По ту сторону океана

Авелин медленно выпустила дым уголком рта. Ощутила щекочущий аромат ванили и миндаля. Опустилась на пол, приняла позу лотоса, откинувшись на твёрдый бортик у основания кровати. Прикрыла глаза, располагая сигарету на фалангах полусогнутых пальцев. Сейчас ей просто необходимо успокоиться. Остыть. Взять себя в руки и не хныкать, словно малолетний ребенок. Если даже очень хочется – нестерпимо. С неё хватит. Слишком долго приходилось пускать слезы, которые не могли ничем помочь. Лишь создавали иллюзию того, что всё должно решится влет, как это решается у плачущих избалованных детей, к которым заботливые родители неслись сломя голову и непременно выполняли то, что их ненаглядное чадо изволит. У неё так не работало – никто не нёсся, никто не слышал её рыданий, никто не успокаивал. Она сама прекрасно научилась себя успокаивать. И в последнее время прибегала к такому роду расслабления чересчур часто. Почти регулярно. Ведь ещё одна затяжка горьковатым дымом, приятное жжение в горле – и в распухшей голове возникает приятная ватная бессвязность, тревога затихает, внутреннее напряжение спадает. Даже слезы перестают застилать глаза. И то, что раньше казалось сложным, практически непреодолимым, теперь становилось легко разрешимым. Во всяком случае, так казалось, и это в некой мере способствовало окончательному расслаблению. Авелин не помнила во сколько лет впервые попробовала курить. Может она и не так долго придается этой приятности. Год? Или два? Хотя девушке думалось, что намного больше. У Агрест создавалось впечатление, что она не вынимала сигарету изо рта лет десять. Настолько для неё этот процесс стал обыденным и исправно исполняющимся. Давно остывший ужин, принесенный к ней в комнату кем-то из работников, стоял на маленьком стеклянном столике. Авелин даже не поинтересовалась, что за еда была ей предложена. Сейчас, в данный момент её это ни коим образом не тревожило или как она сама себе представила – не должно было волновать. Потому что в этом гадком, паршивом домишке она не станет ни есть, ни спать, ни делать что-либо ещё. Она упрямо игнорировала резкие и болезненные позывы пустого желудка. Он же в свою очередь посылал панические сигналы в мозг, но тот выставлял защитные бастионы в виде гордости и своенравия. Нет, она ни при каких обстоятельствах не притронется к еде, пускай даже будет изнывать от недоедания и умрёт голодной смертью. Ни в этом злачном месте. И она никогда не нарушит данного слова. Никто ее не заставит! Табачный дым вился петлями вокруг её лица, делая дополнительный оборот у кончика носа, а затем медленно плыл к открытому окну. Она распахнула его ещё ночью, когда вдоволь нарыдавшись поняла, что все слезы иссякли, а в комнате стоит непередаваемая духота. Свежий же воздух действовал отрезвляюще, как живительный бальзам. Агрест, поднявшись, выглянула на улицу. Солнце освещало торчащие из-за высокого забора крыши домов, его тусклые лучи ещё не были столь беспощадны к просыпающемуся городу, а ветер невесомо трепал верхушки деревьев. Авелин улыбнулась. Хоть что-то не выглядело также уныло и мрачно, как она сейчас. И этот теплый свет, радость зашевелившейся природы притупляли чувство необъятной грусти, заставляли на мгновение забыть о ней, приковав взгляд к чему-то более значимому, более спокойному и вечному. Агрест долго смотрела на лиственный шатёр, на то, как он мягко звучал, тихо шуршал, послушно пропуская меж ветвей нагревающийся с каждым часом воздух. Она уже ни о чем не думала: ни о доме, ни об отце с братом, ни о противной ассистентке. Девушка только смотрела и неторопливо курила, растягивая застывшее для себя мгновение наступающего дня до возможного предела. Стук в дверь прервал, казалось бы, бесконечную тишину и вмиг рассеявшееся спокойствие. Отлично! Просто класс! Только этого мне не хватало. Кого могло принести так рано? Какого хрена я им всем сдалась? Отстали бы уже наконец… Но нет же! И неужели я так много прошу? Вроде бы – нет. Или у отца работает иная схемка в голове: по типу, много просишь – ничего не получишь. Что-то в таком роде? Так я уже давно ничего не просила. Хоть одно крохотное желаньице – не исполнить? Да? Видно, и это слишком трудно. Стук повторился, настойчивее, выдавая нетерпение посетителя. — Иду! — Авелин неохотно потушила сигарету о подоконник и бросила в мусорку. Если это та противная дамочка – я её убью! Только пусть попробует меня остановить! Агрест с силой толкнула дверь, заставляя её со всего маха удариться о стену. Громкий звук отразился эхом от твердой поверхности, пронесся по холлу, словно по туннелю. Девушку передернуло. Может это и чересчур? Не стоило так агрессивно себя вести? Это не то, чему её учили в пансионе. Хотя… ей должно быть все равно. С какой стати она обязана соблюдать тихий режим – Авелин ведь уже не в Норт Гротоне, а значит нет необходимости вести себя соответственно месту проживания. Тем более в доме отца. Пусть он всё слышит и видит; пусть знает, что она ненавидит всё, что с ним связано. — Авелин, мсье Агрест ждёт тебя в кабинете. И вновь перед ней эта индюшка. Как же она достала! Почему именно Санкёр работает здесь? Почему ни кто-то другой? Кто угодно подошел бы на роль ассистента – любой, кроме неё. Но нет… Отец выбирает окружение исключительно удобное для себя – угрюмое, не интересующиеся чьими-то либо проблемами, умеющее лишь слепо следовать указаниям и не проявлять никаких эмоций. А что? Обалденно уютно. Всем. Особенно Габриэлю. Разве девушка не обещала угробить Натали, в случае если та окажется за дверью? Вот – представился отличный шанс. Она же всё равно когда-нибудь доконает её. И чем быстрее избавишься от нежелательной личности, тем лучше… Будто нет? Нужно будет всё разузнать о ней. Эта женщина не просто так взбесила меня. Обычно такого не случается. А тут… с первого взгляда. Странно как-то… А может она не человек? Может это чересчур реалистичная модель какого-то робота, которого запрограммировал отец, чтобы специально позлить меня? Если дотронуться до неё – она сто процентов окажется ледяной, как металл. Так попробовать? Или же не стоит?.. — Авелин? — кажется она слишком увлеклась. Нет, какой бред иногда приходит в голову. Это просто бесящая сучка. На планете таких уйма, и Агрест встречала многих из них. Только эта раздражает больше, чем все остальные, а она не может понять почему. — Мсье Агрест не любит, когда его заставляют ждать. Пройдем со мной. Пусть катиться ко всем чертям со своим «пройдем в королевские покои». Идти на поклон? Нет уж – увольте! Кому надо тот и идет! Сам припрётся, если так приспичило! — Неужели? Не любит? А есть хоть одна вещь, которая ему нравиться? Естественно, тут не нужно учитывать его собственную бесподобную персону, — блондинка закусила нижнюю губу, чтобы не выплеснуть Санкёр весь поток гадкой нецензурщины, которая прокручивалась у неё в голове в адрес Габриэля. — Так что? Хотя… можете не утруждаться, мадам. У меня у самой есть на это ответ. И… я не нуждаюсь в ваших услугах проводника. Спасибо. Передайте мсье Агресту, что я не обязана идти к нему на ковер и кланяться в ножки. Всё! Авелин, не взглянув на женщину, стремительно захлопнула дверь. Она догадывалась, что выражение ее лица осталось прежним: окаменевшее и полностью безразличное. С таким же видом Санкёр через несколько минут доложит Габриэлю Агресту о вопиющем неуважении со стороны его дочери. Что та послушно не пожаловала к «святейшему величеству», и даже – оскорбила венценосную особу. Интересно, что же он предпримет? Накажет? Сам придет? Или просто не появится? К чему же снисходить до простых смертных? Верно? Абсолютно. Агрест зло усмехнулась. Она ведь нисколько не растерялась после того, как совершила то, что хотела. Хлопнула дверью! Ха! И пускай король теперь идет к ней сам. Да! Она не станет унижаться. Ещё чего! Габриэль идиот, а она ненавидит идиотов. Тем более идиотов, которые являются ей родственниками. Близкими людьми только по крови. По-настоящему же все они для Агрест совершенно чужие люди, ничего не сделавшие для того, чтобы она смогла в будущем с радостью, нежностью вспоминать ушедшее радужное детство. Это детство ей загубили. И загубили те, от кого маленькая девочка совсем не ожидала получить удар в спину. Слишком рано всё произошло. Если бы она была хоть немного постарше, то пережила бы всё произошедшее проще. Намного. Ей так кажется… А отец? Сейчас… Если он считает, что смеет предпринимать хоть какие-то действия по отношению к ней, то глубоко заблуждается. Габриэль давно утратил право распоряжаться жизнью Авелин, и после стольких лет отчего-то всё ж таки уверен, что не растерял полную свободу над судьбой дочери. Он не смеет, не может. Вместо того чтобы вести себя так, ему следовало бы испытывать стыд за всё содеянное. Он должен просить у неё прощения за причиненную боль. Боль, которую она научилась скрывать, держать в себе, в конце концов, жить с ней. И зачем её только зря тревожить? Она и так слишком глубоко въелась во внутренности, зарылась на самое дно. Её собственная чёрная дыра. Она засасывала, пожирала изнутри, отягощала, медленно и размеренно уничтожая всё, что когда-то для неё имело значение, связывало с семьей. Семьёй, которой, как оказалось, у Авелин никогда и не было. Агрест вынула из сумки новую пачку сигарет, подцепила острым ноготком самый краешек и разорвала плёнку. Самое время, — пронеслось в голове, мысли смешались с дымом. И она снова погрузилась в автоматический режим, бездумно доставав первую сигарету и по обыкновению отправив её в рот. Какое ей дело до Габриэля? Пф… именно – никакого! Если бы он думал наперед, то Авелин, быть может, и исполнила его просьбу. Нет. Вернее приказ. Если бы она его уважала, разумеется, сделала бы всё, что он не попросил. Адриан, наверное, так и делает… Возможно даже не из уважения, а из благодарности, которая, в свою очередь, является прямой обязанностью. Ведь кто его содержит? Отец. Благодаря кому он стал знаменит? Отцу. Правда, если так рассуждать, то он тоже ее содержит, но… Авелин бы просто не стала уважать его лишь за материальные блага. Ни в коем случае. Это уважение не должно быть инстинктивным, оно должно быть заслуженным. И только таким! Однако Габриэль делал и продолжает делать всё, чтобы отодвинуться как можно дальше от этой престижной, крайне важной отметки, которая хоть на немного бы смогла поднять его в глазах собственной дочери. Авелин тянет уголок губ вверх. Это правда. И она знает, что всегда права, особенно насчет отца. Пусть изворачивается как ему вздумается, но я не уступлю… Хотел видеть меня здесь – терпи. А вот насколько хватит твоего терпения, я и проверю.