Дышать полной грудью

      Когда она проснулась от беспокойного сна, вцепившегося в загривок и расползшегося липким потом по всему телу, в комнате уже никого не было. Гермиона посмотрела на заведенный будильник: завтрак только начался. С момента, как она легла, прошло около трех часов, хотя вернулась намного раньше.       Просто мысли продолжали скоблиться внутри черепа — не вытащить. Гермиона сидела в гостиной у камина с тухнущими углями, они мерцали в темноте, иногда вспыхивали искрами, но успокаивались. Она очень хотела уснуть, но не могла, подумывала даже порыться в тумбочке Парвати, где она хранила пару флаконов зелья сна без сновидений.       Ей же дали строгий медицинский запрет на их употребление, летом она слишком пренебрегала дозами, принимала на голодный желудок, иногда так мутилось в голове, что забывала, откуда на прикроватной тумбочке уже три пустых склянки. Тогда к ней в квартиру зашел Гарри, чтобы увидеться.       Так она оказалась в кабинете больницы. С того момента сама взяла себя в руки, почти поклялась не возвращаться к этой привычке, от которой голова набивалась ватой, а чувства притуплялись, затухали, как эти угли. Тогда она чувствовала себя еще более неживой и даже не могла испугаться.       Теперь сидела, обняв колени, и просто надеялась, что усталость возьмет свое. Не хватало чьих-то крепких объятий. Представить бы, что рядом папа в колючем кардигане с коричневыми пуговицами, положить голову ему на плечо и рассказать, как тяжело, поделиться всем, что произошло за последний год.       Гермиона не сдерживала бы слез, говорила бы всю ночь напролет. Маме рассказывать не стала бы. Каждое слово изранило бы ее в пять раз сильнее. Но она все равно поняла бы, провела теплой ладонью по волосам, поцеловала бы, прижав к себе, как будто она все еще была маленькой девочкой, просто-напросто разбившей коленки.       Эти «бы» Гермиона ненавидела сильнее всего. Как будто все уже потеряно, разрушено, стерто, как будто все ее мечты и лелеемые воспоминания так и останутся лишь в ее голове. И это было по-настоящему страшно.       Детали со временем начинали исчезать, забывались голоса и интонации, размывались черты лица. Гермиона хваталась за них, панически боясь упустить. Она не могла потерять их еще и так. Она не имела права забывать.       Если она все же найдет их, когда найдет, когда вернет все воспоминания, смогут ли они ее простить? Смогут ли когда-то снова ей доверять? Примут ли ее поступок, о котором она не раскаивалась? Мучительным было думать, что нет, не найдут в себе силы понять ее.       Все-таки поднялась в спальню и пробралась к кровати Парвати. В верхнем ящике рядом с косметикой стояли бутыльки со знакомой мутной жидкостью. Гермиона так долго простояла там, что загудели мышцы. И задвинула ящик обратно, оставив его содержимое нетронутым.       К завтраку она все же спустилась, к удивлению забавлявшихся друзей. У Симуса опять все лицо было в копоти, к взрывам у него действительно необъяснимая тяга. На Гермиону они обернулись почти разом и посмотрели, как на оживший труп.       — Всем привет, — с улыбкой сказала она.       — Ты что здесь делаешь? — возмущенно прошипела Джинни. — У тебя же освобождение, совсем с ума сошла?       — Не спится.       — Значит, просто проваляйся в постели полдня, научись отдыхать наконец. Только не говори, что сейчас на занятия пойдешь, — она опасно понизила голос, как будто предупреждая, что за положительным ответом последует разнос.       — Нет, раз уж у меня освобождение, — спокойно повторила Гермиона, — я лучше пойду в библиотеку.       — Ты себя со свету сжить хочешь, — пробубнила Уизли и отвернулась, зная, что дальнейшие убеждения бесполезны.       Гермиона снова улыбнулась в ответ на вопросительный взгляд Невилла и придвинула к себе чашку с тем же черным чаем. Не вовлеченная в возобновившийся разговор, она отсутствующе смотрела на факультетские столы, не думала уже ни о чем, усталость обвивалась кольцами вокруг тела.       Непривычное внимание к себе почувствовала не сразу, нахмурилась, ища причины странного зуда в груди, и наткнулась на изучающий взгляд зеленых глаз за слизеринским столом. Гермиона постаралась никак не показывать своего удивления, приподняла брови в немом вопросе.       Обычно люди пугаются неожиданного контакта, когда кого-то ловят на разглядывании, этот человек рефлекторно взгляд отведет, отвернется и сделает вид, что ничего не было вовсе. Но Нотт по-змеиному, потому что не моргал вовсе, продолжил смотреть, хмуро и как-то задумчиво, только через долгие секунды отвернулся к болтающему Забини.       Гермиона в очередной раз впала в абсолютное замешательство. Какой же он странный. Странность эта уже приближалась к отметке абсолютной ненормальности. Хоть один человек вообще вел себя похожим образом? Вчера обвинил в формализме, ушел, позабыв о своих переменно используемых манерах, а теперь глядел непонятно на что. Черт знает, что у него в голове.       Сова так резко спикировала перед ней на стол, что Гермиона вздрогнула и отшатнулась. А наглая птица распушила перья, стоя в ее тарелке с недоеденным омлетом и протянула вальяжно лапу с привязанным к ней письмом. Пока Джинни отгоняла сову от овсяного печенья, Гермиона уже открыла конверт и взяла в руки короткую записку.       «Мисс Грейнджер!       К сожалению, сегодняшнее практическое занятие по астрономии отменяется в связи с погодными условиями.       С уважением, профессор Синистра».       — Что там? От кого это? — любопытно спросила Уизли, буквально спихнув невоспитанную птицу.       Гермиона вдруг снова посмотрела в сторону слизеринского стола, взгляд, как намагниченный, притянулся в нужную точку, где Нотт держал такую же записку и рассеянно глядел в витражные окна, по которым забарабанил дождь.       Стоило пойти на утренние занятия, не тратить время впустую, но голосу совести пришлось замолчать. Гермиона села на привычное место в библиотеке, откинулась на спинку стула, перед ней лежали учебники и дополнительная литература для конспекта по зельеварению.       В каждый сосуд как будто закачали свинец, таким тяжелым казалось тело, браться за дело совсем не хотелось. Дождь все не прекращался, проливался из серых всклокоченных туч, загромоздивших недавно ясное, чистое небо. Может, оно и к лучшему. Может, Гермиона действительно возвела в сан важности не то.       Взялась за перо с неохотой, открыла нужный параграф и начала выводить первые строки на тетрадных листах. Скомканная записка об отмене занятия лежала на столе неподалеку, и Гермионе было почти все равно. Пальцы путались в волосах, отвлекая от жадных мыслей в голове.       — Это правда самое интересное, чем ты придумала заняться?       Она так испугалась, не ожидав, что едва не подскочила со стула, задела чернильницу и залила начатый конспект. Судорожная, рефлекторная мысль о палочке в кармане мантии, не в руках. Сердце, расшатанное и тревожное, все никак не могло успокоиться, хотя она уже осознала, увидела, кто перед ней. Все это за доли секунды.       Нотт, кажется, сам пришел в настоящее замешательство, напряженно замер, стоя у стеллажа с книгами в метре от нее. Но Гермиона вместо лица видела размытое пятно, трясущимися руками закопошилась в складках висящей на спинке мантии, но чужая палочка уже очистила стол от растекшихся чернил.       Как же Гермиона ненавидела эти моменты, эту накатывающую панику, которая охватывала грудь железными скобами, как только случалось что-то неожиданное. Вздрагивала от детских петард и хлопушек, от резкого дребезжания проезжающей рядом машины, от спонтанных объятий.       И, как тогда, в августе в кабинете директора с тем же человеком чувствовала себя чокнутой неврастеничкой с рефлексами военной бытности. Вот только месяц назад он развлекся ее реакцией, как спонтанно подвернувшемся цирковым представлением. Сейчас же серьезно смотрел и молчал, пока она снова опускалась на стул, выравнивая дыхание.       — Видимо, стоило заявить о своем присутствии раньше, — заговорил он. — Кашлянуть или каблуком громче на паркет ступить.       — Да, стоило, — кивнула Гермиона. — Что ты здесь делаешь?       — Не думал, что меня успели внести в черный список мадам Пинс, — краем губ усмехнулся он, но понял, о чем конкретно она спрашивала. — Приходи сегодня ночью.       — Что? — удивленно спросила, с этим человеком лимиты этой эмоции никогда не исчерпаются. — Занятие отменили.       — И пусть, — небрежно пожал он плечами.       — Я не понимаю. Она честно не понимала ни его намерений, ни этого разговора в целом.       — Какой в этом смысл, если все небо затянуто тучами? — спросила Гермиона, вглядываясь в его уже приобретшие ясность черты.       — А вдруг ты ошибаешься, и смысл есть? — он весело хмыкнул, развернулся и зашагал к выходу.       И теперь она явственно слышала стук каблуков на его туфлях. Только этой путаницы еще не хватало в ее жизни. Провела ладонью по лицу, снова взглянула в окно и совершенно точно вбила себе в голову мысль, что к черту такие авантюры, непонятно с кем и непонятно с какой целью.       Вбила так сильно, что, судя по всему, прошибла череп насквозь, потому что до вечера промучилась, сомневаясь, торговалась сама с собой. И торги выиграла ее несусветно глупая, безрассудная часть. С чего бы иначе Гермиона за полчаса до двенадцати вышла из гостиной в холодный коридор.       Шла и оправдывалась тем, что небо действительно могло проясниться, хотя не увидела ни одного клочка синевы в течение всего дня. И признала ненадолго, на самую малость, что все-таки ей было любопытно. Неизвестное редко пугало ее, чаще — притягивало. А поведение Нотта укладывалось в сплошной вопросительный знак.       Когда Гермиона поднялась на астрономическую башню, прекращая собственные метания окончательно, она уже знала, куда смотреть, где его искать. Несмотря на его расслабленную позу и взгляд, направленный за пределы стен, он услышал ли, почувствовал ли, что она пришла. Когда обернулся, руки его были пусты, но с губ срывался вместе с выдохом дым.       Гермиона подошла ближе, всем видом выражая неверие в успех сегодняшнего предприятия. Нотт наблюдал, легко улыбаясь, словно кто-то нечаянно дернул за ниточки, привязанные к уголкам губ. Она же в противовес хмурилась и поджимала губы, пытаясь как-то оправдать себя в чужих глазах. Как будто зашла сюда, не потому что хотела.       — Так зачем ты позвал сюда? — не так уверенно, как хотелось бы.       — А зачем ты пришла?       Морщинки у глаз превратились в десяток отдельных улыбок, ухмылок, усмешек. Разве может один этот наглый хитрый взгляд выражать больше, чем оглушивший нахальностью вопрос.       — Кажется, инициатором была не я, — хмыкнула Гермиона.       Он посмотрел в пол, закивал и затем вновь взглянул на растерянную девушку, всеми силами старающуюся не показывать своих истинных эмоций.       — Не хотел, чтобы ты разочаровывалась. Кажется, я задел тебя вчера.       Вот так. Без извинений, даже сама констатация факта звучит как простое заявление без лишнего чувства. Не обидел, нет, задел, и это правда, кольнул куда-то, а она на удивление откликнулась. Гермиона заметила, что он словно нарочно обнаруживал все уязвимые места, но попадал как бы случайно.       — Не задел, — ответила она, выше поднимая голову и играя в эту ложь. — Просто не люблю мириться с несправедливыми обвинениями, не имеющими никаких оснований и никакой аргументации.       — Значит, сможешь опровергнуть? — с интересом спросил Нотт. — Ты же борец с несправедливостью.       Пару секунд Гермиона молчала, обдумывала. Стоит ли что-то доказывать? Оправдывать себя? Вступать в эту словесную игру, которую он затеял, как и все, забавы ради? Но уже пришла, пришла после его то ли просьбы, то ли случайно высказанной мысли. Пришла и заранее избавила себя от необходимости теряться в сомнениях.       — Дело не в формализме, — спокойно ответила она. — В астрономии я не ищу способ реализоваться или повесить медаль себе на шею, заслужить похвалу или что-то кому-то показать и доказать. Я просто привыкла выкладываться по максимуму. Имеет ли смысл браться за что-то, если знаешь, что не готов приложить все силы?       Он слушал необычайно внимательно, задумался ненадолго, прикусил губу, по-настоящему ли выражая внутренние метания или просто играя собственной мимикой.       — Так ты из тех людей, которые считают, что лучше владеть одним делом, но в совершенстве, чем знать понемногу обо всем? — Нотт не дождался ответа. — Ладно. А я взялся за астрономию не из-за избытка свободного времени, — признался и еще раз доказал, как увильнул вчера от ее вопроса. — Я не собираюсь связывать с этим всю мою жизнь, но мне просто в удовольствие, я ищу в этом что-то, чего не хватало раньше. Я тоже выжимаю из своей увлеченности максимум, но, чтобы получить эмоции, а не похвалу собственного эго.       — Теперь ты упрекнешь меня в раздутом самомнении? — Гермиона искренне усмехнулась.       — Если тебя это успокоит, я тоже мало похож на скромника.       — Это самое очевидное, что я услышала сегодня.       — Неужели я создаю такое впечатление? — наигранно изумился он. — Я хочу сказать, что у меня тоже есть амбиции, но когда вступаешь в соревнование с кем-то, даже если это ты сам, то это превращается в пустую гонку без смысла. Достигаторство ради достигаторства.       — А получение удовольствия — высокая цель, если я правильно понимаю твою философию? — шутливо уточнила Гермиона.       — Это неизбежное следствие, если занимаешься тем, что действительно тебе подходит.       — Невозможно всегда делать так, как хочется, заниматься тем, чем хочется. Иногда просто приходится забывать о желаниях, об эмоциях и делать то, что правильно и нужно.       Договорила с запалом и притихла, словно обожглась от своих же слов.       — Если речь об учебе, то твое мнение с натяжкой может существовать в какой-нибудь дешевой книжке о том, как учиться только на «Превосходно». Но такой подход в жизни, — Нотт поморщился, — мягко говоря, убийственный. Самоубийственный, — шепотом добавил он.       — Тебе повезло, если ты никогда не сталкивался с ситуациями, когда иного выбора не остается. Существует долг, внутренние убеждения, такие крепкие, что невозможно пойти с ними вразрез.       — Ты только что завуалированно назвала меня беспринципным, легкомысленным повесой, — утвердительно сказал он. — Не люблю мириться с несправедливыми обвинениями. Но время все расставит по своим местам, так, кажется, говорят?       Посмотрел пронзительно как-то, насквозь, обещания в этом было больше, чем в ее громких заявлениях. Он кинул взгляд себе за спину и вынудил ее посмотреть туда же. Юный месяц робко выглядывал из-за туч, оставшихся от них клочков, которые постепенно таяли в холодном свечении.       «Неужели так бывает?» — подумала Гермиона и улыбнулась, глядя на эту картину. Когда разглядела знакомое созвездие, шагнула в сторону телескопа, но замерла от прошибившей дрожи, когда Нотт обхватил ее запястье, останавливая.       Пальцы легли туда, где пульс выдавал сердечные перестуки. Гермиона обернулась, направив взгляд к их прикосновению, теряясь на грани с привычной тревогой. И он тут же отпустил, спрятав ладонь за спину. Как будто почудилось, привиделось.       — Нумерология, учебники, расчеты — это инструмент, — заговорил он, теперь так тихо и убежденно, впечатавшись взглядом в ее глаза. — Не самоцель. Ты успеешь подавиться этими цифрами, когда придется писать отчет по строгой форме Синистры, здесь ты не для этого. Наблюдай. Это то, с чего начиналась любая наука. С наблюдения, с ощущения. Остальное прилагается.       Лучше бы он не смотрел, бегал взглядом по всему окружению, кроме нее, чем то, как вглядывался сейчас.       — Так что чувствуй, Гермиона.       Она сидела на подушках с кисточками, откинувшись на руки сзади, следила за мерцающим сиянием звезд и дышала. Просто делала глубокие вдохи, оголодавшая по покою, который ощущала сейчас.       Не было этой башни, не было Хогвартса, людей в замке. Только она наедине с целым миром. Глодавшее кости беспокойство ненадолго отступало в тени, пряталось, таилось в ожидании.       Теодор сидел у стены в этих тенях, крутил в пальцах незажженную сигарету и смотрел на девушку перед собой, в ее широко распахнутые, блестящие глаза, к которым подступали слезы. И почему-то ощущал раздражение, почти злость, зудящую в суставах кистей. Зависимости не было, но в эти минуты курить хотелось зверски.       Смотрел на нее, хотя самому отчего-то становилось все более паршиво, точно Гермиона испускала невидимые флюиды печали вселенских масштабов, что едва помещалась в ее грудной клетке. Сегодня даже музыка не играла, сидели в тишине.       Гермиона пришла в себя нескоро. Зажмурилась, поежившись от сквозняка, обвела взглядом башню, наткнулась на дремавшего Нотта. Голова откинута к стене, грудь едва заметно поднимается, на лице какое-то встревоженное выражение. Вот, ресницы дрогнули, и он открыл глаза и взглянул на часы.       — Уже пора? — спросила Гермиона.       Он скованно кивнул и вдруг спросил:       — Когда ты хочешь закончить отчет?       — Не знаю, — растерянно проговорила она. — Я думала, что займусь этим сама.       — Но работа парная. Что насчет воскресенья?       — Я могу, — быстро согласилась она и запоздало осознала, что вообще-то: — Нет, прости.       Гермиона поймала его вопросительный взгляд и сцепила в замок пальцы.       — Прости, у меня день рождения в воскресенье.       — Извиняться не из-за чего. Праздник — это прекрасно, — уверенно заявил Нотт. — Кажется, детство — самая лучшая часть жизни как раз потому, что целиком состоит из каких-то значимых событий, приносящих радость.       — Во взрослой жизни мы так же существуем от праздника к празднику, — сказала Гермиона. — Но продолжают ли они нести такую же ценность для нас или мы просто хватаемся за уходящее?       Астрономическую башню они покинули вместе, Нотт учтиво придержал дверь перед Гермионой с папкой в руках. Прежде чем она успела попрощаться и направиться по коридору к лестницам, он вызвался проводить до башни. А Гермиона внутренне напряглась, но поняла, что не убедит его в бесполезности намерений.       Шли молча. Она прислушивалась к широким шагам рядом, отложенные до этого мысли пробирались обратно в голову. Как после тех самых вечеринок, когда возвращаешь рассудок и видишь неприукрашенную реальность вновь.       Гермионе было не по себе, она изредка поглядывала на идущего рядом слизеринца и терялась в вопросах собственного подсознания. От Нотта надо держаться подальше. Теперь она смотрела на эту ночь, как на нелепую фантазию, когда во снах после напряженного дня рисуется впечатляющая, но несоотносимая с жизнью картина.       Неправильно. Все эти разговоры, эти его улыбки, загадки. Весь он был неправильным в ее жизни. Куда ее понесло? Куда забросило? К черту, ничем хорошим это закончиться не может. Верить и доверять ему точно нельзя, к черту такие загадки, ящик Пандоры, после открытия которого не ждет ничего хорошего.       Перед тем, как она встала на ступени последнего пролета, ведущего к портрету Полной Дамы, Нотт ловко выхватил из рук Гермионы взятые бумаги и отошел на шаг, когда лестница сдвинулась. Она схватилась за перила, ошеломленно глядя на него.       — Не хочу, чтобы ты испортила собственный день рождения работой, — объяснил с улыбкой, махнул папкой на прощание и медленно двинулся в темноту коридоров.       Лестница со скрежетом остановилась, но Гермиона все еще смотрела туда, где он исчез несколько секунд назад, провела ладонями по лицу и просто зашагала наверх, к своей гостиной.       В субботу она все-таки проспала до обеда, девочки в спальне ходили на цыпочках, зная, что она вторую ночь была занята астрономией. Поэтому Гермиона даже сумела выспаться, сходила в душ и спустилась вниз, где к ней подлетела Джинни и отправила собираться в Хогсмид.       Их процессия в деревню больше была похожа на прилюдную казнь, к месту которой Грейнджер тащили на аркане. Подруга крепко держала за руку, тянула и увещевала, какие чудесные платья присмотрела в «Шапке-невидимке», как раз по случаю завтрашнего торжества.       Гермионе просто хотелось упасть на мокрую траву и пролежать на ней до завтра или до понедельника, или до Рождества. К празднику же должно все наладиться? Но до магазина одежды они все-таки добрались, пути отступления отрезаны приторно улыбающимся консультантом при входе.       В примерочную приносили платье за платьем, Гермиона натягивала на себя эти ткани, не глядя ни на фасон, ни на цвет. Все крючки уже были завешаны попробованными вариантами, она же прислонилась к стенке и оглядывала цветастые стены, на которых каким-то издевательским пятном выделялось темно-синее платье самого просто кроя с длинным рукавом.       — Я могу попробовать это?       Консультант удивленно взглянула на указанный вариант, задумалась и принесла нужное платье. Гермиона смотрела на свое отражение и наконец-то ощущала, что это платье хотя бы соответствует душевному состоянию. Джинни назвала платье траурным, поморщилась, но, скрепя сердце, согласилась, что это платье село лучше всего.       Несмотря на слабые надежды, Гермиону промучили в Хогсмиде до самого вечера, в замок они с Джинни возвращались самые последние, почти по темноте. Уизли, бодрая, как никогда, держала в одной руке часть пакетов с покупками, в другой — бутылочку сливочного пива, и напевала какие-то песни.       Гермиона чувствовала себя бездарной провинциальной актрисой, которой придется завтра играть счастливую именинницу. Но, как ни странно, все прошло лучше, чем она ожидала.       С утра, как только отдернула полог, Парвати и Джинни с праздничными колпаками на головах запели поздравительную песню и завалили ее конфетти, вручив подарки. В гостиной поздравили парни, некоторые ребята с факультета тоже вовремя подключились.       С самого пробуждения и до окончания завтрака Гермиону преследовали совы. Первыми пришли поздравительные открытки от Рона и Гарри, от миссис Уизли, от Джорджа, от Билла и Флер, от профессора Макгонагалл, от других знакомых и незнакомых, Гермиона получила так много писем, что подумывала зачаровать для них еще одну бездонную сумочку.       На завтраке эльфы преподнесли ей в подарок испеченный торт, и это окончательно растрогало ее. В газете напечатали заметку о ее дне рождении и прикрепили старое колдо с четвертого курса, на котором улыбалась румяная она, такой ребенок, она едва могла узнать себя.       Гермиона подозревала, что что-то планируется, несмотря на ее категоричное «нет» в ответ на вопросы о праздновании. И подозрения подтвердились, когда Полумна предложила прогуляться до теплиц, а остальные заговорщически переглянулись и торопливо покинули большой зал.       Вдвоем они спустились к Черному озеру и двинулись вдоль берега, ветер, пускающий круги на воде, бил по ногам, в платье, несмотря на надетое пальто, было весьма прохладно. Небо было пасмурным, готовое вот-вот разрыдаться.       — Я могу чем-то помочь? — спросила Полумна тихо, оглядывая опустевшие ветви ив.       Можно подумать, что спросила у этих обнаженных, печальных деревьев, пытавшихся закутаться в сквозняки.       — Спасибо, Луна, — улыбнулась Гермиона. — Мне просто немного грустно, что не все смогут прийти на праздник.       Лавгуд обернулась к ней, обхватила замерзшую руку своей теплой ладонью и кивнула наверх.       — Гляди, зяблики!       Птицы с серыми шапочками на головах сидели на ветках, изредка перекликаясь и расправляя крылья.       — Они готовятся улетать, значит, скоро похолодает.       — И куда полетят? — спросила Гермиона, наблюдая, как они ныряют в потоки воздуха и поднимаются в небо своей небольшой стайкой.       — Куда-нибудь, где горячий песок обжигает ступни, — улыбнулась Полумна.       Через час они вышли за ворота Хогвартса, и Полумна выудила из кармана своей куртки одноразовый порт-ключ, а потом завязала Гермионе глаза, обещая сюрприз. Перемещаться в пространстве с потерей зрения оказалось не так просто, и пришлось ухватиться за руку Полумны крепче.       Очутившись на твердой земле вновь после бешеного круговорота, Гермиона двинулась куда-то, повинуясь чужим движениям. Заранее готовилась, собиралась, но все равно, когда очутилась в каком-то помещении и повязка соскользнула с глаз, сердце едва не выскочило из груди.       Радостные лица закричали, хлопушки, свистушки, зажатые в губах, аплодисменты, новый поток поздравлений. Гермиона прижимала ладонь к занывшей груди и широко улыбалась, обнимая всех по очереди. Гарри крепко притянул к себе. А Рон обнял за талию и долго поцеловал, вызвав одобрительный свист.       — С днем рождения! — прошептал куда-то в улыбающийся рот. — Прекрасно выглядишь.       Оказалось, что они арендовали помещение нового кафе в Косом переулке до самого утра. Слева были составлены столы, полные самых разных блюд и напитков. А справа оставили площадку для танцев, украсили ее воздушными шарами и гирляндами. Зажигательная музыка лилась из новеньких колонок, свет приглушили, только стробоскоп под потолком рисовал на полу цветными пятнами.       — За нашу Гермиону! — прозвучал первый тост.       Все с шумом ударили бокалы, расплескав половину разлитого шампанского. Кто-то один вспомнил про подарки, и вот выстроилась очередь из тех, кто еще не успел преподнести их. Гермиона обнимала снова, горячо благодарила.       Рон раскрыл перед ней шкатулочку с красивыми серьгами с янтарем, помог снять прежние и надеть новое украшение, провел пальцами по щеке и вновь поцеловал, утащив танцевать. И Гермиона двигалась под какофонию звуков, среди которых не слышала мелодии, смеялась, кружилась в объятьях Рона.       Общалась с гостями, выпивала за свое здоровье, счастье, удачу, успехи в учебе, в карьере, на семейном поприще, станцевала с Гарри твист, после которого окончательно закружилась голова. Вырвалась из духоты танца, прошмыгнула мимо Симуса и вышла на улицу.       К горлу подкатывала тошнота, Гермиона увидела скамейку в нескольких метрах от крыльца и поспешила к ней. Устало опустилась, поднимая голову вверх и утыкаясь в затянутое тучами небо.       Изогнутый фонарь неподалеку уныло подсвечивал улицу, в окнах соседних строений кое-где еще горели окна. Гермиона стащила с волос запутавшуюся в них заколку и откинулась на спинку скамьи. Губы задрожали. Надо думать, просто от холода.       — Почему именинница скучает?       Джордж подошел к ней, накинув на синее платье принесенное пальто, и сел рядом. Гермиона так давно не видела его до сегодняшнего дня. До сих пор, если честно, смотреть на него — больно. Он сильно похудел, помрачнел, хотя продолжал держать на лице улыбку, тусклые глаза почти не выражали эмоций.       — Мне нехорошо, — прошептала она.       — А ты закати истерику, — совершенно серьезно сказал Джордж. — Полопай шары, разбей пару бокалов и тарелок. Поплачь, в конце концов.       — А ты со мной?       — Приглашаешь устроить совместный дебош? — усмехнулся он. — Я всегда за. Все-таки мы с Фредом когда-то сорвали сдачу экзаменов, — подмигнул и окаменел с судорожной ухмылкой, поспешил отвернуться.       — А знаешь, что? — спросила Гермиона, тряхнув его за плечи. — Хочу, черт возьми, поплакать. Мой это день рождения или нет? Я имею право! Возможно, если выпью еще пару бокалов, что-нибудь и разобью.       — Правильный настрой, — хрипло рассмеялся Джордж.       Гермиона закивала, втягивая в себя воздух, поморщилась, чувствуя, как печет веки от подступающих слез. И все-таки щеки похолодели от спускающихся блестящих дорожек, она стирала их пальцами, заломив шею и глядя в это идиотское сплошное темное небо.       — Легче? — тихо спросил Джордж, но она лишь покачала головой. — А ты еще поплачь, пока совсем ничего не останется.       Она не знала, сколько времени прошло, когда она затихла, глядя в одну точку, попав в какой-то душевный вакуум. Чувствовала себя измотанной, вывернутой наизнанку. Джордж по-прежнему сидел рядом, молчал и думал о своем, о том, что когда-то глубоко ранило, а боль все еще фантомом паразитировала в голове.       — Эй! Вы что там?       Оба вздрогнули от резкого оклика Джинни.       — Пора задувать свечи на торте!       Гермиона беспомощно посмотрела на Джорджа, но поднялась на ноги и двинулась к крыльцу, едва чувствуя на это силы. В помещении теперь было совсем темно, только откуда-то из глубины показались теплые огоньки, освещающие лицо Гарри. Он замер перед Гермионой с большим тортом на руках и ободряюще улыбнулся.       Она вглядывалась в мерцающее пламя, думала-думала и резко задула его, вдыхая поднявшийся струйками дым и жмурясь от резко включенного света. Стояла опять оглушенная чужими криками. Загадала про себя только одно, чтобы на следующий день рождения не было причин для душащих слез.       Как всегда, когда выносят торт, праздник медленно угасает вместе с затухшими свечами. И остается лишь оплавленный воск и запах дыма. Лишь заплаканные глаза, измятое платье, грязная посуда и тусклый свет утреннего солнца сквозь мутные стекла.       Если бы Гермиона знала, то с этого момента начала бы обратный отсчет до самоуничтожения собственного желания. Если бы знала, то уже сейчас бы стянула с себя улыбку и последовала совету Джорджа, разбив что-нибудь, чтобы хотя бы выплеснуть гадостное месиво эмоций, облизывающее стенки сосудов вместо крови.