Дышать полной грудью

      Утром понедельника вся школа затихла, уткнувшись в новый выпуск «Ежедневного Пророка», замерла ненадолго, но потом хлынули обсуждения, бурные споры, гневные заявления. Гермиона вновь взяла в руки измятую газету, невольно надеясь, что со второго взгляда развидит.       На первой полосе изображения беглых преступников, группа из пяти человек, главным из которых был Антонин Долохов. Столкновение с аврорами, пострадавшие невинные магглы и скрывшиеся в неизвестном направлении Пожиратели.       Новости и сводки о бывших последователях Лорда уже стали обыденностью, над многими суды прошли, а по всей стране отлавливали безмозглую шушеру вроде егерей, сдававших магглорожденных за пару галеонов. Но Долохов — опаснейший человек, приближенный к Волан-де-Морту.       В спасительном неведении о его местоположении всем жилось спокойнее, но утренняя статья напомнила о том, что он не погиб где-то в безымянной толпе или сбежал заграницу, вот он, неподалеку от Дублина, отравляет чужие жизни вспышками Непростительных.       Все были взволнованны и испуганны, но для Джинни, как и для всей семьи Уизли, Долохов — был средоточием ненависти. Тот, по чьей вине погиб Фред. Все еще на свободе. Все еще творит бесчинства. Пока Фред гниет где-то в деревянном гробу пару метров под землей. Так можно сказать, что все завершилось безоговорочной победой светлой стороны?       Джинни сжимала под столом кулаки, бледная и мрачная, и ужасно молчаливая. Гермиона хотела что-то сделать, поддержать словом, прикосновением, объятьем, но понимала, что ничего из этого в действительности не нужно. Ничего, кроме Долохова, из которого душу вытянет дементор.       В конце концов, Джинни стремительно поднялась из-за стола и, не говоря никому ни слова, направилась к выходу из большого зала. Гермиона переглянулась с ребятами за столом, еда окончательно потеряла свой вкус, а с серых газетных страниц скалились убийцы.       В одном темном углу своей души Гермиона была благодарна всколыхнувшимся волнениям. Теперь ее истинные чувства не контрастировали на ослепительно чистых красках счастливой мирной жизни. Наконец-то она подходила к этому антуражу всеобщей мрачности.       Все переменилось стремительно, стало хуже для всех, но Гермиона почему-то не видела особенной разницы. Длительность походов в Хогсмид сократили, все посиделки и встречи с друзьями свелись к беспокойным разговорам в гостиной, которых Гермиона систематически избегала.       С Роном и Гарри она не виделась после дня рождения. Они пропадали на работе, смены увеличились чуть ли не вдвое, приказом министра главной целью стала поимка Долохова. Изредка обменивались короткими записками, как простое напоминание о том, что живы и почти здоровы.       Даже в этих сухих строчках Гермиона чувствовала состояние Рона, что-то необратимо надламывалось. Одержимость, с которой он брался за поиски Долохова, исступленное желание отомстить за смерть брата. Все это не могло довести до добра, и Гермиона беспокоилась.       Она писала Гарри, чтобы он не позволил Рону сделать глупости и испортить собственную жизнь. Гермионе казалось, что за время, пока она его не видит, он превратится в кого-то, кто ей незнаком. За последнюю неделю ее письма уходили в никуда, не получали ответа, оставалось лишь привычно теряться в собственных мыслях.       Вся жизнь Гермионы в стенах школы свелась к механическому существованию. Скудные приемы пищи, посещение занятий, выполнение домашних работ, подготовка к экзаменам. Если бы библиотека не закрывалась на ночь, то она непременно оставалась бы там, заснув на составленных в ряд стульях.       Целыми днями лили дожди, иногда морось с примесью тающего в воздухе снега, к вечеру холод подмораживал оконное стекло вдоль рам. Гермиона надевала шарф, сидя за библиотечным столом, и все равно мерзла, пальцы, держащие перо, немели, иногда она грела их над поставленными рядом свечами.       Сутки растягивались вдвое, сливались в одни и те же кадры заевшего фильма, который повторялся вновь и вновь. Гермиона едва отражала числа и дни недели, только благодаря записанным в ежедневнике датам контрольных и лабораторных работ.       Когда в последний раз она относила проверенные тетради младших курсов профессору Макгонагалл, та поблагодарила и сказала, что больше помочь нечем. Гермиона не стала упорствовать, бесполезно, хотя точно знала, что ее просто жалеют.       Некоторое разнообразие в эти суровые школьные будни внесли первые матчи по квиддичу, которые она посещала исключительно, чтобы отвлечься и разгрузить голову, слившись с толпой на трибунах.       После ночных приключений в астрономической башне изменилась одна только появившаяся привычка. Гермиона перестала каждый день надевать кольцо, подаренное Полумной, сложилось стойкое ощущение, что камень в нем притягивал неприятности, а не любовь.       Кощунство какое-то — обвинять в своих бедах бездушное украшение, сделанное, однако, с любовью и вниманием. Поэтому она все-таки носила его и всегда беспокойно крутила на пальце, когда вспоминала об одном человеке или замечала его в поле зрения.       Ее нервозные опасения схлынули довольно скоро. Принятое решение — держаться подальше, как будто было прочитано по глазам, он сам как-то сократил хронометраж для собственной роли в ее жизни. И вроде бы Гермиона чувствовала облегчение, хотя где-то в затылке зудело необъяснимое ощущение.       В тысячный раз ее немой вопрос о том, зачем он проявлял то внимание по отношению к ней, почему порой был так благосклонен после стольких лет взаимного безразличия, от которого никто из них в общем-то и не страдал. Пришлось признать, что это ненормально искать подтекст в каждом действии другого человека.       Нотт как раз был тем, как ей казалось, в чьих поступках не читалось никакого лицемерия. По тем странным диалогам можно было понять, что он зачастую поступал так, как хотел, под воздействием какого-то внутреннего импульса, которому доверялся и, в отличие от нее, не обдумывал каждый свой шаг.       Сама с собой сошлась во мнении, что он просто посчитал нужным поступить так, а не иначе в тот день, вот и все. А уж почему ее удивляло то, почему он не вел себя, как последняя сволочь? Этот вопрос стоило бы задать ее гипертрофированной осторожности и бесконечному напряжению, в котором пребывало ее тело и разум.       За почти месяц не происходило ничего примечательного, связанного с Ноттом. Но в этом утверждении Гермиона определенно лукавила, лгала, если быть откровенными до конца. Поначалу так и было. Во вторник, сразу после ее дня рождения, они встретились после занятий в библиотеке и сели за оформление лабораторной работы.       Нотт принес не только наработки, нагло вырванные из рук вечером пятницы, но и образцы отчетов за прошлые годы и даже работу выпускника. Они обложились нужными справочниками и меньше, чем за два часа проделали колоссальную работу. Два длинных свитка, мелко исписанные строчками лежали на столе и досыхали.       Гермиона всегда считала свой почерк довольно аккуратным, порой, конечно, торопилась, не выводила петли у букв, как следует, иногда ставила кляксы. Но буковки у Нотта все были как на подбор, хотя перо в его руке двигалось так свободно, как будто он притворялся, а на самом деле придерживал прытко пишущее и нашептывал ему нужные слова.       В тот вечер они попрощались уставшие, но довольные проделанной работой. Нотт вызвался отнести их работы Синистре перед отбоем, и Гермиона запросто вручила ему свой пергамент.       Если и мелькнула где-то на задворках сознания мысль о безопасности ее выстраданной лабораторной, то перерасти в настоящее волнение не успела, уже на следующий день в оценочной ведомости появилось «Превосходно».       После этого Нотт как-то неуловимо затерялся, как будто нарочно избегал. Но вскоре Гермиона осознала, что для подобного поведения поводов вовсе не было, а когда он стал пропускать уроки из-за отсутствия в школе по важным личным делам, то причина обнаружилась сама собой.       В дни, когда он погружался в привычную жизнь школьника, садился за одну парту на астрономии или вставал за соседним котлом на зельеварении, Гермиона неосознанно замечала изменения в нем, и вот для их объяснения ее нулевой осведомленности явно не хватало.       Нотт выглядел измотанным, тревожным и каким-то дерганным. Довольно частое явление в школе после новостей о разгуливавшем на свободе Долохове со своей немногочисленной свитой. Но могло ли это как-то затронуть Нотта? Мысленное хмыканье, говорящее об очевидном.       Гермиона знала, что старший Нотт, будучи Пожирателем Смерти во время первой магической, почему-то вновь своему идолу не склонился, а после смерти Дамблдора и вовсе уехал из страны вместе с сыном. Так что Теодор не видел войны и отдыхал где-то на островах, выпивая текилу по вечерам.       Все это Гермиона узнала из писем Гарри еще в сентябре, когда ненароком обмолвилась о своем новом соседе по парте. Летом встал вопрос о розыске бывшего Пожирателя, хотя уже стало каким-то устойчивым выражением, что бывших Пожирателей нет. Тогда-то Теодор и прибыл в Великобританию, но один.       Только он и свидетельство о смерти Маркуса Нотта. Гарри писал, что в Аврорате не особенно поверили в историю о преждевременной кончине, но, скрипнув зубами, вычеркнули Нотта-старшего из списка разыскиваемых преступников, утешаясь тем, что за ним тянулись лишь косвенные обвинения в давних преступлениях.       Гермиона про себя язвила, что Теодор действительно как будто не выглядел скорбящим или разбитым, его состояние в мучительно тянущемся октябре с ядовитой насмешкой не желала воспринимать всерьез.       Ведь из-за чего ему лишать себя сна, переживать и прочерчивать морщины от угрюмого выражения на лице? Разве он знал, что такое настоящие потери, что такое реальная боль, которую, например, чувствует семья Уизли, которую чувствовал каждый, кто увидел фестралов в начале года.       Эти размышления в какой-то момент заставляли ее клокотать, преображали и на одну секунду делали чуть живее. Но эти яркие искры деструктивной и безосновательной ненависти ослепляли, и Гермиона быстро это осознала.       Судить о людях по чужим словам, по слухам, делать выводы, основываясь на собственных предубеждениях, — очень благородно, по-гриффиндорски. Кто знает, что довелось пережить ему, с чем были связаны его заботы и тревоги сейчас? Она не знала, но заранее позволяла себе относиться к ним, как к чему-то ничтожному.       В конце концов, Гермиона испытала жгучий стыд за то, что думала, за то, как пренебрежительно относилась к Нотту, который уж точно не виноват в ее собственных разочарованиях, в ее собственных жертвах и незаживших ранах.       Может быть, потому ей было так сложно разобраться в мотивах его поступков, в нем самом, потому что теперь она могла найти общий язык только с такими же сломленными. Обида на жизнь неконтролируемо выливалась в презрение к тем, кому не повезло так сильно попасть в жернова прошедшей войны.       Как будто каждый должен был страдать и почувствовать те боль, страх и отчаянье на своей шкуре. Но это было неправильно! По тому же принципу можно винить малышей-первокурсников за то, что у них будет безоблачное детство.       Жизнь у каждого складывается по-разному, что же с этим поделать, простая данность, простая истина, с которой лишь смириться. В жизни вообще редко есть место справедливости. Привычно Гермиона почувствовала себя виноватой за непозволительные суждения, которые бы уже просто выскоблить из головы.       Во время одного из практических занятий по зельеварению случился очередной инцидент, который точно можно было назвать экстраординарным происшествием с Теодором Ноттом в главных ролях.       Повторяли приготовление напитка живой смерти, удивительное, опасное зелье, с которым она справлялась в конце шестого курса. Рецепт Гермиона знала наизусть, важна была лишь полная сосредоточенность на протяжении почти двух часов.       Идеальные, отточенные действия иногда прерывались тяжелыми вздохами через приоткрытый рот. Один из недостатков изготовления этого зелья — ужасные испарения, от которых кружилась голова и клонило в сон. Неудивительно для сильного усыпляющего средства, но так не кстати для Гермионы.       Отсутствие завтрака очень скоро обернулось слабеющими ногами и потемнением в глазах. Но она упрямо орудовала пестиком в ступке, ножичком и усиленно помешивала густое варево в котле. Старалась лишний раз не дышать этими ядовитыми испарениями, но, когда они затопили все помещение, все попытки оказались тщетны.       Гермиона явственно ощущала, как все плывет перед глазами, как немеют конечности, ком к горлу, а под ногами как будто гуляющая палуба жалкой лодки в разгар шторма. Она, придерживаясь за стены, прошла в кладовую, чтобы взять последний ингредиент — корень асфоделя.       Мутный взгляд обследовал полки, цеплялся за буквы на этикетах. Гермиона уперла руки в колени, стараясь прийти в себя и отогнать охватывающий морок, посмотрела на стеклянные банки вновь и протянула руку к нужной. Так же, то есть кое-как, добралась до своего места.       Только нарезать корень, добавить в зелье, и все будет готово. Тогда с чистой душой можно отпроситься у Слизнорта и выйти в прохладный коридор на последние десять минут занятия. Становилось нестерпимо плохо.       Гермиона измельчила корень, довольствуясь неровной стружкой на доске, главное, что пальцы целы. Тяжелой рукой смела измельченный корень в ладонь и занесла над котлом. Только бы закончить и хотя бы сесть, тогда сознание терять не так страшно.       — Гермиона!       Она едва ли поняла, что произошло за какие-то мгновения. Когда она уже собиралась расслабить кулак и добавить последнюю составляющую зелья, Нотт, стоявший неподалеку, резко обхватил ее ладонь, отдергивая ее в сторону и уводя дальше от кипящей жидкости в котле.       Часть стружки все-таки выскользнула и упала в темные пузыри, зелье моментально откликнулось, выплескиваясь наружу. Гермиона успела лишь прикрыться свободной рукой, но почувствовала ужасное жжение в другой, той, что держал Нотт.       Послышались оханья, крики, причитания спешившего на помощь Слизнорта. Гермиона чувствовала, что слабеет, тело тяжелое и невесомое одновременно вышло из-под контроля своей глупой хозяйки.       Ее потянуло куда-то вниз, вверх, в сторону, перед глазами темно, не разобрать. Только чьи-то руки, вцепившиеся в нее в попытке удержать. И на одну секунду мелькнувшие перед взглядом обеспокоенные тревожные глаза.       Гермиона пришла в себя уже в больничном крыле, поморщилась от резкого запаха нашатыря, ударившего по обонятельным рецепторам. Свет после нахлынувшей темноты показался мучительно ярким.       Она осторожно приподнялась на локтях, но тихо бранящаяся мадам Помфри опустила ее обратно на подушку. Гермиона вспомнила о боли, которая и сейчас напоминала о себе неприятными мурашками по всему телу, левая рука была в бинтах, смоченных какой-то желтой, серной мазью.       — Какая безответственность, — рассерженно шептала медсестра. — Запираться у себя в кабинете и даже не следить за процессом. А у учеников потом взрываются котлы и зелья прожигают кожу до волдырей. Лежите-лежите, мисс Грейнджер. По-хорошему, вас бы и вовсе оставить здесь на неделю и отобрать все учебники. Страшно представить, что было бы, если бы не мистер Нотт.       Гермиона замерла и воспоминание о произошедшем прошибло насквозь, вина выплеснулась за края так же, как напиток живой смерти полчаса назад, когда рядом послышался мужской голос.       — Я мог бы заметить и раньше.       Она обернулась в его сторону. Он сидел через койку, с такой же перемотанной рукой. На фоне больничных стен и белых простыней он казался отчаянно бледным, синяки под глазами проступали еще отчетливее.       — Мне очень жаль, — так искренне произнесла Гермиона, что эти слова даже не смогли выразить весь спектр душившего стыда.       Действительно, страшно представить, что могло случиться из-за ее невнимательности, хотя она все еще с трудом понимала, что пошло не так.       — Все обошлось, — успокоительно ответил Нотт, встретив ее напуганный взгляд. — Корень смоковницы очень похож на асфодель, наверное, ты осмотрелась в темноте кладовой.       — Немудрено! — закивала мадам Помфри. — В таком-то состоянии, мисс Грейнджер! Год только начался, а вы теряете сознание! Такими темпами ЖАБА вы будет сдавать в палате Мунго.       — Простите, — прошептала Гермиона, опуская голову.       Корень смоковницы. Боже мой. Да если бы не Нотт, то она бы вполне могла распрощаться с жизнью. От этого осознания стало совсем не по себе, она вновь взглянула на него, пока он задумчиво разбирал край бинта на нитки, прочистила горло и на севших голосовых сказала:       — Спасибо.       — Все обошлось, — снова ответил он и попытался улыбнуться.       И все это ударило Гермиону звонкой пощечиной. Хотелось только попеременно просить прощения и благодарить. Смотрела на него и понимала, как ошибалась, с ним происходило что-то действительно серьезное, а она была так высокомерна, теперь еще и подвергла его опасности. Из-за него она жива. А из-за нее у него перебинтованная рука в ожогах.       Вскоре он оставил ее наедине со своим смущением и отправился к себе в гостиную. Гермиону же мадам Помфри оставила за ширмой до ужина, поставив на тумбочку животворящий бальзам. А после занятий в палату ворвались взволнованные друзья.       Гермиона подозревала, что Джинни рассказала о произошедшем Гарри, хотя она бы не удивилась, если бы медсестра лично оповестила героя магической Британии о его загнанной подруге. В любом случае, утром экспресс-почтой пришли письма и от него, и от Рона.       За неделю до Хэллоуина школу стали украшать к празднику. В большом зале появились тыквы с вырезанными оскалами и большими глазницами, через которых вырывался свет, спрятанных внутри свечей, узорами паутин были украшены стены и потолки, а привидения в замке воодушевленно переговаривались и планировали какой-то шабаш.       Гермиона не планировала покидать замок в этот праздник, стажеры Аврората отмалчивались о наличии выходного, поэтому она привычно расписала страницу ежедневника учебными делами.       Но вскоре пришло письмо от миссис Уизли, в строчках которого помимо окутывавшей душевной теплоты уместилось приглашение на праздник в Нору. Если бы пригласил кто-то другой, например, Рон в очередной раз попытался бы затащить ее в гости, то она бы точно отказалась.       Вспомнив, как давно не навещала миссис и мистера Уизли, Гермиона поняла, что Молли отказать не может. Несмотря на все страхи, она должна поехать, черт возьми, миссис Уизли стала для нее второй матерью в волшебном мире, но вынуждена почти умолять о визите.       Гадко от себя. Гермиона наскоро написала ответ и отправила той же совой. Позже выяснилось, что и Рон с Гарри выкроили отгул после месяца напряженной работы, Джордж тоже обещался быть, Джинни и Гермиона сообщили об отъезде Макгонагалл, только Билл оставался с беременной Флер дома, Перси и Чарли пропадали в командировках.       Очередное воскресенье и очередной праздник. Как прозаично. Около трех часов полностью готовые девушки направились в сторону Хогсмида, чтобы воспользоваться камином в «Трех метлах».       Честно говоря, Гермиона считала подобный способ прибыть в чужой дом не самым верным с точки зрения этикета. Но рядом с ней шла его полноправная хозяйка, которая, к тому же, трансгрессию не выносила и всячески старалась избегать ее использование.       Джинни, несмотря на зависшую над ней грозовой тучей мрачность, была взволнованна и старалась привести себя в надлежащий вид, чтобы не расстроить родителей своим тусклым видом. Им хватало забот и без ее заурядных переживаний.       Гермиона откровенно нервничала, как будто отправлялась неизвестно куда, а не в дом, в котором проводила едва ли не каждое лето. Отчего-то было не по себе, и она не могла ничего сделать с этим засевшим в груди ощущением.       В пабе по-прежнему было битком. Новости о беглых преступниках только раззадорили сплетников и добавили перца обыденным встречам, многие самозабвенно лелеяли свою веру в установившийся мир во всем мире и всерьез не видели никакой угрозы.       Розмерта, проходящая с пустым подносом, прижатым к груди, заметила их, издалека махнула рукой и поздравила с праздником. Кто-то повернулся в их сторону, выясняя причину повышенного внимания к двум студенткам, и вот опять шепотки, которые пробираются в уши и закладывают их колкой ватой.       Джинни зашла в камин первой, и рыжие волосы смешались с взвившимся пламенем, утягивая ее в сплетения каминных лабиринтов. Гермиона взглянула в свое бледное отражение в начищенных бокалах на барной стойке, подхватила горсть сухого пороха, шагнула вперед и дрожаще произнесла:       — Нора. Дом семьи Уизли.       Она так давно не пользовалась каминной сетью для перемещений, что в первый момент почувствовала абсолютную дезориентацию. Камин чихнул сажей, вытолкнув ее в комнату, в поднявшейся серой дымке видны только силуэты, запахи смешались, звуки приглушены.       — А я говорила, Артур, что камин нужно прочистить, — возмущалась миссис Уизли, которая отвела Гермиону в сторону и суетливо стала отряхивать.       Она же наконец прозрела, к горлу подкатил ком. Как же Молли изменилась. Исхудала, в рыжих волосах прибавились целые пряди седины, вокруг глаз морщины печальные, а сами глаза выцветшие, сейчас в них истинное радушие, но боль никак не замаскировать.       — С праздником, миссис Уизли, — глухо произнесла Гермиона, протягивая завернутую в оберточную бумагу книгу с самыми необычными рецептами мировой кухни.       — Ох, дорогая!       И женщина крепко притянула ее в объятья, хлопая и поглаживая по спине. Шмыгнув носом, отпрянула, быстро смахнула с ресниц слезы.       — Ну же, ну же, проходи к столу. Я так рада тебя видеть.       Гермиона кивнула и спустя минуту утонула в других приветствиях. На мистера Уизли смотрела вскользь, когда обнимала, старалась не думать о том, сколько лет жизни отобрала у этой пары смерть сына.       Джордж улыбался, взъерошил ее волосы, с таким трудом уложенные в аккуратный пучок на затылке, и со смешком увильнул от ее летящей ладони. Гарри, кое-как оторвавший себя от наконец осчастливленной Джинни, прошел навстречу подруге, спрашивал какие-то мелочи, на которые она, не задумываясь, отвечала.       Взгляд уже был направлен к дверям, где, откинувшись на косяк, стоял Рон. Губы Гермионы дрогнули в улыбке, на которую не ответили, она подошла ближе, настороженно вглядываясь. И увиденное ей совсем не нравилось.       — Привет, — осипшим голосом сказала она.       И Рон дрогнул, лед с треском тронулся, оттаяв, улыбнулся, но слишком наигранно, сократил между ними расстояние и поцеловал, даже не коснувшись, руки лежали в карманах, как пришитые. Гермиона попыталась ухватиться за рукав свитера, но он отозвался на оклик матери и проскользнул на кухню.       Губы покалывало, как будто их обдало сухим песчаным ветром. Эта встреча ощущалась, как удар под дых, удар, которого все-таки никак не ждала. В последнем письме Рон так искренне беспокоился, извинялся за игнорирование, писал о нескончаемом потоке работы.       Все прощено и все забыто. Гермиона не злилась на него и не обижалась. Но теперь почему-то была без вины виноватой, упорно пыталась вспомнить, когда успела сделать что-то, чтобы столкнуться с таким отношением. Чем заслужила?       И хотя уже звали за стол, она торопливо прошла в ванную, выкрутила вентиль до мощной струи прямо в ладони и ополоснула лицо, стирая подкрашенные губы, блестящие тени и тушь на ресницах. Наскоро вытерлась полотенцем, лежавшим на полке в шкафчике, и направилась к своему месту.       Все уже расселись, только Молли выставляла последние тарелки, Артур открывал бутылки со спиртным. Между Роном и Джорджем пустовал стул, на который она и опустилась с прямой спиной, будто кол проглотила. Налево не смотрела, блуждала взглядом по блюдам на белой накрахмаленной скатерти.       — Я бы хотел сказать тост, — произнес мистер Уизли, когда все хлопоты окончательно были завершены. — Наш дом всегда был полон радости, полон топота по лестницам, веселых криков. Он был пропитан праздником. Многое произошло за последние два года. — Голос дрогнул в такт затрясшейся руке с бокалом. — Но для нас с Молли, — обернулся он с теплой улыбкой к жене, — очень важно, что все возвращается на круги своя. Вы все наши дети, и мы всегда счастливы видеть вас. За нашу большую семью!       — Ура! — сказал Джордж, поднимая свой бокал в центр стола.       Зазвучал перезвон стекла, все отпили свои напитки и под руководством миссис Уизли приступили к наготовленным шедеврам. Молли действительно расстаралась, как будто выплеснула все накопленные силы в сегодняшний званый вечер.       Тарелки пустели, каждый по нескольку раз похвалил кулинарные способности хозяйки дома, которая отмахивалась и смущенно краснела, подкладывая добавку. Когда первый восторг схлынул, начались разговоры. Не виделись давно, а новостей накопилось.       — Робардс настроен серьезно в отношении поимки Долохова, — жуя кусок ирландского бармбрэка, сказал Гарри.       О работе говорили последние двадцать минут, а Гермиона все же изредка посматривала на какого-то безучастного Рона.       — Еще бы, — хмыкнул Джордж. — «Вредилки» уже второй раз подверглись обыску, как будто я прячу этого ублюдка, прости, ма, где-то на складе между коробками блевательных батончиков.       — Он иногда перегибает палку, — согласился Гарри, поправляя съезжающие очки. — Но дотошность лучше халатного отношения к делу. Он профессионал.       — Вот только Долохов был замечен в Англии в начале октября, месяц этих дотошных поисков, а к чему они привели? — мрачно отозвался Рон.       Глядел в стол и размазывал рагу по тарелке. Их с Гарри взгляды пересеклись, повисла натянутая тишина, а двое молодых авроров общались без слов, причем говорили о чем-то, что, кажется, тысячу раз обсуждали.       — Ну, не будем об этом, — нервно и звонко сказала миссис Уизли. — Рон, Гермиона, вы еще не попробовали свои куски тыквенного пирога.       По традиции в нем были припрятаны разные сюрпризы: монеты, пуговицы, бусины, но Молли все поговаривала о главном подарке, который еще никто не нашел. Гермиона разломила пирог, в рыхлом тесте лежал целый сикль.       — Тебя тоже ждет богатство в этом году, — подмигнула Джинни, показав свою монетку.       Гермиона повернулась в сторону Рона, на ладони которого лежало кольцо. Миссис Уизли ахнула и захлопала в ладоши. Кольцо в бармбрэке — к скорому браку. Послышались уместные шутки, Рон взглянул на замершую девушку, подхватил ее руку, комкавшую скатерть, и надел кольцо на безымянный палец.       Отпустил, как будто обжегся, криво улыбнулся всем и схватился за стакан с каким-то крепким напитком. И кольцо тоже жгло, впивалось в кожу, но ледяным холодом, а не жаром. Игрушка из латуни с желтым отливом блестела на пальце, одетая так же играючи, на публику.       Говорили про Хогвартс, про уроки, про новый квиддичный сезон, Джордж рассказывал про идеи продукции для своего магазина. Гермиона вызвалась помочь мистеру Уизли отнести все тарелки на кухню, пока Молли отдыхала в кресле, прислушиваясь к разговорам.       Мысли так сильно утянули в плотный кокон, что Гермиона не сразу очнулась, замечая, как за время ее отсутствия атмосфера за праздничным столом вновь разительно изменилась. Повышенные возбужденные голоса остановили ее при входе в комнату.       — А я не понимаю, какого черта с утра до ночи батрачу в министерстве, заполняя бесполезную груду отчетов и отправляясь на задания вроде мелкого мошенничества в лавке хозтоваров?       Раскрасневшийся Рон крепко обхватывал подлокотники стула.       — Не ради этого я пошел в Аврорат! Вместо того, чтобы искать убийцу Фреда, мы пачкаемся в чернилах.       — Если нас не допускают к оперативной работе, значит, на то есть свои причины, Рон, — сквозь сжатые челюсти возразил Гарри.       — Мы целый год искали крестражи, скитались по всей стране, сражались с Пожирателями, участвовали в битве за Хогвартс, ты бился с Волан-де-Мортом один на один и победил.       — Рон, пожалуйста, — одернул его отец.       — Какие еще должны быть причины не отправлять нас на настоящие рейды?       — Да нет никаких настоящих рейдов, — прошипел Гарри. — Неужели ты не понимаешь, что мы ищем иголку в стоге сена и понятия не имеем, где прячется Долохов? Может быть, он и вовсе уже заграницей.       — Говоришь так, как будто совсем не против, что он сбежит, — ядовито бросил Рон. — Да всем здесь в общем-то все равно, — оглядел он семью. — Едим пироги, развлекаемся, пока убийца Фреда разгуливает на свободе.       — Рон, — дребезжащим голосом окликнула миссис Уизли, в ее глазах стояли слезы.       — А ты, — снова взглянул он на Гарри, поднимаясь на ноги, — только и ждешь, что работы станет поменьше и будет больше времени, чтобы обжиматься с моей сестрой.       — Рональд! — зло произнес мистер Уизли, сжимая дрожащее плечо жены.       — Пойду проветрюсь.       Он направился к выходу, остановился на секунду в дверях рядом с закостеневшей Гермионой и прошел мимо. Дверь с силой захлопнулась, и в комнате стало оглушающе тихо, только Молли сдержанно всхлипывала, обхватывая пальцами стакан с водой.       Джинни, сжав губы до побеления, прошла к кухонному шкафчику, достала коробку с лечебными настойками, достала баночку успокоительного и еще один стакан. Добавила несколько капель матери и себе, выпила залпом.       Гарри извинился и тоже вышел из комнаты, поднялся по лестнице наверх, а Джордж так и остался сидеть, гоняя по стенкам налитый огневиски. Гермиона с трудом заставила себя сдвинуться с места, казалось, она исчезла или присутствовала, как наблюдатель чужого воспоминания в омуте памяти.       Не зная, куда себя деть, прошла к столу и просто стала собирать полупустые бокалы, стряхивала в оставшиеся тарелки крошки, найденные в пироге побрякушки, и относила на кухню. Горячая вода жгла ладони, губка в руке усиленно терла керамические поверхности.       Гермиона смывала мыльную пену и принималась за чистку вновь, чтобы занять себя чем-то, отвлечься, собраться и разобраться, что она могла сделать во всем произошедшем. Вспоминала плачущую Молли и отчаянно злилась. На Рона, на министерство, Робардса и Кингсли.       Долохова она ненавидела, но от этой ненависти ни горячо и ни холодно, просто застряла осколком в груди, не вытащишь, а по ночам царапаешь ребра от ноющей боли. И Рона эта боль ослепила и начала выедать все хорошее, превращая в инфери, одержимого такой же слепой местью.       Гермиона ловила пугающее дежавю, возвращалась в ту ночь в палатке, когда Рон, ударив словами, ушел. Она бежала за ним, кричала его имя, но он трансгрессировал, оставив их с Гарри вдвоём. Тогда на его шее был медальон, паразитирующий на скрытых в мыслях страхах, и Гермиона находила в этом оправдание. Но это всегда был он, что год назад, что сейчас только он нёс ответственность за собственные действия. И оправданий тут быть не могло.