Дышать полной грудью

      — В этом году мы просто обязаны взять кубок, — сквозь зубы из-за зажатой в них резинки цедила Джинни, собирая волосы в хвост.       Гермиона шла рядом и несла ее метлу. Утренняя морось на траве еще не сошла, поэтому подошвы ботинок скользили по склону, приходилось кое-как поспевать за Уизли. Солнце пропало где-то за серой дымкой облаков, накрывших небо плотной простыней. Не самая подходящая погода для отборочных по квиддичу.       Впереди показались высокие трибуны поля, ветер бился в потрепанных флагах факультетов, нырял в кольца вместо мечей. Джинни вдруг замерла, забирая метлу и крепко сжимая ее в ладонях. Кажется, на румяном лице проступила бледность, Гермиона слышала, что посреди ночи шумела вода, а ранним утром подруга, уже взбудораженная и нервная, раскладывала на кровати форму.       — Все будет хорошо, — улыбнулась Грейнджер.       — Гарри был отличным капитаном, — вздохнула она.       — Верно. Но это не значит, что ты будешь хуже. В тебе есть все лидерские качества, ты всегда горой стоишь за команду и нацелена на победу. Все ребята рады твоему назначению, так что просто будь собой, — она положила ладонь на плечо, закрытое щитком.       — Так и поступлю, — уверенно кивнула Джинни и быстро зашагала к раздевалкам, где собирались претенденты в команду.       Гермиона поднялась на трибуну, села неподалеку он немногих зрителей, кто в утро выходного дня не пожалел времени и пришел поглазеть и поболеть за своих кандидатов. Сидеть было зябко, а у пальто потеплее, как назло, оторвалась пуговица, пришлось надевать тонкий плащ.       Она потирала холодные пальцы, наблюдая за тем, как Джинни раздает первые указания. Гермиона не сомневалась, что у нее все получится, много приложенных сил и еще немного удачи, и у Гриффиндора будут все шансы на победу в этом году.       Несмотря на отсутствие какого-либо интереса к этому спорту, она осознавала, что квиддич — одна из тех вещей, которые дарят их жизни нормальность. Наверное, волшебный мир будет существовать ровно столько, сколько и любовь магов всех возрастов к полетам на метлах и зрелищным играм. Между скамьями к ней пробирался запыхавшийся Невилл, и Гермиона приветливо замахала ему.       — Так и знал, что просплю, — поморщился он, садясь рядом. — Надо было спускаться на завтрак вместе со всеми.       — Ты ничего не пропустил.       Она зажала ладони между коленями в надежде не оледенеть за ближайшие полтора часа. Осенняя погода зачастую устраивала не самые приятные сюрпризы, сначала заманивая теплом, а потом предательски обрушивая дожди или стреляя заморозками.       Невилл заботливо протянул ей свои перчатки, а сам спрятал ладони в широкие карманы куртки. Гермиона не нашла весомых аргументов, чтобы отказаться от такого щедрого подарка, и с облегчением спрятала замерзшие руки в полосатой шерсти.       Чувство ностальгии по прошлому окончательно закрутило печальные вихри внутри. Гермиона ощущала себя старушкой, прожившей десятки лет, смотрела на окружающих людей, вспоминала таких похожих на них детей и удивлялась, когда они успели так повзрослеть.       Обычные минорные настроения для приближающегося дня рождения. Чем старше она становилась, тем меньше удовольствия получала от этого праздника, тем меньше хотела хоть как-то обозначать этот день в календаре. Но, как известно, для хороших друзей отсутствует мнение именинника, как таковое.       О планах празднования спросил буквально каждый из ее окружения. Рон звал отметить в Норе, на что Гермиона ответила однозначным и обведенным чернилами дважды «нет». Это кощунство — устраивать пир в доме, где еще не прошла скорбь по Фреду. Мурашки по коже и бледное лицо юноши откуда-то из замогилья перед глазами.       Джинни предлагала снять какой-то коттедж на сутки и отметить с помпой, Гарри звал на природу, а Гермиона старалась избежать обсуждений любой ценой и, в конце концов, в довольно грубой форме сказала, что праздновать в этом году не хочет, максимум — посиделки у Розмерты, кружка (или пара-тройка) сливочного пива и никакого ажиотажа.       Метлы уже во всю кружились в воздухе, участники распределены на команды, каждый — на своих позициях, Джинни дала отмашку и поднялась на несколько метров выше, чтобы полностью обозревать происходящее. Ужасная высота, а под тобой не внушающий доверия, общипанный веник.       Вряд ли кому-то когда-то удастся затащить Гермиону на метлу, уж лучше она снова ограбит банк верхом на драконе. Хотя процент падений с метлы на удивление мал (она изучала этот вопрос, когда Гарри готовился к своей первой игре).       Она никогда не понимала, зачем люди подвергают свою жизнь очевидному риску, может ли адреналиновый всплеск быть желаннее и лучше, чем сама возможность дышать и ощущать стучащее в груди сердце. Для чего существуют прыжки с парашютом, роупджампинг, полеты на парапланах?       У волшебников хотя бы существуют заклинания, способные поддерживать жизнь даже в критических состояниях, чего стоит самый простой костерост, способный вылечить все переломы за ночь. Гермиона задавалась этими вопросами и раньше, но после войны мнение на этот счет стало радикальным.       Иначе ко всем этим опасным развлечениям не станешь относиться, когда осознал ценность жизни, когда видел, как непрочно и недолговечно человеческое существование. Каждый волен распоряжаться собой, как ему угодно.       Но Гермиона действительно жалела, что вместе с подписанием договора об ознакомлении с возможными последствиями никто не подкладывает дарственную о передаче неистраченных лет в случае летального исхода какому-нибудь мальчишке, для которого онкологическое отделение стало домом.       Как ни старалась сосредоточиться на проходящей тренировке, Гермиона отвлекалась и погружалась в свои мысли, гадкие, мрачные, липкие, как гудрон, пачкающий обувь несмываемыми смоляными пятнами. Давно уже смирилась, что все ее проблемы как раз от того, что слишком много думала.       Невилл вскочил на ноги, захлопал в ладоши и присвистнул, радостный Симус с битой через плечо задорно улыбался, Кормак зло рассматривал оцарапанное бладжером лаковое покрытие своей новенькой метлы. Если они оба попадут в команду, то стоит надеяться, что не переубивают друг друга еще до начала сезона.       Гермиона проследила, как несколько птиц, сливающихся с небом, направлялись в сторону совятни, и вспомнила так резко, что на секунду потемнело в глазах. Совесть измученно подвывала, Гермиона нахмурилась, поднимаясь на ноги под удивленным взглядом Невилла.       — Я обещала зайти к профессору Макгонагалл в одиннадцать. Прикрой, меня перед Джинни, пожалуйста, — она сложила ладони в умоляющем жесте, вспомнила про перчатки, торопливо стянула их, еще раз поблагодарив, и поспешила к лестнице.       Минутная стрелка на наручных часах уже насмешливо утыкалась куда-то вправо. Гермиона ненавидела опаздывать, а теперь оставалась лишь возможность хоть немного сократить время задержки. Но как же стыдно! Сама вызвалась помочь и забыла, а ведь у профессора столько забот из-за совмещения двух должностей.       В коридоре Гермиона чуть не сбила парочку с младших курсов, торопливо извинилась и через минуту остановилась, ухватившись за стену. Такие забеги на короткую дистанцию точно были не по плану. Она тяжело вздохнула, поспешила дальше, на ходу пожелав доброго утра вывернувшим из-за поворота трем однокурсникам.       Лиц не рассмотрела, мазнула взглядом по макушкам, но запоздало поняла, что белобрысая точно могла принадлежать только Малфою. А рядом, наверняка Забини, Гойл или Нотт, может быть. Теперь объяснимо, почему те замерли и обернулись в ее сторону, словно она сказала что-то возмутительное и называть утро добрым было запрещено законом.       Даже горгулья у директорского кабинета смерила презрительным взглядом так, что Гермиона окончательно чувствовала себя кругом виноватой. Слова сожаления полились каким-то нескончаемым потоком, стоило ей ступить за дверь. Она встала у широкого стола, сцепив в замок ладони.       — Незачем себя так корить, мисс Грейнджер, — слегка опешив, ответила женщина, снимая очки и устало выдыхая. — Честно говоря, я была бы действительно рада, если бы вы сейчас развлекались с друзьями и не вспомнили о нашей договоренности.       — Я хочу помочь.       — Верю, мисс Грейнджер, — заботливо улыбнулась она. — И я вам очень благодарна, но как только увижу, что вы пренебрегаете отдыхом…       На многозначительное молчание Гермиона только кивнула и подошла ближе, рассматривая придвинутую стопку пергаментов.       — Работы первокурсников я проверяю сама, с ними нужно слишком много терпения, — хмыкнула Магкгонагалл. — На этой неделе задала написать небольшое эссе, кое-кому не хватило трех дюймов, и он не придумал ничего лучше, чем применить чары растяжения. Вот, взгляните.       Гермиона взяла в руки длинный свиток, развернувшийся к ее ногам, тонкий, как полупрозрачная калька, на его поверхности чернильными нитями располагались буквы размером с ладонь.       — Норму по длине написанного он выполнил за весь семестр, — усмехнулась Гермиона.       — За что люблю преподавание, так это за исключительную изобретательность учеников, еще бы немного разумности в их действия. Но профессору Флитвику я рассказала о произошедшем, в конце концов, использованное заклинание из учебника третьего курса, — она лукаво прищурилась и снова нацепила на нос очки. — Здесь домашние работы второкурсников. Недели хватит вам для проверки, мисс Грейнджер? Если не будете успевать, так и скажите.       — К следующим выходным все будет сделано, — без сомнений ответила Гермиона и с энтузиазмом подхватила папки с работами учеников.       Утро следующего дня выдалось нервным. До часа ночи она просидела в гостиной сначала за своим домашним заданием и повторением материала к экзаменам, а потом взялась за проверку работ по трансфигурации.       Ребята недовольно шептались, пытались ее образумить, выступали с нападками в сторону профессора Макгонагалл. Гермиона все молча принимала, абстрагировалась и под конец вовсе не слушала, так что даже не заметила, как осталась одна, кое-как дотащила уставшее тело до спальни.       За завтраком давила зевоту и жалела, что не было никакой возможности выпить кофе, на столе — крепкий черный чай, который только горчил без пользы. А усилившаяся нервозность из-за недосыпа изначально была вызвана совершенно другим обстоятельством.       Сегодня наконец профессор Синистра должна была объявить, кто же допущен к практической работе на этой неделе. Все, что от Гермионы зависело, она уже сделала. Отвечала на каждом занятии, готовилась к каждой теме, как к итоговому экзамену, заработала отличные отметки, одобрение преподавателя и неприязнь некоторых однокурсников.       Оставалось лишь бездействовать и ждать. А это доводило почти до исступления, когда только она успела растерять свое идеальное терпение, закаленное дружбой с двумя несносными мальчишками.       Как назло, занятие по нумерологии отменилось из-за неожиданного отъезда профессора Вектор. Окно, которому все обрадовались, а Гермиона раздраженно размышляла о том, чем еще себя занять до астрономии, поглядывала на Синистру за учительским столом, словно в поисках подсказки.       Такая странная фиксация на чем-то ранее безразличном продолжала удивлять не только остальных, но и ее саму. Гермиона не искала объективных причин своему поведению, в душе понимала, что узнавала себя прежнюю. Эту версию прилежной ученицы, только какую-то потрепанную копию, жалкую в своем подражательстве.       В кабинет астрономии она шагнула почти с облегчением, ждала боя колокола. Хотя какая же ерунда эти ее волнения! Такая мелочь. Немыслимо. Как будто ее мир сделает фееричное тройное сальто от того, что она пару ночей просидит на астрономической башне у телескопа.       Некоторые в классе разделяли ее нетерпеливое ожидание, но профессор Синистра с улыбкой решила помучить их еще немного, устроив финальную проверку: устный опрос. Гермиона с силой сжала перо, побледнев. Кажется, до треска. И все же ей жизненно важно посмотреть на эти куски космических камней, сгорающих в атмосфере. Абсурд.       Нотт опять насмехался, взял привычку просто кривить губы, даже не поворачиваясь в ее сторону. Что за манера такая: общаться, не удостаивая собеседника взглядом. Хотя общаться — громко сказано, вряд ли таким образом можно назвать его подачки в виде помощи с предметом.       Гермиона опять тянула руку, торопливо давала ответы, старательно делая вид, что не слышит шепотков вокруг и раздраженных цоканий языков. А добрый сосед держал голову на скрещенных в замок пальцах и улыбался. Конечно, ему беспокоиться не о чем, он первый в списке с тремя — нет! — с десятью восклицательными знаками.       Занятие тянулось мучительно медленно, Гермиона хмуро стучала кончиком пера по столу и заметила косой взгляд в свою сторону. Через пару минут услышала приглушенный голос:       — Твое беспокойство доходит до смешного. Ты и так попадешь на эту практику.       Эти слова как будто окатили холодной водой, и теперь Гермиона чувствовала себя промокшей насквозь, в сырой тяжелой одеждой, которая тянула к полу. Может быть, она и вправду вела себя неоправданно взволнованно, но ему ли судить, судить ли всем здесь находившимся.       Иногда ей казалось, что бы она ни делала, ее будет ждать осуждение или непонимание. Хоть бы раз кто-то просто понял и принял ее даже тогда, когда она сама была не в силах этого сделать. Когда она сама себя начинала раздражать, как в этот момент.       Погрузившись в это мутное марево из мыслей, Гермиона не заметила, как через некоторое время Нотт-таки повернулся к ней и сбился с толку, глядя на ее помрачневшее лицо. Обдумать это не успел: Синистра объявила окончание урока и попрощалась, оставив один-единственный лист на рабочем столе.       Все, кроме двоих, бросились туда, сгорая от желания узнать результаты первых плодотворных недель этого семестра. Гермиона сидела неподвижно, только подняла голову, когда Эмма Ванити презрительно искривила губы и кинула изрядно помятый лист к ней на парту.       — Поздравляю, мисс Выскочка, — желчно процедила она.       Гермиона взглянула на список, промолчав, и увидела свою фамилию первой в паре с Ноттом. Она поднялась на ноги, подхватила сумку, скинув туда вещи со стола, и направилась наружу из кабинета.       — Зря ты так, — осуждающе произнесла Чжоу Чанг. — Никто не работал больше нее.       — Ну, конечно! — сморщилась Ванити. — Едва из-за стола не выпрыгнула, так распирало от знаний. Свалилась нам на голову и возомнила, что способна добиться нашего уровня. Разве это честно? Нотт, ну скажи, — обратилась она к нему, уверенная, что слизеринец точно поддержит слизеринца.       Теодор обратил на нее такой тяжелый взгляд, что она растерялась, ссутулилась, нервно улыбнулась. Но он не удостоил ее ответом, закинул на плечо школьную сумку и вышел за дверь под безмолвие оставшихся учеников.       Гермиона зашла в класс рун, где сидела лишь парочка пуффендуйцев, села на свое место и уронила голову на сложенные на столе руки, тяжело вздохнула. Сейчас очень не хватало болтовни Джинни или молчаливого присутствия Полумны, но ближайшее совместное занятие с кем-то из друзей только после обеда.       Щеки горели, и Гермиона чувствовала себя ужасно униженной. Но не нападками Ванити, не неприязненными взглядами в кабинете, не язвительным замечанием Нотта. Сама себя загнала в это глупое положение, посмотрела на себя со стороны и смутилась, желая накинуть мантию Гарри и исчезнуть. Только себя бы как-то вытерпеть.       Нет, думать об этом она больше не могла, формулы перед приближающимся тестом помнила наизусть, поэтому искала какой-нибудь объект размышлений, чтобы совсем не расклеиться. И опять наткнулась мысленно на Нотта, как на острый угол тумбочки в темноте. Наткнулась и смиренно оставила поиски.       Какие тут могут быть размышления? Несмотря на все свои наблюдения, она так и не смогла хоть немного понять, что он из себя представляет. Когда относилась с опаской, когда расслаблялась в его присутствии. Он был физическим воплощением слова «противоречие».       Иногда бывают люди простые, как герои классицистических пьес, четко поделенные на положительных и отрицательных. Для таких иногда хватало одного емкого описания, конкретного ярлыка. Бывают те, от кого со временем этот ярлык отклеивается, заставляя удивляться слепоте прикрепившего его.       А кто-то, наоборот, напускает на свой образ столько загадочности, что впоследствии даже разочаровываешься, что за этой игрой что-то совершенно обыденное. Нотта нельзя было отнести хоть к одной категории. Не возникало ощущения, что он пытается казаться кем-то большим, кем-то другим.       Гермиона сказала бы, что он с присущей долей самолюбия не считает нужным строить из себя что-то, вполне довольствуясь тем, что имеет. Вот он просто есть, весь превратился в сплошную усмешку, оставив Гермиону с ее привычкой все раскладывать по полочкам в дураках. Кусочек хаоса, в котором белое становится черным, плюс меняется на минус.       Она правда не знала, что о нем думать и чего ждать. Проявления его участия казались искренними, но такими же искренними были колкость и пренебрежительность. И теперь Гермионе предстоит две ночи в его компании.       Следовало бы перестать гадать о том, что будет, прорицания она никогда не жаловала, но все это было похоже на попытки угадать судьбу человека по фотографии. Вся ее заинтересованность сводилась к тому, что она просто привыкла анализировать все, с чем сталкивалась по жизни.       На обеде ей полегчало. Ребята, заметив ее несобранность, развлекали шутками до конца дня, а после вытащили на улицу, чтобы навестить Хагрида. Гермиона в который раз отмечала собственный эгоизм и мысленно порицала за то, что порой так строго и безразлично относилась к людям, которые, несмотря на это, продолжали о ней заботиться.       Хагрид встретил их тепло, как и всегда, налил в огромные чашки чай, счастливо выложил на стол тарелки с пирожными по новому французскому рецепту. Болтали о всякой ерунде, Гермиона отпивала напиток небольшими глотками, сидя в кресле, тайком отдавала кексы притаившемуся Клыку, который измазал слюнями рукав свитера и удовлетворенно облизывался.       В хижине они просидели до самого ужина, в школу возвращались, когда уже начинало темнеть. Дни все сокращались и сокращались, и вскоре опять вся жизнь погрязнет в этой темноте, по утрам солнце будет спать допоздна и уставшее ложиться обратно рано вечером.       Гермиона не любила это время, сутки растягивались вдвое и в то же время проносились перед взглядом незаметной тенью. Но пока еще был сентябрь, который, на удивление, уже перевалил через собственный экватор. А в школу вернулись как будто вчера.       — Да, быстро летит время, — задумчиво протянул Невилл, вступая в диалог с ее мыслями.       Первое наблюдение наступало в ночь с четверга на пятницу по составленному расписанию с полуночи до трех. В день после их освобождали от уроков до обеда, позволяя выспаться после бессонной ночи. Гермиона нашла бы это разумным, если бы не осознавала, что отсутствие на лекциях просто заменится на самостоятельное изучение, которое так же отберет сон.       О метеорном потоке Леониды она читала заранее, после ужина в четверг просмотрела свои конспекты, план и задачи практической работы, которые выдала профессор Синистра. В целом, ощущала себя подготовленной и воодушевленной и дала себе четкое указание поддерживать это состояние любой ценой.       Гермиона много сил приложила, чтобы оказаться в этот день на астрономической башне, и никто и ничто не испортит ей настроения. Кто бы подсказал, что подобная самонадеянность ничего не стоит и ее внутренние установки мало волнуют одного слизеринца, которому она поспешила приписать отсутствие надменности и наличие базовых навыков коммуникаций.       Начиналось все невинно. Гермиона пришла в астрономическую башню без пятнадцати, сжимая в ладони разрешение на отсутствие вне спален во время отбоя на случай встречи с Филчем. Поднявшись по винтовой лестнице, замерла и огляделась в изменившейся обстановке.       Металлические конструкции планетарных орбит и небесных сфер медленно и бесшумно двигались. Линзы оптических приборов играли бликами в лунном свете. Пробравшись через них, Гермиона вышла на оборудованную площадку для наблюдений. Большой телескоп уже стоял направленный зорким глазом в небо.       На полу лежали мягкие пуфы, стоял низкий стол с чистыми листами бумаги, измерительными приборами, заточенными карандашами. Нигде не было свечей, а свет ночи не развеял бы темноту. Гермиона подняла голову к потолку, откуда опускалось растворяющееся в воздухе потустороннее сияние.       Оно не мешало наблюдениям, но позволяло не блуждать по башне вслепую. И оно очаровывало, как будто наверху открывался другой мир, как будто из такого света материализовались призраки, сотканные из этого сияния души.       К двенадцати Гермиона обошла здесь все, приготовила свое рабочее время и ждала, облокотившись на перила заграждений. Он был пунктуален, когда две стрелки на наручных часах сравнялись, обогнул у стены движущийся юпитер и шагнул на площадку. Пока Гермиона гадала, какое приветствие лучше выбрать, он просто кивнул, лениво мазнув по ее фигуре взглядом.       При нем не было ничего, кроме палочки, и весь его внешний вид никак не говорил о том, что он пришел сюда ради учебы. Выглядел, конечно, безупречно, брюки, темно-зеленый свитер под цвет любимого факультета, на голове волосинка к волосинке в этих темных завитках локонов.       Гермиона неосознанно оглядела себя, свои старые джинсы, обычную толстовку и пригладила собранные в хвост волосы. Выглядела обычно, по-маггловски, как сказал бы кто-то вроде Нотта. Этой ночью она сделала ставку на удобство, это самое главное. И ни разу об этом не жалела. Почти.       — Сколько книг ты прочитала, чтобы подготовиться к сегодняшней работе? — вдруг спросил Нотт, опять не оборачиваясь и копаясь в старых коробках у стены.       Гермиона нахмурилась, не ожидав этого вопроса.       — Все, что нашла в библиотеке, — ответила, прощупывая почву, строя догадки его заинтересованности.       Послышался закономерный смешок, но, как показалось Гермионе, не слишком язвительный, скорее даже одобрительный.       — Тогда из-за чего так волнуешься?       Ну вот опять!       — Я не волнуюсь, — ровно возразила она, сложив на груди руки и наблюдая за его продолжающимися поисками неизвестно чего.       — Неужели? — он повернул голову так, что ей стал виден его профиль, но опять не его глаза. — Значит, показалось.       Повисло молчание, прерываемое только шуршанием картона и звоном испорченных деталей, в которых копался Нотт. Гермиона чувствовала себя так, словно забрела сюда случайно и без приглашения.       — Уже семь минут, — заметила она. — Может быть, мы начнем? Что ты ищешь?       В этот момент он наконец хлопнул в ладоши и выдвинул одну из коробок вперед, осторожно поднимая из нее старый и пыльный патефон. Она даже непроизвольно шагнула ближе из-за сомнения, что могла оглядеться.       — Почему вдруг астрономия? — снова спросил Нотт, заклинанием очищая найденный агрегат и беря в руки стопку потрепанных пластинок.       — Это допрос?       — Интервью.       От просквозившей в голосе улыбки Гермиона пришла в замешательство окончательно.       — Мне захотелось чего-то нового. А ты? — тут же спросила в ответ, желая перехватить инициативу в этой игре, ясной лишь ему одному. — Почему ты так увлечен ей?       — От нечего делать.       И она поняла, что от искреннего ответа они оба уклонились, но она хотя бы попыталась быть честной. Все происходящее никак не вписывалось в ее продуманные планы, она представляла все иначе. Нотт же сидел на корточках у патефона, прилаживая иглу к восковой дорожке пластинки.       Вместе с зазвучавшей музыкой джаза Гермиона вздрогнула, как от неожиданного сквозняка, хотя пространство башни было окутано щитом заклинания, сохраняющего внутри тепло. Нотт поднялся на ноги, небрежно отряхнул брюки от пыли и прошел к Гермионе, встав, однако, на расстоянии, опершись бедрами на перила.       — Если ты так много прочитала, то наверняка скажешь даты, на которые приходится пик Леонид, — не смотрел на нее по-прежнему, что начинало раздражать, сунул руку в карман и в пальцах крутанулась тонкая сигарета. — Не возражаешь?       И вот их взгляды наконец-то пересеклись, когда он, склонив голову, спросил ее разрешения, словно оно действительно требовалось. Все еще удивленная, что Теодор Нотт курит, Гермиона просто кивнула и на автомате проговорила:       — С четырнадцатого по двадцать первое ноября.       Он прикурил от палочки, кивая, глубоко затянулся, прикрыв глаза, и развернулся к ночным окрестностям Хогвартса, выдыхая дым с привкусом горечи в горле, от которой гортань защекотало кашлем, который Грейнджер сдержала.       — Так что мы, по-твоему, делаем здесь в сентябре?       — У нас задание, которое дала профессор Синистра, — ответила очевидное и снова вызвала его широкую улыбку, пока он выпускал дым через ноздри.       — Моя ставка: восемь метеоров в час. У тебя затечет спина и заболят глаза, пока ты будешь три часа сидеть у телескопа с таким маленьким полем зрения, что даже если произойдет что-то исключительное, ты это пропустишь.       — Тогда для чего эта практическая работа? — растерянно спросила Гермиона.       — Профессор — забавная женщина. Кто знает, что у нее на уме, — он вдруг посмотрел на нее, хитро прищурившись, и сказал, как-то понизив тон голоса. — Но что я точно знаю, так это то, что половина группы хотела попасть сюда не ради кропотливых подсчетов. Это место свободы.       Значит, он сюда пришел выкурить пару сигарет, послушать джаз с помехами старого патефона и поглазеть на ночные виды. Даже то, что, казалось бы, знала, теперь тоже превращалось в пепел, падающий с его тлеющей сигареты вниз.       — Мне все равно, ради чего сюда приходят остальные. Я пришла работать.       Гермиона подняла выше голову, придавая себе уверенности и прошла к телескопу, садясь за его настройку. За этими бессмысленными разговорами прошло уже двадцать минут. Пока она возилась с винтами и направляла объектив в сторону созвездия Льва, ища сияние Регула, Нотт докурил одну сигарету и тут же выудил вторую.       — Ты не устаешь от собственного формализма?       Гермиона оторвалась от работы и просверлила расслабленную спину возмущенным взглядом.       — Если формализм — это желание заняться делом, то нет, не устаю.       — Ты подмениваешь смыслы.       — А ты мог бы повернуться лицом, когда говоришь с другим человеком, — резко ответила она.       И он развернулся, снова вальяжно откинувшись на заграждение.       — Как пожелаешь.       И дым, вынырнувший из его легких, затопил пеленой пространство на площадке.       Значит, до этого он действительно старался соблюдать приличия и не накачивать ее никотином путем пассивного курения. Теперь Гермиона давилась своей вспыльчивостью. До этого вечно искала его глаза, а теперь избегала сама, хотя он смотрел пристально, изучая. Когда она не сдержалась и кашлянула в ладонь, Нотт потушил сигарету о каменную стену и бросил ее за пределы башни.       — Метеорные потоки случаются каждый год, когда-то более сильные, когда-то менее, но во всем мире их наблюдают уже тысячелетиями. Для того ли, чтобы узнать, сколько осколков пролетающей кометы в среднем опускается на Землю?       В его словах Гермиона расслышала какой-то оттенок разочарования. Он присоединился к ее работе, довел до совершенства настройку телескопа, каждые полчаса они менялись у пункта наблюдений. Действовали слаженно, но больше не говорили. А Гермиона почему-то чувствовала себя виноватой.       Ровно в три Нотт встал, разминая шею и касаясь пальцами закрытых глаз. Она поднялась следом, собирая сделанные записи, повернулась, чтобы сказать что-то, но он уже двинулся к выходу, даже не прощаясь.       В руках — листы, исписанные числами, расчетами расстояний, аккуратные строки с цифрами плыли перед глазами. Гермиона взглянула на ночное небо с россыпью звезд, на ярко горящий Регул, рядом с которым белесым шрамом вспыхнул метеор. И разозлилась. Так сильно, что стиснула идеальный листок в кулаке.       Что он о ней знал, чтобы делать какие-то выводы? Ничего. Он не знал, что за астрономию она взялась, потому что хотела хоть немного стать ближе к той жизни, по которой скучала, чтобы ухватиться за воспоминания о родителях, которых не видела больше года. Он не знал, что каждая метеорная вспышка для нее — порез на сердце, порез на памяти.       Его пренебрежение почему-то отравило так сильно, что Гермиона враз потеряла смысл всего, что делала, всего, за что цеплялась. Может быть, все-таки зря вернулась в Хогвартс, зря пыталась слепить из себя беззаботную школьницу. Чувствовала, что фальшивит, так явно, что удивительно, как никто этого еще не заметил.       Гермиона заставляла себя поверить, что сама руководит своим счастьем, что важно сохранять позитивный настрой, чтобы все наладилось. Но глубоко внутри понимала, что истинных причин для какой-то радости почти нет. Тогда зачем так перекраивала себя? Одни и те же вопросы, на которые давно уже знала ответы.       Вспоминала свое выступление в министерстве и шепот Кингсли. Покажи, что готова идти дальше и повести остальных за собой. Кто эти остальные? Пациенты Святого Мунго, к которым приходили герои магической Британии, которые жали им руки, обнимали и плакали.       Незнакомцы на улицах, провожающие взглядами и шепотом: «Это она». Дети в вагонах Хогвартс-экспресса, в руках которых пестрые карточки из шоколадных игрушек. Люди, смотревшие на их лица на страницах «Ежедневного Пророка».       И Гермиона улыбалась, общалась, подбадривала. Они все находились теперь под прицелами чужих взглядов, под прицелами чужих надежд, чужой ответственности. Она как-то спросила у Гарри, каково это, с одиннадцати лет сталкиваться с этим. Он устало улыбался и отвечал, пожимая плечами, что привык.       Это давило, пригибало к земле. Гермиона уставала от частого притворства, когда приходилось делать вид, что в порядке, чтобы не отягощать других своими проблемами, стыдилась того, что не могла совладать с собой. Пыталась, честно, пыталась, но каждый раз механизм внутри давал осечку, и накрывало.       Боялась, что кто-то разглядит под скорлупой ее настоящую, слабую и отчаявшуюся. Поэтому пила с Джинни, поддерживала ее на поле квиддича, помогала Невиллу в его исследованиях, гуляла с Полумной в обеденный перерыв, писала Рону и Гарри, ненадолго забывалась во время встреч с ними.       Поэтому загоняла себя учебой, дополнительными обязанностями, хотя сама отказалась от должности старосты в этом году, расписывала каждый день по минутам и старалась быть нормальной, быть прежней.       Она бежала-бежала, не оглядываясь, чтобы спустя время остановиться и осознать, что не сдвинулась ни на дюйм. Ударяла в бетонную стену голыми кулаками, заведомо зная, что только разобьет костяшки в кровь. Выбивалась из сил, но не могла ничего изменить.       И все равно предпринимала новые попытки. Словно сама себе отшибала память напрочь, иначе не объяснить это бездарное упрямство. И снова медленно выдыхала жалость и неприязнь к себе, чтобы добраться до башни, а завтра снова поверить в то, что рада новому дню.