с небольшим акцентом.       Едва не подскочив от неожиданности, человек резко обернулся, запустив руку в карман в поисках кастета.       — А? Кто такой? Чего надо? — спросил он у подошедшего к нему силуэта, скрываемого в тени уличного фонаря.       Из-за непроницаемой темной тени Датский не увидел, как подошедшая фигура вытянула в его сторону согнутую в локте руку.       — Мистер Фатом передает привет, — не успел тот вскинуть бровь в удивлении, как тишину ночного города, отдающуюся эхом в этом темном переулке, пронзил негромкий щелчок.       Датский открыл было рот, чтобы сказать что-то, но его ноги подкосились, а сам он рухнул на мокрый грязный асфальт.       Вышедший из переулка человек сбросил в мусорное ведро завернутый черный пакет и пробурчал под нос что-то вроде «Крысы британские». Затем, стараясь не привлекать внимания, мирно зашагал прочь, поправив на голове свою короткополую шляпу, которая была ему как раз. Завтра у него с дочкой запланирован поход в аквапарк. ===       Вечерний Париж жил своей тихой, скрытной ночной жизнью. Завывания двигателей ночных гонщиков изредка разбавлялись выкриками подвыпивших фанатов.       Парижане отсыпались перед очередным трудовым днем, пока звук будильника не вернет их в холодное послегрозовое утро.       Уличные кошки гоняли крыс между мусорными баками, попутно повышая голос на других конкурентов за территорию.       Размоченный двухдневным ливнем слой грязи на стенах начинал немного подсыхать, стягиваясь и покрываясь крохотными трещинами.       Одна из таких трещин обнажила черную поверхность окрашенной когда-то давно фасадной стены. Чем больше ветер обдувал паутину этих трещин, тем шире они становились, все больше напоминая пересохшую пустыню, что своими крохотными разломами ведет во тьму.       По краям одной особо крупной такой трещины стекла черная, грязная капля. За ней еще одна, и еще, пока капли не собрались в струйку, а струйки в поток.       И этот поток черноты, невзирая на гравитацию, внезапно изменил свое направление, а в подворотню одного из спальных районов скользнула живая тень. ===       В прокуренном тумане кабинета, заставленного дорогими экспонатами, словно в музее, нервно ходил взад и вперед человек. Слабые солнечные лучи, пробивающиеся через закрытые жалюзи, освещали хаотичный танец слипшихся масс табачных испарений в воздухе.       У мужчины в дорогом деловом костюме были взъерошенные и мокрые от пота волосы, а к уху он прижимал простенький мобильник, из тех что можно легко выбросить и взять другой из коробки с десятками таких же.       — Я не понял, ты что сейчас мне сказал, Датский? — кричал он в трубку, совершенно не сдерживая гнев. — ЧТО. ТЫ. СЕЙЧАС. СКАЗАЛ?!       После непродолжительной паузы, во время которой мужчина со шрамом на щеке остановился, нервно оттягивая ворот своей белоснежной, пропитавшейся потом рубашки и прикусывая губу до крови.       — Как? КАК?! — его крик тонул в бесчисленных безделушках, статуэтках и дорогих вазах, расставленных вдоль стен. — Как ты смог в упор промазать по СТОЯЩЕМУ НА МЕСТЕ пацану?!       В трубке прозвучало несколько оправданий и утверждение, что последняя пуля совершенно точно достигла своей цели.       — Так ПОЧЕМУ я сейчас получаю еще один отчет о том, что ваша цель преспокойно отсыпается в больнице? А?! — исступленно кричал он в трубку, поднеся ее к своему рту вплотную. — Он по-твоему БЕССМЕРТНЫЙ или что?!       Не став даже слушать ответ, он с силой кинул мобильник в стену, отчего тот разлетелся на сотни осколков, подпортив какую-то картину с пост-модерном в золотой рамке. Не выдержав такого обращения, картина рухнула вниз, подобно топору палача.       Человек оперся на колени прямо посреди темной комнаты и пытался отдышаться, успокаивая свой гнев.       — Чертовы… ИДИОТЫ! — в приступе ярости он попытался ударить воздух, но получилось довольно посредственно.       Совершив еще несколько глубоких вдохов, он выпрямился и пригладил растопыренные волосы, с которых стекал давно остывший, напитавшийся табаком из воздуха, пот.       — Вижу, ваши дела идут не очень, мистер Бэккер? — вдруг раздался молодой голос из темного угла.       Ганс Бэккер был готов поклясться, что в кабинете он был совершенно один последние два часа, разглядывая результаты ставок.       Он испуганно отскочил в сторону, подняв кулаки.       Но увидев, что за фигура стоит в углу, он побледнел.       Из наполненной туманом темноты угла на него смотрело лицо, как две капли воды похожее на то, что еще недавно было на фотографии, что он передал двум своим подручным перед их отправкой во Францию.       Вот только его прическа, поза и выражение лица принадлежали совсем не мальчику-фотомодели.       Глаза, что смотрели на него, как и в момент их прошлой встречи, все еще излучали леденящую ауру смертельной опасности, что очень сильно контрастировало с возрастом их обладателя.       Обычно, взрослый человек, у которого при себе всегда есть оружие и который может убить тебя, просто потому что ты неправильно сел в кресле для разговора с ним, не должен бояться подростка, которому едва стукнуло 15 лет.       Но этот подросток, появившись в его кабинете пару месяцев назад, чтобы предложить сделку, уже тогда дал понять, что внешность порой очень обманчива. И что даже под видом милого кролика может скрываться чудовищный хищник, способный разорвать в клочья отряд закованных в броню рыцарей.       К Бэккеру лично приходили только три группы людей — старшие члены его или иной группировки для обсуждения совместных планов и проблем, младшие члены для получения взбучки и поручения грязной работы, либо Заказчики.       Заказчиками он называл тех из посетителей, кто приходил к нему с просьбами разобраться с их… проблемами. За некоторое солидное вознаграждение, разумеется.       В такие моменты он ощущал себя самым настоящим Крестным Отцом, принимающим высокопоставленных гостей из высшего общества, которым была нужна его помощь.       Чаще всего их заказы были довольно тривиальны — не поделили наследство с родственниками, наказать конкурентов, устранить конкурентов и прочие бытовые мелочи.       Но однажды шаблон сломался.       Требования этого «клиента» были, как и всегда, тривиальны. Но его высокомерие заставило Ганса немного «поиграть» с парнем. Однако, манипуляция не удалась.       Когда тебя бросает через спину тот, кто не имеет и половины твоего веса — это неправильно. Это унизительно. Выбежав из кабинета, Ганс хотел схватить за рукав свою охрану, что обычно дежурила у кабинета, на этаже, да и по всему зданию.       Но он увидел, что все его люди оказались нейтрализованы.       А посетитель услужливо пригласил его обратно в кабинет.       — А… В… В-вы… — начал запинаться взрослый мужчина, словно перед ним стоял не подросток, а наемный убийца с сорокалетним стажем исполненных контрактов без единого провала.       Молодой человек вышел из тени медленно и неспешно, пока Бэккер мелкими шажками пятился назад, уткнувшись спиной в какую-то стойку с вазой.       Ваза не стала терпеть такого отношения и разбилась. Ее осколки хрустели под дорогими лакированными ботинками, но их владельцу не было до них совершенно никакого дела.       — Я-я… — лицо Ганса окончательно посерело, когда он заметил, что юноша запустил руку в свою жилетку. — М-мои агенты еще на месте, м-миссия еще не окончена!       Увидел бы кто со стороны, как взрослый, прожженный жизнью и перестрелками криминальный авторитет стоит с трясущимися коленями перед подростком в безрукавной жилетке — точно бы рассмеялся. Но Ганс Бэккер знал об этом клиенте гораздо больше простого наблюдателя.       И то, что он знал, ставило его дальнейшую жизнь под вопрос.       Юноша вытащил руку, что заставило человека стиснуть зубы от напряжения, но в пальцах, скрытых под белыми шелковыми перчатками, оказалась всего лишь сигарета.       Молодой блондин протянул сигарету мужчине. На секунду тот затрясся так, что был готов уже кинуться с кулаками, словно зажатая в угол мышь.       Но увидев сигарету, немного успокоился, выдавив из себя кроткое «Сп-спасибо…».       — Не переживайте так, мистер Бэккер, — успокоил его блондин с зачесанными набок гладкими волосами, — вы прекрасно исполнили свою роль.       Ганс, уже успевший достать из кармана дорогую позолоченную зажигалку, чиркнул ею несколько раз и прикурил.       Расслабленно выдохнул клуб дыма, он поднял голову на своего посетителя.       — А? — уточнил он и почему-то комната вдруг закружилась вокруг него, ударив по виску дорогим ковром на полу.       Сбоку послышался звук падающего тела.              Феликс перешагнул лежащего на полу человека, подойдя к закрытому окну, и отодвинул две полоски жалюзи, осматривая улицу ночного Лондона.       «Если все, как ты и говорил, и я когда-нибудь увижу сегодняшнюю дату на своих часах — значит, твой план удался. Вечный Ад, ведомый лишь тебе, окончился. И все мы идеально сыграли свои роли. Значит, ты смог спасти моего брата.»       «Спасибо»       Он плавно подошел к выходу из кабинета — его уже начинало тошнить от табачного запаха — и мельком оглядел комнату.       «Вот только я не собираюсь оставлять в этом мире такие угрозы для моих близких. Остальное — за тобой. А я — вернусь к своим делам. Еще осталось пара филиалов…»       Телефон-одноразка в его кармане завибрировал.       Феликс быстрым движением достал раскладушку и откинул экран.       Он несколько секунд смотрел на возникшие перед его глазами строки. По виску скатилась тяжелая холодная капля.       «Кажется, придется подождать с зачисткой» — он дрогнувшей рукой сложил телефон и со второго раза положил его обратно в карман своих черных брюк.       Выйдя из здания, из окон которого понемногу начал валить густой черный дым, он отправился к ожидающему в конце квартала такси.       Перед глазами все еще стояли два слова, что он увидел в сообщении от контакта с единственным символом «З» в имени.       «Unforeseen consequences».       Что-то холодное и зловещее пробирало до мурашек, пока он пытался соотнести всю тяжесть связи этой фразы с тем, кто отправил это.