Past's Player

***

Гарри с резким, почти хлёстким движением вскинул палочку, направляя её прямо в грудь кузена. Ярость кипела в нём так сильно, что руки едва заметно дрожали. Ему приходилось сжимать зубы до боли, чтобы не сорваться — не сделать чего-то, о чём потом нельзя будет пожалеть вслух. Ничего. Ни единого слова. Ни одной внятной вести. Пустота. Он был взбешён — до слепоты. Устал — до ломоты в костях. Сбит с толку — так, что мир казался кривым и ненастоящим. И где-то под всем этим, как заноза, глухо ныла обида. Разве он не сражался с Волдемортом? Разве он не видел, как умирает Седрик? Мысли вспыхивали и гасли, как искры, оставляя после себя только горечь. Все вокруг — все до единого — словно сговорились держать его в стороне. Даже Дамблдор. Даже… Рон и Гермиона. Хуже всего было именно это. Письма от них были аккуратными, осторожными, до невозможности правильными — и абсолютно пустыми. Слова поддержки, не содержащие ничего. Утешение, за которым не стояло правды. Гарри стиснул зубы сильнее. Он знал, что не должен так поступать. Не должен наслаждаться этим. Но всё равно — не мог остановиться. Страх в глазах Дадли был резким, настоящим, почти осязаемым. И на мгновение он ощущался как облегчение — крошечный клапан, через который можно было выпустить часть накопившегося внутри давления. Жалкий, неправильный способ. Но другого у него не было. — Направь её куда-нибудь в другое место! — выкрикнул побелевший Дадли. Он тяжело дышал, задыхаясь, и пот градом катился по его лицу. — ТЫ МЕНЯ ПОНИМАЕШЬ?! УБЕРИ ЭТУ ШТУКУ ПОДАЛЬШЕ ОТ... Он оборвался на полуслове. Из его горла вырвался странный, тонкий звук — будто его внезапно окунули в ледяную воду. Гарри замер. На секунду он подумал — привычно, почти автоматически — что это его собственная магия снова вышла из-под контроля. Конечно. Ещё бы. Как будто у него мало проблем. Но затем он почувствовал это. И желудок неприятно ухнул вниз. Фонари погасли. Не один, не два — все сразу. И звёзды тоже исчезли, будто кто-то щёлкнул выключателем на небе. Темнота накрыла улицу плотным, тяжёлым одеялом. У него не было силы гасить звёзды. Рядом Дадли начал что-то бормотать — сначала громко, потом всё тише, переходя на испуганный шёпот. Гарри не вслушивался. У него были проблемы посерьёзнее, чем истерика кузена. Палочка в его руке дрогнула, но он сжал её крепче. Холод пронзил его в следующую секунду. Не обычный ночной холод, а тот самый — липкий, проникающий внутрь, от которого хочется свернуться и исчезнуть. Воздух стал ледяным, и каждый вдох давался с трудом. Он уже знал это чувство слишком хорошо. Сначала — тяжесть в груди. Потом — воспоминания, которые не хочешь вспоминать. И, наконец — пустота. Дементоры. Гарри услышал их раньше, чем увидел — хриплое, тянущееся дыхание, словно сама смерть шла по пятам. Он всё ещё огрызался на Дадли, раздражение в голосе нарастало, когда внезапно тяжёлый, как камень, кулак врезался ему в висок. Мир качнулся; вспыхнули белые искры, и Гарри рухнул на землю, на мгновение потеряв всякую опору. — Дадли, ты идиот! — выдохнул он, задыхаясь. Голова кружилась, в глазах стояли слёзы, но он всё же сумел приподняться на колени, судорожно шаря рукой по карману в поисках палочки. Повернув голову, Гарри увидел, как Дадли, спотыкаясь, несётся прочь — не разбирая дороги. — ДАДЛИ, ВЕРНИСЬ! ТЫ БЕЖИШЬ ПРЯМО К НИМ! — прохрипел он, но голос предательски сорвался, будто его уже вытягивали из груди. И тут — вопль. Резкий, визгливый, полный такого ужаса, что кровь в жилах стыла. Шаги оборвались. — Заткнись! — попытался крикнуть Гарри, но вышел лишь слабый шёпот. Губы едва слушались. Он не мог позволить… не сейчас. Пальцы, холодные и непослушные, наконец сомкнулись на палочке. — Люмос. Слово сорвалось почти само, и на кончике палочки вспыхнул бледный свет. На мгновение — странно неуместная, почти детская радость: получилось. Гарри резко вскочил на ноги и огляделся. И замер. Один из дементоров медленно повернул голову в его сторону. Мир будто сжался до этой чёрной, бесформенной фигуры. Гарри не мог двинуться. Даже вдохнуть — с трудом. В следующее мгновение гнилая, ледяная рука сомкнулась у него на горле. — Экспекто Патронум! Заклинание вырвалось из него отчаянным рывком. Но вместо света пришло другое. Шёпот. Серебристый, далёкий… и тут же — образы. Крики. Удары. Кладбище. И тёмноволосый мальчик. …Что? Мысли распались. Когда сухие, мёртвые губы коснулись его губ, Гарри уже не сопротивлялся. Тьма накрыла его полностью. *** Тьма отступила так же внезапно, как и накрыла его, — словно кто-то небрежно задёрнул тяжёлую штору. Гарри успел подумать, что если он действительно только что лишился души, то, в общем-то, ожидал худшего. Потом мир вернулся. Сначала — в виде расплывчатых цветных пятен, лениво плавающих перед глазами. Затем — резкий, неприятный удар о твёрдую поверхность, выбивший воздух из лёгких. Ой. Где-то рядом закричали. Голоса наложились друг на друга, панические, испуганные, раздражённые — как обычно бывает, когда что-то идёт катастрофически не по плану. Сквозь этот шум Гарри уловил другое: знакомое покалывание магии, будто воздух вокруг был наэлектризован. Сознание возвращалось рывками. Каждый такой рывок отдавался тупой болью в затылке. Он заставил себя не двигаться. Расслабился, насколько это вообще было возможно, позволил зрению окончательно рассыпаться на бесформенные пятна, а потом — резко — открыл глаза. Ошибка. Мир хлынул обратно слишком быстро. Комната закружилась, линии поплыли, и вместе с этим пришло другое — тяжёлое, липкое чувство паники, скручивающее внутренности в узел. Гарри стиснул зубы. Что произошло? Где он? Он… аппарировал? В Хогвартс? Это вообще было возможно — аппарировать прямо в школу?.. Он моргнул, заставляя зрение сфокусироваться. Каменные стены. Длинные столы. Запах — резкий, горьковатый, с металлической ноткой. Кабинет Зельеварения. Конечно. — Пусть кто-нибудь сходит за директором и медсестрой. Голос разрезал шум, как нож. Спокойный. Властный. Совершенно чужой — и в то же время… слишком знакомый. Гарри опустил взгляд и с некоторым опозданием заметил, что лежит на обломках стола. Один из его углов опасно торчал в сторону, а доски треснули под ним, словно он упал с высоты. «Ну хоть не в котёл», — мрачно подумал он. — «Это уже прогресс». Он втянул воздух, собираясь сказать что-нибудь вроде «извините» — потому что, по всей видимости, вломиться посреди урока, разрушив мебель, считалось дурным тоном даже по его меркам. Но слова так и не прозвучали. Гарри поднял голову. И замер. Секунда. Две. Мир снова стал каким-то нереальным, как будто он смотрел сквозь толстое стекло. Нет. Нет, этого не могло быть. Это… это шутка. Чья-то идиотская, очень неудачная шутка. Или сон. Или он всё-таки умер, и вот это — его персональное наказание. Потому что перед ним стоял… Парень повернулся. Медленно. Слишком медленно. И посмотрел прямо на него. Глаза — ясные, холодные, невозможного фиалкового оттенка — вонзились в Гарри с такой силой, будто пытались разобрать его на части, слой за слоем. Знакомые глаза. Слишком знакомые. — Том Риддл?.. — выдохнул Гарри, сам не узнавая собственного голоса. В этом вопросе было всё сразу: недоверие, злость, страх — и что-то ещё, гораздо более опасное. На долю секунды в кабинете стало тихо. А потом Риддл двинулся. Быстро. Почти резко. Он оказался рядом прежде, чем Гарри успел хоть как-то среагировать. Холодные пальцы сжали его подбородок, заставляя поднять голову выше. Слишком близко. Слишком пристально. Риддл смотрел на него несколько долгих секунд, не моргая, словно пытался что-то найти — или, наоборот, подтвердить. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Только интерес. И это было хуже всего. Гарри попытался отстраниться, но тело предательски не слушалось. Комната снова начала расплываться. Последнее, что он увидел — это всё те же фиалковые глаза, в которых на мгновение мелькнуло что-то тёмное, почти жадное. А затем тьма вернулась. На этот раз — без предупреждения. *** Том Риддл откровенно скучал на уроках. Скука эта не была вялой или ленивой — напротив, она имела привкус раздражения, почти оскорбления. Учителя из кожи вон лезли, чтобы занять его, но каждый раз наталкивались на одно и то же: мальчик уже знал больше, чем они могли ему дать. Учёба давалась ему с пугающей лёгкостью, и очень скоро Риддл стал лучшим — не по старанию, а по праву. «Ну что ж, — холодно отметил он про себя, лениво помешивая зелье, — находиться в Хогвартсе всё же предпочтительнее, чем наблюдать, как магглы уничтожают друг друга». Он втянул воздух сквозь зубы — тихо, почти неслышно, но с оттенком сдержанного презрения. Да, в магическом мире тоже шла война. Имя Геллерта Гриндевальда звучало всё чаще, и даже здесь, за каменными стенами, ощущалась тень надвигающегося конфликта. Но это… это было иное. Тоньше. Умнее. Война волшебников не скатывалась в грязь — она была игрой разума, силы и воли. Том это уважал. Куда меньше он уважал Лестрейнджа, который уже несколько минут тщетно пытался поймать его взгляд. Жалкое зрелище. Риддл даже не удостоил его вниманием. В этом не было необходимости — люди и без того тянулись к нему, словно мотыльки к огню. Он давно понял простую истину: управлять ими легче, чем дышать. Они сами предлагали свои нити — стоило лишь слегка улыбнуться, сказать нужное слово, позволить надеяться. И вот уже вчерашние гордецы готовы были унижаться, лишь бы заслужить его одобрение. Это было… занимательно. Почти искусство. А когда игрушка надоедала — он просто бросал её. И никто не смел возразить. Том аккуратно добавил чемерицу в зелье, наблюдая, как жидкость меняет оттенок. Идеально. Как и всегда. Он уже знал, какую оценку получит — и не потому, что надеялся на неё. Он не позволял себе иного исхода. В этот момент воздух в классе словно разорвался. Яркая вспышка — слишком резкая, чтобы быть заклинанием, — и в следующую секунду нечто с оглушительным грохотом рухнуло прямо на его стол. Том среагировал мгновенно. Котёл плавно опустился на пол, удерживаемый магией, не пролив ни капли. Лишь после этого он перевёл взгляд на источник хаоса. Класс уже захлестнула паника. Крики. Шёпот. Бесполезная суета. — Идиоты, — едва слышно процедил он. На столе лежал мальчик. Самый обыкновенный — на первый взгляд. Тёмные волосы, загорелая кожа, худощавый, нелепо одетый… Очки. И — Шрам. Молния, прорезавшая лоб. Любопытно. Незнакомец застонал и открыл глаза. И вот тогда Том замер — едва заметно, на долю секунды. Зелёные. Яркие, невозможные глаза, словно отполированные изумруды, смотрели прямо на него — слишком осознанно для человека, только что упавшего из ниоткуда. Красивый, отметил он отстранённо. И опасный. Краем глаза Риддл уловил движение — девицы уже начали переглядываться, бросая на новенького восхищённые взгляды. Он чуть скривился. Как предсказуемо. — Кто-нибудь, будьте так добры, сходите за директором и медсестрой, — произнёс он вслух мягким, безупречно спокойным тоном. Образцовый ученик. Безупречный. Незнакомец резко посмотрел на него — с такой явной враждебностью, что это выбивалось из общей картины. Интересно. — Том… Риддл? — выдохнул он, словно не веря собственным глазам. И вот теперь — по-настоящему — Том заинтересовался. Он шагнул ближе, не отрывая взгляда. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Пальцы сомкнулись на чужом подбородке — жёстко, без колебаний. Он поднял лицо мальчика, заставляя смотреть прямо на себя. Их взгляды встретились. На мгновение. Всего на мгновение — прежде чем глаза незнакомца затянула белая пелена, и он обмяк. Сознание покинуло его. Том отпустил его не сразу. Разочарование мелькнуло — острое, почти раздражающее. Но он тут же спрятал его. — Думаю, будет разумно отнести его в Больничное крыло, — произнёс он всё тем же ровным голосом. И, опуская взгляд, позволил себе едва заметную улыбку. О да. Это становилось по-настоящему интересным.