Дышать полной грудью

      Тео откровенно везло, и он был об этом прекрасно осведомлен. Родился в обеспеченной чистокровной семье, с детства видел в родном особняке представителей сливок общества (кто бы сразу сказал, что подпорченных, с горчащим привкусом и душком).       Единственной бедой, случившейся в жизни еще мальчишки Нотта, стала смерть матери. Но в остальном он жил, беспокоясь лишь о том, что волновало всех его сверстников, сталкивался с этими нелепыми заботами и ничтожными проблемами подросткового возраста и сохранял легкий подход ко всему происходящему.       Возвращение Волан-де-Морта затронуло его по касательной. Тогда вскрылась интересная правда о прошлом отца и зародила первое беспокойство за дальнейшую их судьбу. Страна шла в никуда в течение двух лет, но Нотты лишь наблюдали, выжидали, возможно, надеялись, что все не зайдет слишком далеко.       Потом заклеймили Малфоя, убили Дамблдора, и папа здраво рассудил, что в старой-доброй Англии делать больше нечего. Тео не сопротивлялся, помогал решить насущные вопросы перед отъездом, и уже в середине июля они обосновались в вилле на Гренаде. О том, откуда вообще взялась недвижимость на Карибах, отец умалчивал.       Уже на бережке у лазурного моря их нашли новости об убийстве Скримджера и захвате Министерства, жалеть было не о чем. Тео, вполне соответствуя статусу беззаботного разгильдяя, наслаждался сменой обстановки и искал приключений.       В первые месяцы с интересом шатался по острову, знакомился с местными, почти все из которых прекрасно говорили по-английски — признак, отмечающий бывшую Британскую колонию. И именно здесь, как ни странно, окончательно осознал, что являлся каким-то неправильным чистокровным.       Он и раньше не понимал своих однокурсников, которые любили почесать собственное эго, имея за плечами лишь богатую родословную и считая себя в связи с этим персонами особой значимости. Слышать от Крэбба что-то о животных повадках и тупости грязнокровок было по меньшей мере забавно.       Тео никогда не считал чистоту крови какой-то значительной деталью в своей биографии. Во-первых, как проверить, что она действительно чистая? Кто подтвердит, что в семнадцатом веке Джордж Нотт женился не на маггле? Во-вторых, ему было просто неинтересно реализовывать себя через этот ярлык.       Подобные мысли держал при себе, на высокомерные выходки Драко и попытки зацепить гриффиндорцев только закатывал глаза. На третьем курсе он особенно достал нападками Грейнджер, пытаясь ухватиться и за внешность, и за ее безупречную учебу. При этом выглядел жалко и по-идиотски.       Тео тоже поначалу считал ее обычной зубрилкой, которая только и способна на то, чтобы выучить наизусть параграфы и здорово раздражать вечно задранной на уроках рукой. Но со временем он признал, что она умела оригинально мыслить, предлагать собственные идеи, не вычитанные где-то.       Тео уважал в человеке ум, довольно редкое явление среди его окружения. Малфой слишком часто строил из себя королеву драмы, надоедало, а Забини доводил до исступления своими шуточками. Но в целом Тео находил их не такими уж безнадежными и признавал, что и сам отнюдь не идеален.       Некоторое влияние на его взгляды оказала и литература, как оказалось, в маминых книжных шкафах были припрятаны целые тома маггловских авторов. В первый раз он взял книгу с полки наугад и от нечего делать решил прочесть. Художественные книги редко удивляли и вызывали интерес, но в тот раз все было иначе.       Когда Тео выяснил, кому принадлежало имя на обложке, то в голове произошло конкретное короткое замыкание. Но необратимый процесс был запущен, и руки сами собой тянулись за следующими произведениями, порождая закономерный вопрос: как те, кто создает такую литературу, могут приравниваться к свиньям?       С таким мировоззрением он и оказался на острове без единой капли магии. Ходил на маггловские экскурсии, гулял по старому рынку, отправлялся на рыбалку и нырял с маской и трубкой к рифу (и никакого заклинания головного пузыря).       Побывал в местном кинотеатре, научился крутить педали велосипеда, управлял байком и едва не влетел в столб с проводкой. Пробовал ром, сделанный из сахарного тростника, и ощутил разницу между волшебными и маггловскими сигаретами.       Крепкие и горькие, порабощающие твое существо, Тео курил одну-единственную сигарету за день, когда сидел на пирсе и глазел на закат, на солнце, распаляющее жар по небу при погружении в Карибское море. Он никогда не думал, что простая смена времени суток может настолько восхищать.       Здесь он носил шорты и рубашки с коротким рукавом, бледная кожа потемнела на пару тонов, волосы выгорели под солнцем, а на лице он с удивлением насчитал семь веснушек. Гренада пришлась ему по вкусу, он наслаждался пребыванием на острове в течение полугода.       А после Рождества Тео ощутил то, что отец с иронической усмешкой назвал тоской по родине. Так или иначе ему стало ужасно не хватать магии, распирало от невозможности пользоваться ей налево и направо, поэтому запирался в комнате, открывал учебники и пробовал все подряд.       Воспоминания о Хогвартсе стали появляться в голове все чаще, по инициативе Тео возобновили подписку на «Ежедневный Пророк», газеты приходили с недельной задержкой, но он с жадностью вчитывался в каждую новость и постепенно мрачнел. Папа тоже не очень старался поддержать.       — Поттер проиграет, — говорил он, раскуривая папиросу в кресле на мансарде.       Теодор искренне желал обратного. Иначе путь обратно в Англию был ему заказан, а о возвращении он чуть ли не грезил наяву. Но еще он впервые задумался о сути разгоревшейся войны и осознал, что былого беспечного равнодушия не осталось.       Мысль о том, что против сильнейшего темного мага должны сражаться его однокурсники, что на них возложили все надежды, претила. Это было похоже на какую-то насмешку Ордена. Что вообще с миром, где те, кто недавно были детьми, должны рисковать жизнями на войне?       Весной эти вопросы выели изнутри все хладнокровие, и Тео поделился своими рассуждениями с новым другом, шестидесятилетним Алдане, с которым отправился на морскую охоту за тунцом.       Тот внимательно слушал, накручивая леску, и не выпытывал подробности о какой-то войне неизвестно в какой стране. Когда Тео закончил с тирадой, растянувшей на час, Алдане с улыбкой потрепал его по волосам.       — Ты стал взрослым. Когда я впервые тебя встретил, ты был мальчишкой. Теперь здесь, — коснулся он чужого виска, — стало больше мудрости. Тебе надо вернуться домой. Иногда надо раскрыть паруса, поддавшись ветру.       Серьезный настрой Тео был воспринят отцом категоричным «нет». Любые аргументы встречали сопротивление Ноттовского упрямства. Обоюдного. Маркус желчно плевался, как ругательством: «Пацифист».       А пока шли эти споры в их безопасном мире, в том, далеком, все разительно изменилось. И девятого мая Теодор взбудоражено бросил перед отцом дошедший-таки выпуск газеты о безоговорочной победе над Волан-де-Мортом.       Теперь не было никаких препятствий. Пришлось помучиться со свидетельством о смерти отца, который наотрез отказался потакать желаниям сына. Но уже в начале июня Тео мчался на катере дальше от Гренады, закрывая глаза от бьющего в лицо морского ветра с привкусом соли на губах.       Мчался туда, где его никто не ждал и где со всех сторон его встречали с неприязнью. Для проигравших — предатель, для победителей — трус. Малфой, больше похожий на инфернала, в первое время не ограничивал себя в ядовитых фразочках.       Тео выслушивал и спускал с рук оскорбления. От этого Драко бесился еще больше, и только Блейз понимал, что со стороны Нотта это было чем-то вроде дружеской поддержки. Малфои кое-как выкарабкались из мясорубки, в которую их затянуло еще несколько лет назад.       В Министерстве Теодор за один месяц побывал чаще, чем некоторые за всю жизнь. Прошел через допросы, пресекал попытки добраться до правды, увиливал от вопросов о том, где скрывался этот год.       Но авроры все же оставили его в покое, в стране и так было полно забот, возиться с ним дольше положенного не стали. Формально Тео стал сиротой, получил в наследство родовой особняк и пару ячеек в Гринготтсе.       Пара месяцев, и его жизнь вновь налажена. А у всех вокруг — разрушена. Тот мир, который он знал, превратился в руины. Как будто герой научно-фантастического романа, он переместился в чужое время, которому не принадлежал.       Когда Тео впервые оказался в разгромленном Хогвартсе, ударило, сильно и с оттягом. Но даже не от вида когда-то неприступного замка, превратившегося в развалины. От людей. Несмотря на победу, от всех веяло тоской и могильным холодом.       В один из дней он помогал Слизнорту перетащить с дороги тело огромного великана, которое уже облепили мухи и в ранах копошились черви. Нотт, переводя дыхание, откинулся на громады обрушенных плит и увидел Поттера и Грейнджер на каменном мосту.       Они о чем-то разговаривали, склонив головы, Гермиона кивала, и на лице было отреченное выражение, восковая маска, на которой едва-едва переплавлялись эмоции. Тео точно впервые ее увидел, попал на спектакль, где вместо знакомых — куклы в натуральную величину.       Он знал, что не вписывался. Не пытал первокурсников Круциатусом, не устраивал диверсии Пожирателям. Сумел скрыться от этой войны, хотя в воронку смерча засосало всех. Но эта неприкаянность не смущала Нотта.       Он не считал себя виноватым в том, что избежал катастрофы. Как не стал бы жалеть выживший с утонувшего корабля о том, что не пошел ко дну вместе с товарищами. Даже если он считал бедствие несправедливым.       Кто-то мог продолжить топить его в намеках о том, что ему не рады, о том, что он заслуживал побывать в прошлогоднем аду. Но Тео знал про себя больше, чем кто-либо, и мнение окружающих не заставило его усомниться в правильности решения вернуться.       Он планировал закончить обучение, сдать экзамены и за этот год закрыть все вопросы, которые сейчас отвлекали его внимание горбатыми спинами. На этот раз страну он покинет только тогда, когда сам посчитает нужным, а не когда вынудят обстоятельства.       Жизнь в школе забила ключом довольно быстро, Тео с упоением взялся за учебу, за любимые предметы. Оказалось, что скучал по зельям, по работе над скучными рецептами и их преображением, скучал даже по астрономической башне, хотя на Гренаде наблюдал звезды ежедневно.       Первый месяц прошел насыщенно. Может быть, и не только из-за школьной рутины. Бывает, однажды впечатаешься во что-то взглядом, и оно намертво засядет в голове и бесконечно мелькает в поле зрения снова.       Так он впечатался в Грейнджер еще летом. Тео не верил в теорию о неслучайных случайностях, но по какой-то причине она постоянно появлялась где-то рядом, или он появлялся рядом с ней.       Они никогда не общались раньше даже в плоскости учебы, она существовала где-то в параллельном измерении, между ними — ноль точек соприкосновения, стена безразличия. Но теперь она оказалась слишком близкой и реальной.       Вот, сидит за одной с ним партой, как обычно, тянет руку. Его это, если честно, умиляет. Даже после произошедшего апокалипсиса, Грейнджер оставалась Грейнджер. Порой он наблюдал за ней в большом зале, видел ее улыбки, слышал, как смеялась над шутками друзей.       Спустя время ощутил, что Гермиона оставляет за собой шлейф фальши, даже ее усердие на уроках вымученное, как будто кто-то притворялся ей. Талантливо, надо сказать. Но актер постепенно уставал, отыгрываемые эмоции становились менее натуральными.       Тео любил людей, не всех, конечно, до филантропа ему далеко. Но порой он встречал тех, кто разжигал в нем любопытство, и тогда он превращался в ребенка, которому одержимо важно было стать к этому человеку ближе.       Отчего-то внутренне он сопротивлялся признать, что она действительно ему интересна, и все же старался быть честным с собой. Его, влюбленного в жизнь и откровенного в каждой эмоции, сталкивало с ней, пассивно существовавшей и губившей себя изнутри.       Она героиня войны, гриффиндорка, преданная, храбрая до безрассудства. У них было катастрофически мало общего, но, может быть, поэтому Тео вдруг стало важно узнать ее? Загадки в реальной жизни всегда слишком интригующие, слишком притягательные.       Но, как только он над этим задумался, Гермиону на месяц вычеркнуло из его жизни, из его обыденности. Он от души ненавидел этот октябрь, видимо, наговоры недоброжелателей настигли его вместе с появлением Долохова на первой полосе и через неделю — на подписи в неожиданном письме.       Пока вся страна замерла в ожидании, желая в следующем газетном тираже увидеть главного преступника за решеткой, Теодор под покровом ночи трансгрессировал в незнакомую деревушку, чтобы увидеться с ним. Настоящее сумасшествие.       Нотт поправил капюшон мантии и огляделся по сторонам. Во всех домах вдоль узкой улочки погашены окна, и только в дальней хижине по левой стороне горел мутный желтый свет. Тео тихо двинулся туда, держа палочку наготове.       Еще до этой вылазки он тысячу раз обдумал, не захлопнется ли капкан, как только он положит в него лапку. Первым порывом было отдать письмо в Аврорат. Но Тео знал Антонина не только по газетным заголовкам, отец называл его старым приятелем до того, как их пути разминулись, и Долохов оказался в Азкабане.       Если судить по чужим словам и тому, что этот волшебник был не последним человеком в рядах Волан-де-Морта, то следовал простой вывод: он не стал бы писать Тео от отчаянья и неизбежности, не имея козырей в рукаве и рычагов для давления. Было что-то, что позволило Долохову так нагло обратиться к младшему Нотту, не боясь поимки.       Теодор уже знал, что встреча вряд ли закончится в его пользу, его целью было узнать, чего стоит опасаться и как именно Долохов может подпортить жизнь, если компромисс не будет найден.       Он приблизился к нужному дому с осыпавшейся черепицей, еще раз огляделся по сторонам и постучал пять раз, сделал паузу, и еще трижды. Ржавые замки звякнули, и дверь открылась, перед ним замер незнакомый рыжий мужчина, ухмыльнулся и сделал шаг в сторону. Тео зашел внутрь, дверь захлопнулась сквозняком.       — Ты пунктуален. Проходи, чувствуй себя, как дома.       Нотт повернулся к говорившему Долохову, он сидел за столом у стены, рядом с окном, где стояла керосиновая лампа. Длинные темные волосы были собраны сзади, отросшая щетина и взгляд черных блестящих глаз. Он ничем не отличался от портретов в газетах, может быть, на лице появилось больше изможденности. Тео скинул капюшон и сел напротив него.       — Можешь не хвататься за палочку, — криво улыбнулся мужчина. — Тебе ничего не грозит. Если не будешь делать глупостей.       Нотт скосил взгляд в сторону рыжего мужчины, замершего у камина и приготовившего внимательно слушать. Дом небольшой, но неизвестно, кто еще мог здесь прятаться. Долохов правильно расшифровал его взгляд, широко улыбнулся, демонстрируя гнилые зубы.       — Ронан, выйди.       — Слушаюсь, — недовольно пробурчал он и покинул хижину.       — Кроме нас, никого. Теперь поговорим. Не люблю долгих вступлений. Я, как ты знаешь, вне закона, а в Министерстве теперь порядки строже, чем в Азкабане, они отслеживают перемещения по всей стране.       — Значит, вы пытались сбежать, когда вас обнаружили неделю назад, — сделал Тео логичный вывод.       — Всегда ценил в твоем отце ум, — оскалился он совсем недобро, — рад, что ты его унаследовал. Да, мы смогли добыть порт-ключи, но оказалось, их вообще отключили от транспортной сети, и мы лишь привлекли к себе внимание. Но, как всегда, все решаемо, если есть приличная сумма.       — Почему вы обращаетесь ко мне?       — А вариантов немного, — признался Долохов. — А над тобой все звезды сошлись. У всех Пожирателей, кто сумел избежать Азкабана, арестованы счета, конфисковано имущество. Даже Малфои чахнут над остатками былой роскоши. Ты не запятнался. Как же удобно умер твой отец, что все наследство оказалось в твоих руках, — усмехнулся он и взглянул, хитро прищурившись.       Тео напрягся после последних слов. Неужели он что-то знал?       — Если откажусь, живым отсюда не выйду. А если соглашусь и сразу же отправлюсь в Аврорат, чтобы сообщить о вашем местонахождении?       — Нас здесь уже не будет. А вот Робардс получит интересную информацию о местонахождении твоего почившего отца, — ухмыльнулся он. — Я даже подумывал сообщить об этом Темному Лорду в свое время, но тогда были дела поважнее.       — С чего мне верить в то, что это не блеф?       — А вы прятались не на Гренаде? — нарочито изумился Долохов, но после посерьезнел, и пахнуло опасностью. — Заключим договор. Ты предоставишь нужную сумму, я никому не скажу о вилле на Карибах. Так что раньше времени не беспокой папу, иначе не поздоровится уже тебе.       Перед Тео легли бумаги с расписанным магическим контрактом.       — Такие документы могут быть заверены только в министерской нотариальной конторе, — пряча раздражение, сказал Нотт.       — А я не говорил, что у меня не осталось связей, — издеваясь, протянул Долохов и откинулся на спинку стула. — Не спеши, изучи. У нас есть время до двух часов.       Тео пытался сосредоточиться на тексте перед глазами, но мысли уплывали, спутывались и искали выход. Самый легкий путь — согласиться на контракт и не искать лазеек, просто откупиться, а после выполнения своей части сделки сообщить отцу о незапланированном переезде.       Причин вести двойную игру у Долохова тоже не было, как бы он ни был силен и умен, перед Тео сидел уставший человек в бегах, скрывающийся от закона. Все, что ему нужно, возможность, которую подарят принесенные Ноттом деньги. В эту минуту он предпочел не думать ни о чем помимо формальной стороны дела.       — Где ставить подпись?       Как только Тео вышел из дома и двинулся вдоль улицы, едва ощущая свое свинцовое тело, осознал, что смириться с этим будет немного сложнее, чем он бы того хотел. Как назло, дело растянулось не на неделю и не на две.       Он не знал, у кого в Министерстве сработало чутье, но через день после случившейся встречи вышло новое распоряжение об ограничении изымаемой из ячейки в банке суммы. Даже если бы Теодор раз в неделю в течение всего октября брал максимальное количество галеонов, этого было бы недостаточно.       Оставалась лишь продажа особняка, о нем Нотт едва ли жалел и все же отдавать его в чужие руки ради организации побега Долохова не пылал желанием. Но иного выбора не представлялось. И старый дом со всей прилежащей территорией стал искать нового хозяина.       Тео задействовал всевозможные средства, чтобы найти покупателя, но послевоенный кризис значительно сузил круг лиц, которым по карману была покупка крупной недвижимости. Те, кто приходил смотреть дом, лишь тратили его время, вызывали растущее раздражение и закладывали фундамент прогрессирующей утомленности.       Все это плясало на его непрочных нервах, Тео стал мало спать и мечтал о том, как кинет Долохову в лицо всю сумму и больше не увидит. Рука с пером часто зависала над пергаментом в попытке предупредить отца, но магический контракт не давал написать ни слова, связывая его данным обещанием.       У Теодора была совесть, но он упорно заставлял ее молчать, и без ее скорбных завываний тошно. Может, поэтому он и был на Слизерине. Иногда он мастерски забывал о существовании морали и нравственности, чтобы реализовать задуманное.       И все же он радовался, что бывал в школе не слишком часто и меньше пересекался с Грейнджер. Что-то подсказывало, что она своим присутствием и печальными глазами расшатала бы ему психику, когда он нуждался в холодном рассудке.       Она воплощала в себе все то, вразрез с чем он шел, помогая опасному беглому преступнику. От Долохова пострадало множество людей, может, кто-то из знакомых Грейнджер тоже попал под выпущенное им заклинание. Слишком уж мрачной и безутешной выглядела она в редкие моменты слабости.       И Тео избегал ее, потому что чувствовал вину. За неделю до Хэллоуина случилось практическое занятие по зельеварению, на которое он все-таки решил сходить. Сходил и впоследствии признал, что мог бы поверить в существование синхронии.       Он видел, что Гермиона была не в себе изначально, тяжело дышала над котлом, бледнела, рассеянно перебирала ингредиенты на столе, отвлекался от собственного зелья, наблюдая за тем, как она кое-как добиралась до кладовой.       Она стряхнула в ладонь измельченный корень, и Тео подумал, что беспокоиться не о чем, и случайно перевел взгляд на этикетку стоящей баночки. Кто бы мог подумать, что мысль так резко преобразуется в действие, выплескивается вместе с кровью из скукожившегося от испуга сердца.       Он крепко держал ее ладонь, даже когда зелье, взбунтовавшись, выплеснулось за края. От боли он лишь крепче сжал челюсти. Гермиона побелела окончательно, качнулась на ослабших ногах и потеряла сознание, когда он, обогнув стол, шагнул к ней навстречу.       Потом в лазарете все, о чем он мечтал, поскорее исчезнуть оттуда, чтобы не видеть ее теперь виноватых глаз, пунцовых от смущения щек и не слышать этого «мне очень жаль». И при первой возможности выскользнул из больничного крыла, чтобы не встретить ни одного ее взгляда.       Тео смазал ее образ в своей голове насущными проблемами. Первого ноября он отправился на очередную встречу с просмотром особняка, едва не взмолился, чтобы на этот раз все сложилось удачно. И, о чудо!       Дальняя родственница Розье, женщина благородного возраста и происхождения со знанием дела осмотрела каждую комнату, обошла пару миль по парковой территории рядом и предложила подписать договор о купле-продаже на месте.       Ей не требовалось ни минуты больше, чтобы обдумать решение. Она даже не спросила о причинах продажи, глядя на то, как Нотт судорожно протягивает ей нужные бумаги на подпись. Об оплате наличными договорились на следующий день.       И Тео медленно выдыхал, скоро вся эта история закончится, деньги будут у Долохова, а отец будет в безопасности. Это дарило некоторое облегчение. Чувствуя накатывавшую усталость, он возвращался в Хогвартс поздним вечером. И недолгое спокойствие было нарушено.       Поднимаясь по холму к замку, он рассмотрел в темноте огонек Люмоса и силуэт знакомой девушки. Она сидела на корточках и водила руками по траве, Нотт зашагал к ней, ища объяснения ее странному поведению.       Гермиона вскинула на него голову, в ней не читалось ни грамма удивления, словно они договаривались о встрече сегодня в этот час. Глаза блестели в отсветах заклинания, когда он протянул ей найденное кольцо. Он не успел разобраться в волне мыслей, прокатившейся на ее лице.       Говорил, кажется, невпопад, а она отвечала с обреченной расслабленностью. Можно ли описать так ощущение, которое дарила Гермиона в ту секунду. Тео сам с трудом понимал, зачем пригласил ее на импровизированный ужин.       Отчаянно захотелось. До одурения. Как и для чего? На эти вопросы он был не обязан отвечать. Как она была не обязана соглашаться. Но он развернулся к ней спиной и изумленно выдохнул, когда она с легкостью согласилась и зашагала с ним к замку.       Тео специально шел чуть впереди, чтобы начать обдумывать то, что затеял, или чтобы помучить себя искушением обернуться и посмотреть Гермиону. Может быть, она успела пожалеть о спонтанном согласии, он бы не стал возражать.       Месяц назад ему было спокойнее, увереннее, возможно, последние переживания размягчили его внутри, надломили характер. Досадно. Он не привык, что собственные действия вызывают сомнения, если и решался на что-то, то без сожаления.       — Всегда считала кощунством — заявляться на кухню, заставляя бедных эльфов тратить время на персональное обслуживание, — неожиданно заговорила Гермиона, прерывая тишину.       — Если не ошибаюсь, ты когда-то затеяла организацию по освобождению эльфов, — усмехнулся Тео, бросив в ее сторону взгляд, — с весьма интересным названием.       Даже несмотря на темноту, он точно мог сказать, что она смутилась и покраснела, нахмуренные брови попытались скрыть уязвленное состояние.       — Гражданская ассоциация восстановления независимости эльфов, — проскандировала девушка. — Да, методы были в корне неверны, но цели организации самые благие.       — И сколько человек входит в Г.А.В.Н.Э.? — по буквам произнес он, но смешинки в глазах выдавали.       — Трое вместе со мной, — сложила она руки на груди. — Хочешь вступить?       — А у вас есть что-то вроде буклетика, где расписана ваша миссия? Нужны ли членские взносы? Каковы ближайшие задачи? У меня множество вопросов.       — На данный момент деятельность организации прекращена, — ответила Гермиона.       — И почему же? — спросил Тео, останавливаясь у натюрморта.       — Мы столкнулись с непониманием со стороны угнетенного народа, — с досадой проговорила она.       — Тогда подарим им удовольствие тем, что они будут полезны.       — Это жестоко.       Груша под его пальцем дрогнула и захихикала, портрет сдвинулся, открывая низкий проход на эльфийскую кухню.       — Прошу, — улыбнулся Нотт.       Гермиона поджала губы, с вызовом взглянула и предпочла промолчать. Тео протянул руку, чтобы помочь ей пробраться через небольшой проем, но она проигнорировала предложенную ладонь, вызвав у него улыбку.       В поздний час на кухне уже был приглушен свет, от ламп под арочными сводами исходило мягкое сияние. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с резными дверцами, посередине — длинный стол, заставленный вычищенной посудой.       В конце помещения виднелась лестница, за которой слышался приглушенный гул кипящей работы. По этим ступеням и спустилась, кряхтя, эльфийка с повисшими ушами. Остановилась у края стола и пискнула от испуга, когда два голоса одновременно сказали:       — Добрый вечер.       — Злоупотребляете нашей добротой, юные господа, — строго произнесла эльфийка, уперев кулачки в бока. — Уже был отбой.       — Простите, мы пойдем, — растерявшись, сказала Гермиона, отступив к двери.       — Простите, мы не успели на ужин. Будем довольны и тем, что осталось, — обворожительно улыбался Тео.       — Ладно уж, — смягчилась домовиха, — бледные, как привидения. Садитесь, сейчас принесу что-нибудь.       — Какая наглость, — прошептала Гермиона, садясь на предложенный стул, когда они снова остались вдвоем.       — Я был вежлив.       — Ты хоть когда-нибудь готовил себе сам? — уверенная в его ответе, спросила она.       — Не поверишь, год назад распустили всех эльфов, — парировал он. — И от голода я не умер.       На столешнице перед ними появилось с десяток тарелок, заполненных самыми разными блюдами, от многих шел пар только приготовленных яств. Тео придвинул к себе жаркое, взял горячую ржаную булочку, весело посматривая на Гермиону.       Она все же тоже положила себе небольшой кусок мясного рулета. В тишине приступили к еде. Девушка смотрела исключительно в свою тарелку, погружаясь в мысли, вырисовывающие морщины на ее лице. Тео пил чай и наблюдал.       — Вот вам еще, только из печи, — объявила неожиданно появившаяся знакомая работница.       В руках у нее была тарелка с бармбрэком. Каждому досталось по огромному куску. Нотт от души поблагодарил, повернулся к своей сегодняшней спутнице и опешил, замечая в ее глазах блеснувшие слезы.       — Не любишь тыквенный пирог? — тихо спросил он, попытавшись отшутиться.       — У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что как бы сильно ты ни старался, сколько бы сил не прикладывал, все остается по-прежнему? — подняв на него взгляд, осипшим голосом произнесла Гермиона.       — Когда такое ощущение появляется, стоит отступить. Один мудрый человек сказал мне когда-то, что иногда надо поддаться ветру и раскрыть паруса, ожидая, куда он занесет.       — Он несет в никуда, — потерев кончик носа и отворачиваясь вновь, ответила она. — А смирение — это поражение для меня.       — Речь не о смирении, а о принятии. В чем слабость, если ты сделаешь шаг в сторону и хотя бы ненадолго перестаешь держать свою жизнь под неусыпным контролем?       — Просто все должно быть не так, — почти прошептала Гермиона. — Я представляла себе это время не таким, и это не дает мне покоя. Мне казалось, что если я буду пытаться изо дня в день, то все изменится, все станет лучше, чем есть на самом деле.       — Ожидания всегда разбиваются о реальность, — безрадостно заметил Тео. — Можно продолжать думать о несбывшихся мечтах, но находиться ты будешь в реальном мире. Я могу сказать свое мнение на этот счет? — уточнил он. — Только обещай, что не станешь обижаться.       Гермиона задумалась и запоздало кивнула.       — Возможно, я не прав, но дело не только в мире вокруг тебя. Ты сама себя не устраиваешь, очень сильно пытаешься соответствовать образу, который хранила в голове до этого дня, берегла. Но ты ведь меняешься и вообще не должна притворяться кем-то другим. Ты же, видимо, свято веришь в то, что себя надо перебороть, переломить и слепить по надуманному образцу.       — Так, может, решение подскажешь? — прищурившись, спросила Гермиона.       — А говорила, что не обидишься, — с улыбкой покачал он головой.       Она нервно прокручивала на пальце кольцо, кусая губы и хмурясь. Тео замолчал, рассматривая, как чаинки кружатся на дне фарфоровой чашки.       — Тяжело слышать от другого человека то, что раньше было лишь в твоей голове, — призналась она спустя пару минут.       — Я не стану лезть в душу.       — Мне интересно услышать, что ты предлагаешь. Меня ведь никто не заставляет соглашаться в случае чего, — сказала она, оттаяв.       — Ладно, — согласился Тео. — Всегда полезно выслушать альтернативное мнение, не так ли? Я бы посоветовал заново узнать себя. Разобраться, какие у новой Гермионы интересы, какие ориентиры в жизни? Но начать с мелочей, например, в одно утро ты можешь прийти в «Сладкое Королевство» и осознать, что жить теперь не можешь без шоколадных помадок. Отнесись к себе, как к незнакомке, о которой тебе хочется узнать все, — он остановился на мгновение, отводя взгляд. — Задай вопросы, которые задала бы при встрече с новым человеком. Скажем, какую последнюю книгу ты прочитала, не связанную со школьной программой или спасением мира? Книгу для развлечения?       Теперь он, очевидно, ожидал ответа. А Гермиона выпала в какую-то абсолютную пустоту, потому что не могла вспомнить, а когда действительно она открывала книгу для души, а не разума?       — Знаешь, я отдам тебе кое-что завтра. Поможет на пути к прогрессу.       — Что отдашь? — недоуменно спросила Гермиона.       Тео, улыбаясь, лишь покачал головой.       — Увидишь.