Past's Player

***

Открывать глаза категорически не хотелось — словно сами веки стали тяжелыми, чужими, приклеенными к реальности, в которую Гарри возвращаться не собирался. Даже резкий, почти едкий запах, настойчиво лезущий в нос, не мог вытянуть его из вязкой темноты забытья. — Ну же… — донёсся до него голос, мягкий, но с едва уловимой ноткой нетерпения. Запах стал сильнее. Гарри невольно поморщился, и это крошечное движение, кажется, ободрило того, кто склонился над ним. Сознание возвращалось толчками — сначала звуки, потом ощущение холодной простыни под пальцами, затем тяжесть собственного тела. И только потом — свет. Он резко вдохнул и приоткрыл глаза. Перед ним было лицо. Женщина. Темные волосы аккуратно уложены в изящную прическу — не такую, какие носили в его времени. В этом было что-то… старомодное. Гарри моргнул, пытаясь сфокусироваться, и заметил глубокие синие глаза, внимательно изучающие его. Она улыбалась. — Наконец-то ты пришёл в себя. Славно, славно, — произнесла она, чуть отстраняясь, будто давая ему пространство, но не выпуская из поля зрения ни на мгновение. Только теперь Поттер начал по-настоящему осознавать: он оказался в прошлом. Причём не в сказочном или величественном — в тёмном, неуютном, словно давно забытом мире. Он медленно повернул голову и увидел старика с длинной бородой и очками, сидящими на самом кончике носа. Лицо его было морщинистым, но удивительно спокойным и добрым. Старик поднял взгляд и дружелюбно улыбнулся. — Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? — Всё нормально… только голова немного болит, — ответил Гарри, пытаясь улыбнуться, но не будучи уверенным, что улыбка вышла хоть сколько-нибудь убедительной. — Как тебя зовут? — Я… — Гарри замялся под внимательным взглядом директора Диппета и замолчал. И в этот момент он заметил в проёме двери ещё одну фигуру. Молодой Дамблдор. Альбус стоял, опираясь на косяк, в длинной мантии с небрежно откинутым фиолетовым воротом. На его голове возвышалась остроконечная шляпа с широкими полями, чуть съехавшая набок. Но внимание Гарри притянуло вовсе не это. Голубые глаза. Знакомые до боли. На мгновение его почти захлестнуло желание рассказать всё — сразу, без утайки, словно перед ним был не молодой учитель, а тот самый человек, которому он привык доверять. Негодование поднялось в Гарри внезапно и неприятно — словно кто-то плеснул кипятка прямо в грудь. Конечно, этот Дамблдор ещё не был тем самым Дамблдором. Тем, который будет недоговаривать, исчезать в самый неподходящий момент и оставлять его на всё лето в полном неведении. Но станет. Со временем — станет. И от этого было ничуть не легче. Тем временем Альбус приблизился к кровати, чуть наклонился вперёд и тихо спросил: — Как он? Директор Диппет, сидевший на деревянном стуле с высокой резной спинкой, лениво развернулся и пожал плечами, будто речь шла о погоде, а не о человеке. — Пока рано говорить. Но, на первый взгляд… жить будет. Дамблдор закатил глаза — едва заметно, но Гарри это не ускользнуло. Остроумно. Просто блестяще. Порывшись в складках своей мантии, Альбус извлёк оттуда пригоршню сладостей — разноцветных, подозрительно знакомых. — Ты любишь сладкое? Гарри едва удержался от того, чтобы фыркнуть. Конечно. Великий план: накормить его конфетами и получить всю необходимую информацию. Диппет тем временем бросил на него выразительный взгляд, явно ожидая, что тот проявит хоть какую-то благодарность и возьмёт угощение. — Спасибо, — вежливо сказал Гарри, — но я не голоден. Он слегка поморщился, словно от головной боли, и отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Наступила короткая пауза. Диппет вздохнул — почти неслышно — и, поднявшись, кивнул Дамблдору. Тот ответил таким же молчаливым согласием. Оба отошли за ширму, вполголоса обсуждая, что мальчика не стоит торопить и лучше попытаться расположить к себе. Поздно, мрачно подумал Гарри. Пока они переговаривались, он быстро прокручивал в голове возможные варианты. Легенда должна быть простой, правдоподобной и — главное — не требовать лишних подробностей. Харрисон Эванс. Имя всплыло почти само собой. Болел. Долго. Учился дома. Никаких школ, о которых его могли бы начать расспрашивать. Когда его снова начали расспрашивать, Гарри уже был готов. Он говорил спокойно, потом — чуть сбивчиво, потом позволил голосу дрогнуть. В нужный момент отвёл взгляд. Даже выдавил из себя пару слезинок — не слишком много, но достаточно, чтобы история выглядела убедительно. Появление посреди урока он объяснил неисправным портключом —… детали он добавлял по ходу, осторожно, чтобы не запутаться самому. И, к его облегчению, этого оказалось достаточно. К концу рассказа оба мужчины выглядели не столько подозрительными, сколько сочувствующими. Гарри мысленно выдохнул. Что ж, подумал он, похоже, врать я по-прежнему умею. Хвала Мерлину, что пока всё это враньё не превратилось в ещё больший фарс, Гарри всё-таки отправили на распределение. — Салазар Слизерин сожжёт меня, если я позволю тебе сбежать из его факультета во второй раз, — запротестовала Распределяющая шляпа, с заметным содроганием в голосе. — Он мёртв! — почти взорвался Гарри, едва сдерживая раздражение. — Давным-давно мёртв! Просто… верни меня в Гриффиндор. — Но Слизерин подходит тебе куда больше, — упрямо протянула шляпа. — Там учится Том Риддл! Гарри мысленно скривился. — Он… он отвратителен. Самодовольный, холодный, и… — он запнулся, не желая даже формулировать до конца, — я не хочу иметь с ним ничего общего. — Любопытно, — задумчиво пробормотала шляпа. — Может быть, ты здесь для того, чтобы изменить своё отношение к нему. — Это уже звучит как наказание, — мрачно отозвался Гарри. — Послушай, давай без философии, просто... — СЛИЗЕРИН! Голос шляпы прогремел у него в голове, не оставляя ни малейшего пространства для возражений. Альбус Дамблдор мягко снял шляпу с его головы, будто ничего необычного не произошло. А внутри у Гарри всё обрушилось. Это была ошибка. Чудовищная, нелепая ошибка. Он почти физически ощутил, как что-то внутри него проваливается вниз — глубже, чем страх, глубже, чем злость. Унижение, густое и липкое, подступило к горлу. Слизерин. Слово отозвалось в голове холодным эхом. Змеи. Хитрость. Амбиции. Всё то, с чем он никогда не хотел себя связывать. И теперь — это он. Гарри резко выдохнул, чувствуя, как подступает тошнота. Мир вокруг казался чужим, искажённым, будто кто-то взял его жизнь и небрежно переписал, не утруждая себя логикой. Почему шляпа его не услышала? Почему его выбор ничего не значил? Он сжал пальцы в кулак, стараясь удержаться за остатки самообладания. Это был не просто кошмар. Это было начало чего-то куда худшего. После распределения Гарри продержали в больничном крыле ещё несколько дней, уверяя, что падение с высоты вызвало «незначительные осложнения». Сам Поттер подозревал, что дело вовсе не в этом. Все эти дни директор Диппет пытался расположить его к себе, мягко, настойчиво, с той самой взрослой уверенностью, что любой ребёнок рано или поздно сдастся. Гарри не сдавался. В конце концов директор отступил. — Что ж, Харрисон, теперь, когда ты полностью здоров, — сказал Диппет с деланной бодростью, — полагаю, тебе не терпится приступить к занятиям. Скоро к нам присоединится Том Риддл. Армандо добродушно улыбнулся, явно ожидая вопроса. Гарри нахмурился. — Зачем? — Я попросил Тома помочь тебе освоиться в школе, — спокойно ответил Диппет. — Не волнуйся, он очень способный и воспитанный мальчик. Уверен, вы быстро найдёте общий язык. Гарри едва не поперхнулся. «О да, — мрачно подумал он. — Просто замечательно. Подружиться с будущим Тёмным Лордом. Почему бы и нет?» — Не стоит, — вежливо улыбнулся он. — Уверен, у мистера Риддла и без меня хватает дел. — Это не обсуждается, — отрезал директор, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Харрисон, пойми… Но Гарри уже не слушал. Он перевёл взгляд на Дамблдора в поисках хоть какой-то поддержки — или хотя бы намёка на неё. Тот, однако, лишь отступил в сторону, словно происходящее его больше не касалось. «Как банально», — с горечью подумал Гарри, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — «Оставить меня разбираться самому». Злость накатила резко и тяжело. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони. Долго ждать не пришлось. Не прошло и минуты, как двери больничного крыла открылись, и внутрь вошёл Том Риддл. Гарри поймал себя на том, что — помимо собственной воли — откровенно разглядывает собеседника. Холодная, строгая красота. Утончённые черты. Аристократически бледное лицо, будто высеченное из мрамора. Безупречно стройный, в идеально выглаженной ученической форме, Том был красив — пугающе, почти неправдоподобно красив — и в каждом его движении чувствовалась отточенная уверенность. И всё же… что-то выбивалось из этой безукоризненной картины. Он был напряжён. Слишком ровная осанка, слишком плотно сжатые челюсти — словно он изо всех сил старался не выдать ни малейшего волнения. Гарри возненавидел его с первого взгляда. Без причины. Без объяснений. Всем существом. — Меня зовут Том Риддл, — произнёс парень с очаровательной, почти безупречной улыбкой. Он шагнул вперёд. Гарри — навстречу. Риддл протянул руку. — Харрисон Эванс. Грудь Поттера неровно вздымалась, дыхание сбивалось, и едва заметная судорога пробежала по его лицу. Но он не отступил. И молча сжал ладонь убийцы своих близких.

***

Когда они вышли из больничного крыла и свернули за угол, Гарри резко остановился — так внезапно, словно врезался в невидимую стену. Позади него замер Том. Гарри почти физически ощущал на себе его взгляд — пристальный, изучающий, неприятно внимательный. Слишком внимательный. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным. А вот Гарри — нет. — Послушай, Том, — осторожно начал он, оборачиваясь, — тебе вовсе не обязательно таскаться со мной по школе. Я, знаешь ли, уже не первокурсник, который потеряется между лестницами. Он ожидал — почти надеялся, — что Риддл ухватится за это предложение обеими руками. Не тут-то было. — Согласен, Харрисон, — легко кивнул Том. — Но, уверяю тебя, ты нисколько меня не затрудняешь. Более того… — на его губах появилась улыбка, от которой у Гарри неприятно сжалось внутри, — я даже рад поручению директора. Гарри насторожился. — Рад? — переспросил он. — Разумеется. — Том чуть склонил голову. — Такая привилегия даёт мне возможность… получше узнать нашу новую змейку. Вот же… — Боюсь, ты будешь разочарован, — с лёгкой усмешкой пожал плечами Гарри. — Я не совершал ничего героического. Моя история до ужаса скучна... — Брось, Харрисон, — мягко сказал Риддл, и в этой мягкости было что-то откровенно недоброе. — Я вот думаю, что ты очень интересный экземпляр. Он сделал шаг вперёд — слишком быстро. Гарри не успел отреагировать. Том оказался слишком близко — настолько, что стало трудно дышать. Сердце предательски дёрнулось и ухнуло куда-то вниз. Ублюдок. — Неужели? — хрипло спросил он, стараясь звучать равнодушно. — Конечно, — почти ласково ответил Том. — Так что ты от меня скрываешь? Голос изменился. Стал глубже. Тише. Опаснее. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холод. Пальцы едва заметно напряглись, но он не позволил себе отступить. — Скрываю? — переспросил он, изобразив искреннее непонимание. — Боюсь, ты переоцениваешь мою загадочность. Только не легилименция. Только не сейчас… — Харрисон, — с лёгким укором произнёс Том, — я слышу, как у тебя бьётся сердце. Гарри замер. — И если раньше это было лишь предположение, — продолжил он почти шёпотом, — то теперь я абсолютно уверен: ты что-то скрываешь. — У меня нет секретов, — холодно отрезал Гарри. Он отвернулся и пошёл дальше по коридору, не дожидаясь ответа. Позади раздался смех. Слишком красивый. Слишком правильный. Совсем не человеческий. — И всё же, — Риддл без труда нагнал его, — как ты оказался в Хогвартсе? Гарри поморщился. — Я не хочу об этом говорить, — коротко бросил он. — Ни с кем. Пауза. — Могу лишь сказать, — добавил он чуть тише, — что мне некуда было идти. Война… уничтожила всё. Том на мгновение замолчал. Затем осторожно положил руку ему на плечо. — Мне жаль, — сказал он. И прозвучало это почти убедительно. Почти. — Я в порядке, — резко ответил Гарри, сбрасывая его руку. Он ускорил шаг. Кто-то другой, возможно, поверил бы — этому голосу, этому взгляду, этой идеально выверенной заботе. Но Гарри знал правду. Том Марволо Риддл не был ни сочувствующим, ни добрым. Он был злом. И притворялся он слишком хорошо.

***

Том Риддл нередко помогал новеньким ученикам — скорее по привычке, чем из искреннего интереса. До сих пор он считал это занятием пустым и бессмысленным. Но Харрисон Эванс оказался исключением. На первый взгляд — совершенно заурядный. Очередной одногодка, ничем не примечательный, не способный даже на роль безликой фигуры в тщательно выстроенной Риддлом картине окружающего мира. И всё же… Харрисон знал. Видел. Понимал. Откуда? Том всегда был безупречен. Вежливые, лишённые эмоций фразы, отточенные до автоматизма; лёгкая, почти безжизненная улыбка, появляющаяся строго тогда, когда этого требовали обстоятельства. Учтивый, внимательный — и абсолютно пустой. Пустой не потому, что ему нечего было чувствовать. А потому, что он сам когда-то это выбрал. И ни разу не пожалел. И всё же Эванс… он смотрел иначе. Не так, как остальные. В его взгляде не было ни липкой одержимости, ни жалкого желания разгадать или приблизиться. Он не стремился понять Тома — и именно это делало ситуацию опасной. Так где же Риддл допустил ошибку? Интригующий. Загадочный. Дерзкий. Том чувствовал, как медленно, но неотвратимо пробуждается интерес — редкое, почти забытое чувство. Ему нужно было узнать больше. Возможно, это ни к чему не приведёт. Возможно, Эванс окажется всего лишь временной аномалией, не стоящей усилий. Но всё же… Желание оставалось... Сильное, холодное, чётко оформленное. Превратить непокорного мальчишку в ещё одну идеально управляемую фигуру. Гостиная Слизерина почти не изменилась — по крайней мере, на первый взгляд. Та же подводная полутьма, те же холодные зелёные оттенки, приглушённый свет, отражающийся от каменных стен. И всё же пространство казалось шире, глубже, будто сама комната за эти годы разрослась, подстраиваясь под амбиции своих обитателей. Столы и стулья стояли группами, диваны и кресла образовывали островки, на которых уже расположились ученики. Разговоры стихли почти сразу, как только Гарри вошёл. Взгляды — цепкие, внимательные, оценивающие — обратились к нему. Он почувствовал, как по спине пробежала невольная дрожь, и едва заметно выпрямился. Том скользнул по нему взглядом, отмечая, как резко обозначились черты лица, стоило лишь намёку на раздражение появиться в глазах. Любопытно. — Познакомьтесь, — ровно произнёс он, — Харрисон Эванс. С одного из диванов поднялся юноша, до этого читавший при свете канделябра. — Сигнус Лестрейндж. Он протянул руку — и сжал пальцы Гарри чуть сильнее, чем требовалось. Жест был безошибочно узнаваем: проверка, демонстрация превосходства. Том внимательно наблюдал. Эванс не отреагировал. Ни малейшего признака боли. Интересно. Риддл отметил про себя это несоответствие. Парень, казалось, не слишком умел скрывать эмоции — раздражение, напряжение читались в нём легко. И всё же боль… боль он удерживал безупречно. На мгновение Тому пришла в голову мысль: а что, если и остальное — лишь тщательно выстроенная маска? Он почти сразу отмёл её. Он бы заметил. Он всегда замечал подобное. Через несколько минут знакомство продолжилось. Ученики один за другим подходили к новенькому — с излишней поспешностью, с натянутыми улыбками, с плохо скрытым любопытством. Слова звучали правильные, но пустые: предложения дружбы, вежливые фразы, за которыми не стояло ничего, кроме расчёта. Гарри слушал, кивал, отвечал — и всё острее ощущал себя чужим. Чужим в их речи, в их манере держаться, в их взглядах. Даже одежда казалась иной — не по крою, а по смыслу. Это было другое время. Чужое. Он взял стакан и опустился в кресло, не вполне понимая, что именно здесь делает. Слизеринцы окружали его плотным кольцом, переговариваясь, перебивая друг друга, высказывая суждения, будто он был не человеком, а редким экспонатом. И только Тома Риддла рядом не было. Тот сидел напротив, на диване, с книгой в руках. Страницы не переворачивались. Его внимание было приковано к Эвансу. Лицо Гарри вытянулось, взгляд потемнел — почти до серого, и в этой серости ясно читались злость и что-то глубже, тяжелее. Они встретились глазами через стол — без слов, без движения. Риддл едва заметно прищурился. Хочешь поиграть, новенький? *** Спальни слизеринцев, на скептический взгляд Гарри, мало чем отличались от гриффиндорских: те же большие кровати с пологами, те же ковры, те же гобелены. Разве что здесь всё казалось темнее — глубже, холоднее, словно сами стены впитывали свет и не спешили отдавать его обратно. Гарри лежал без сна, уставившись в потолок, и чувствовал, как внутри медленно, но неотвратимо нарастает тяжёлый клубок — смесь тоски, страха и какой-то глухой, безысходной паники. Ему стоило немалых усилий просто лежать неподвижно и не сорваться — не сказать чего-нибудь резкого, не сделать чего-нибудь ещё более глупого. Особенно когда в комнате находился Том Риддл. Мысль о нём раздражала. Если бы всё зависело только от Гарри, он бы держался от Риддла как можно дальше. Слишком внимательный взгляд, слишком тихая вежливость, слишком явный интерес — всё это было неправильным. Неприятным. Опасным. Гарри закрыл глаза, упрямо пытаясь представить, что всё это — лишь затянувшийся кошмар. Что стоит ему заснуть — и он проснётся в своём времени. Пусть даже где-нибудь в самом худшем месте, какое только можно вообразить. Хоть в переулке с дементорами. Хоть в Азкабане. Где угодно — только не здесь. Он снова открыл глаза и уставился в потолок, украшенный серебряными узорами. Змеи, конечно. Куда же без них. Гриффиндор казался сейчас чем-то почти недосягаемым — не просто другим факультетом, а другой жизнью. Там всё было бы проще. Понятнее. Здесь же… Гарри тихо выдохнул и перевернулся на бок. Сквозь небольшое окно виднелась тёмная гладь Чёрного озера. Вода казалась неподвижной, как зеркало, и такой же чужой. Какой станет его жизнь теперь? Серой. Тихой. Осторожной. Одинокой. Мысль об этом неожиданно не вызвала протеста — только усталость. Он снова закрыл глаза — и почти сразу провалился в сон, резко, как будто сорвался в пустоту. Он закричал. Резко, судорожно, так, словно сам звук вырвался из него раньше, чем он успел проснуться. Боль — острая, колючая — на мгновение пронзила всё тело, а затем так же быстро отступила, оставив после себя странную пустоту где-то под рёбрами. Гарри распахнул глаза. Над ним склонился Риддл. — Ты кричал, — тихо сказал он. Это не звучало как вопрос. Гарри кивнул, машинально проводя рукой по волосам. — Извини, — пробормотал он, всё ещё не до конца приходя в себя. — В следующий раз… наложу заглушающие чары. Он отвёл взгляд — и сразу наткнулся на недовольные лица остальных ребят. Лестрейндж смотрел особенно мрачно. В комнате повисло раздражённое молчание. Риддл чуть отступил, но не ушёл, продолжая внимательно изучать Гарри. — Кошмар? — спросил он. Коротко. Спокойно. — Да, — ответил Гарри. И на этом остановился. Сказать больше значило бы сказать слишком много. Он прекрасно знал, с кем имеет дело. Несколько секунд никто не двигался, затем кто-то раздражённо фыркнул, и соседи, ворча, отвернулись к стенам. Гарри тихо повторил «простите» — скорее по привычке, чем из настоящего желания — и поднялся с кровати. Ноги казались тяжёлыми, как будто чужими. Он направился в ванную, стараясь не смотреть по сторонам. Дверь за ним тихо закрылась. Риддл ещё несколько мгновений смотрел ей вслед, затем медленно вернулся в постель, не обращая внимания на взгляды, которые бросал на него Лестрейндж. В этих взглядах было слишком много — раздражения, ревности, подозрения. Забавно. Похоже, Лестрейндж уже успел решить, что Харрисон Эванс представляет собой угрозу. Интересная мысль. И, возможно… полезная. Риддл едва заметно улыбнулся в темноте. Это действительно могло оказаться весьма занятным.