По ту сторону океана

Некогда родной дом встречает Авелин гробовым молчанием. Она оглядывает холл, пытаясь вспомнить, что видела перед тем, как переступить порог. То ли это? До того, как она очутилась внутри, ей отчего-то казалось, что всё это лишь отдаленно напоминает бывшее семейное гнездо, что резная решетка, за которую они въехали ненастоящая, что она совершенно иная, не такая как раньше. Что её привезли в какое-то другое место и стараются выдать его за родную обитель, но она не поддается, ведь знает – что это вовсе не её дом, не он. Потому что этот просто не может быть им. Это не то. Это невозможно. Не всерьез. Не взаправду. Но через какое-то время Агрест приходится признать печальную истину – всё-таки она была тут, очень давно, но была. И память не может обмануться, как бы она не старалась ввести её в заблуждение. Нет. Всё в её голове и оно поднимается, всплывает на поверхность, будто давно затонувший корабль, заставивший морскую бездну разверзнуться и дать ему проход к свету, к действительному миру наверху. Взгляд Авелин натыкается на ничем не тронутые стены – всё такие же идеально ровные, вычищенные до характерного скрипа, – ничто здесь не изменено, всё осталось на прежних местах: красные растения около двери, черно-белый орнамент посередине и лестница, ведущая на второй этаж. Всё правильно, всё как она запомнила в свой последний день, ничто не посмели убрать или добавить, кроме одного – картины. Жуткой картины. Габриэль и Адриан. Отец стоит, брат сидит. И оба в черном. Оба слишком серьезны, неестественны, словно механические машины. На лицах ни одной эмоции, ни чувств, ни кровинки. На них будто маски, не выражающие ничего, не способные передать хоть какое-то живое состояние. Они напоминают ей мёртвые статуи с окаменевшими лицами, которые обязаны взирать на каждого входящего с ледяным равнодушием, будто вынуждены предостерегать любого отталкивающей мрачностью чернеющего полотна. Их изображение действительно пугает, создает некую зловещую атмосферу вокруг себя, угнетает, ощутимо давит на голову, заставляет с самого начала проникнуться отвращением к обитателям особняка. Омерзительная картинка. Как и дом, собственно. И семейка тоже – определено не лучше. Авелин поднимается по лестнице. Морщится и пытается отогнать образы родных, которых она так и не удостоилась чести узреть в живую. Никто её не встретил, даже наверное и не подумал об этом. А она, ещё в самолете, допустила мысль о том, что о ней, наконец, вспомнили, может даже и не забывали. Что её привезут и Габриэль непременно должен объявиться. Он просто обязан. В первый раз она разрешила этому наивному желанию промелькнуть в своей голове на единое, едва уловимое мгновение. Подумать о том, что так хотела почувствовать все эти годы, помечтать о том блаженном моменте, который вмиг избавит её от всех печалей. Хоть в кои то веке, может быть на неё не плюнут и не отвернутся. Может то жестокое одиночество ей только привиделось, приснилось в страшном сне, а на самом деле ничего не случалось и они вновь станут настоящей семьей, которая ей так необходима. Но… просто смешно. Можно хохотать до упаду. И от кого она ждала этого? От отца? Безликое равнодушие которого сочилось из каждой щели, каждой чертовой выбоины в этом убогом доме. Ещё и Адриан. Как она могла о нём забыть? Да очень легко – так же как и он о ней когда-то. Всё-таки брат точно такой же как и отец. И отчего ей казалось, что он может быть другим? Не таким отстраненным, хладнокровным, пренебрежительным по отношению к ней? Нет. Тут без каких-либо лишних вопросов. Сразу видно, и по картине, – сын своего дрянного папаши, вот и всё. Даже смотреть на это уродство нет сил. А что она собственно хотела? Все слишком занятые для неё. Все чересчур обременены непосильной работой. Да и кому это нужно – таскаться на другой край света, чтобы порадовать её. — Авелин, твоя комната здесь, — Санкёр указывает на чёрную дверь справа. Девушка непонимающе оборачивается к ассистентке. Но ведь её спальня была в другом месте. Или она ошибается? Не может такого быть. С памятью у неё никогда проблем не возникало. — Разве… не там? — кивает в сторону симметрично расположенных дверей по двум сторонам от ненавистной картины. — Там комната Адриана, — непринужденно бросает Натали, а Авелин готова задохнутся от внезапно накатившей злости, что свернулась комком у неё в горле. Вот же подонок. Агрест с силой распахивает предложенную комнату, хлопает дверью перед самым носом ничего не выражающей и лишь молча глядящей на её эмоциональное поведение Санкёр. Ни один мускул на лице женщины не дрогнул. Ей тоже плевать. Этой уж точно, если даже отцу с братом всё равно, то этой дамочке и подавно. Господи, зачем же её сюда притащили? Зачем, зачем, зачем! Плюхается на застеленную кровать. Прямо в обуви – совершенно не до этого. Истерический крик сам собой вырывается из её легких, Авелин утыкается в подушку, чтобы приглушить звук. Она кричит, специально надрывает горло, чтобы почувствовать ту рвущую внутреннюю сухость, чтобы потом даже глотать было невыносимо больно, словно глотку надраили крупным песком, который непременно должен раздирать оболочку слизистой. На глаза наворачиваются те самые слезы, которые она всё пыталась из себя выдавить. Наконец-то. Они стекают рекой по пылающим щекам, заставляя подушку пропитаться влагой. Агрест корчится, прижимая к себе колени. Ей хочется нарочно сделать себе больно, удариться о стену, разбить руки в кровь, чтобы прочувствовать, ощутить насколько невыносимо терпеть физическую боль. Девушка хочет забыть о том, что рана, которую она столько лет старательно и кропотливо зашивала, не пропуская ни единого миллиметра, вновь распороли. И эта рана впредь кровоточила чёрным соком, стекающим вниз по солнечному сплетению, образующим кровяные вязкие сгустки, из которых сочился неудержимый поток отчаяния и злобы. Авелин казалось, что сердце уже не просто пульсировало в висках и в распухшей голове, а стучало так неистово, невыносимо болезненно, что готово было вот-вот расколоть пополам её грудную клетку. И лучше бы раскололо. Ей было противно от осознания того, что все самые близкие люди о ней позабыли, словно она была давно испорченной игрушкой, которую несколько лет назад закинули на пыльный чердак и тут, вдруг, неожиданно нашли. Однако ей так и не удалось выделить надлежащее место и она вынуждена быть непременно выкинута повторно, только уже без права на возвращение – окончательно и бесповоротно. Родные легко отвернулись, оставили ее в совершеннейшем одиночестве давится собственными слезами и задыхаться от нехватки свежего воздуха, которому они собственноручно перекрыли доступ. Отец, брат, мать… Мама. Её не было. Теперь. И никогда она больше не появится, не прижмет её к своей груди, не поцелует в светлую макушку, не нашепчет на ушко что-то совсем тихое, приятное и безумно успокаивающее. Как шептала тогда. Когда Авелин везли в Норт Гротон. Кажется, мама была против этой глупой идеи, которая непонятно откуда взбрела в голову её отцу. Агрест помнила, как они ругались из-за этого, как мама плакала, когда Габриэль, ничего не желавший слушать, хлопнул дверью и закрылся в своем кабинете. И больше разговор не поднимался. Тогда он тоже наплевал не только на её чувства, но и на чувства матери, которая не хотела отпускать неокрепшую девочку в одиночное плавание. Прощаясь с ней в тот злополучный день, в памяти Авелин отчетливо отпечатались её глаза, полные боли, тоски и усталости. Эмили была сильно подавлена, удручена тем, что не смогла никак повлиять на решение мужа. И Авелин думала, что через некоторое время она всё-таки сможет убедить отца забрать её из пансиона. Девочка очень на это надеялась. Однако ничего волшебного не случилось. И ей пришлось остаться там – одной. Под конец и мать перестала приезжать. Еще до того, как умерла. Умерла. Неужели? Непонятно почему… Как? В какой момент? Этого ей не объяснили. Только сказали, что её нет больше. И всё. Ничего конкретного, точного – просто нет. Ушла, исчезла, растворилась. Значит – умерла. Нужно называть вещи своими именами. А не пытаться напрасно смягчить удар. Но теперь Авелин не хотела видеть даже мать. Может быть и хорошо, что её нет? Может так всё намного проще? И не так больно, как могло бы быть? А если бы Эмили не ушла, что бы она ей сказала? Какое нашла оправдание? Чем бы доказала? Да ровно ничем. Так как для этого нереально было подобрать какое-либо убедительное обоснование. Она бы только плакала и пыталась давить на жалость. Так они все поступают, когда бросают и забывают детей. Лишь потом, когда эти дети появляются, сами их находят – те стараются загладить свою вину, которую уже ничем не искупить. Не искупить её и перед Авелин. Потому что уже слишком поздно. Слишком много прошло времени. Слишком долго раздумывали, а когда решились – ей это уже не было нужно. От слова – совсем.