Past's Player

***

Гарри на мгновение застыл, словно не до конца поверив тому, что услышал. Том сказал это слишком спокойно. Слишком открыто. Будто обсуждал не запретную и опасную тему, а обычный школьный предмет — трансфигурацию или зелья. И именно это было самым неприятным. До этого момента Риддл оставался безупречным образом: староста, отличник, образец дисциплины. Даже когда в нём проскальзывало что-то тревожное, это всегда можно было списать на воображение. Но сейчас маска не просто треснула — она даже не пыталась держаться. — Я ненавижу это, — резко сказал Гарри, не отводя взгляда. Голос был жёстким, как натянутая струна. — Это мерзко. И зло. Том не ответил сразу. Он смотрел так, словно не слушал, а изучал реакцию — как ведёт себя магический контур под давлением эмоций. В его взгляде не было обиды. Только интерес. — Значит, тебя уже обучили, — произнёс он наконец с лёгкой насмешкой. — Что? — Хотя нет. Не обучили. Воспитали. Нет… — Том чуть склонил голову. — Запрограммировали. Слово тяжело повисло между ними. Гарри почувствовал, как внутри поднимается горячее раздражение. Пальцы сами собой сжались в кулак. — Меня никто не зомбировал, — отрезал он. — И никто не учил думать за меня. Том приподнял бровь. — Конечно нет, дорогой. И это стало последней искрой. Гарри рванулся вперёд. Реакция Тома была мгновенной и почти небрежной. Он перехватил удар ещё до того, как тот набрал силу, резко вывернул запястье и заставил Гарри потерять равновесие. В следующую секунду его рука уже была заведена за спину, а сам Гарри прижат к холодной стойке Тома. Слишком близко. — Первое правило защиты от тёмных искусств, — тихо произнёс Том прямо у него над ухом. — Не атаковать, когда эмоции управляют тобой быстрее разума. Гарри дёрнулся, но хватка лишь чуть усилилась. — Ты сейчас действуешь не из расчёта. А из реакции. Это всегда ошибка. — Отпусти, — процедил Гарри. — Или ты снова попытаешься меня ударить? — спокойно спросил Том. — Тогда мне придётся сделать так, чтобы ты на время перестал использовать эту руку. Это прозвучало не как угроза, а как сухое предупреждение. И от этого становилось только хуже. Гарри замер. Он ненавидел признавать это, но Том был прав: он действительно сорвался. Медленно выдохнув, Гарри заставил себя расслабить плечи. — Отпусти меня, — повторил он уже ровнее. Хватка исчезла так же внезапно, как появилась. Гарри отступил на шаг, потирая запястье. Том спокойно поправил рукав мантии, словно ничего не произошло. — Это хороший прогресс, — заметил он. — Ты хотя бы способен остановиться. Гарри бросил на него тяжёлый взгляд. — Ты специально провоцируешь людей. — Я проверяю их реакции, — поправил Том. — Это разные вещи. Он сделал шаг в сторону, снова переходя на тон учителя. — Итак. Ты сказал, что тёмная магия — зло. Объясни. Гарри скривился. — А что тут объяснять? Непростительные не просто так запрещены. Они ломают людей. Причиняют боль. Это и есть зло. Том слушал внимательно, почти терпеливо. — Ты описываешь последствия, — спокойно сказал он. — Не природу. — Разница есть? — Огромная. — Том чуть улыбнулся. — Скажи мне, тёмный шоколад — зло? — Не начинай. — Ответь. — Нет. Это еда. — Но он тёмный. Гарри раздражённо выдохнул. — Это вообще не связано. — Именно, — мягко перебил Том. — Цвет, форма, источник — не определяют мораль. Он сделал паузу. — А теперь попробуй иначе. Что такое тёмная магия? Гарри помолчал. — Это магия, которую питают негативные эмоции. Том кивнул. — А если заклинание, подпитанное гневом, спасает жизнь? Оно всё ещё зло? Гарри не ответил сразу. В голове всплывали сражения, страх, ярость, адреналин — и магия, которая всё равно работала. — Это не значит, что это хорошо, — тихо сказал он. — Но и не значит, что это автоматически зло, — спокойно заключил Том. И на этот раз Гарри не нашёл ответа. — Ты из тех, кто всё сводит к этике, не так ли? — мрачно произнёс Том. — Хорошо. Предположим, я приму твою мораль. Он чуть склонил голову. — Если бы кто-то использовал Империус, чтобы спасти человеку жизнь? Например, заставил прыгнуть в безопасное место из рушащегося здания? Это было бы добром? Или всё ещё злом? Гарри нахмурился. Ответ не складывался в простую формулу. — Непростительные называют так, — продолжил Том, — потому что общество решило считать их внутренне аморальными. — Но ты с этим не согласен. — Я не опираюсь на мораль, — спокойно ответил Том. — Она слишком изменчива и удобна для манипуляций. Он чуть подался вперёд. — В большинстве случаев магия не добрая и не злая. Она просто существует. Гарри сжал челюсть. — Но заклинания, которые подпитываются ненавистью… — Магия — инструмент, — перебил Том. — Нож не становится злым из-за руки, которая его держит. Он говорил всё тем же ровным голосом: — Светлые заклинания тоже не всегда добры. Патронус питается счастьем. Но каким именно счастьем? Воспоминанием о спасении? Или о победе над кем-то? Он сделал паузу. — А есть заклинания исцеления, где цена — чужая боль. Исцеление — это добро? Гарри резко выдохнул. — Я понял. Ты хочешь сказать, что нет абсолютного деления. Всё зависит от контекста и намерения. На мгновение в глазах Тома мелькнуло удовлетворение. — Именно. Тогда вопрос звучит иначе: что ты собираешься делать с силой, которую получаешь? Гарри промолчал. И впервые ему показалось, что самое опасное — не сами ответы. А то, как убедительно Том Риддл умеет превращать любой ответ в инструмент. — Если различие действительно только в этом… — медленно произнёс Гарри, — тогда почему тёмная магия настолько стигматизирована? Том чуть наклонил голову. — Потому что это сила, которая легче всего поддаётся искажению. Те, кто её изучает, чаще склонны к разрушению. Но не наоборот. Он посмотрел Гарри прямо в глаза. — Ты, может, и на стороне Света, Гарри Поттер… но ты не светлый волшебник. Гарри резко вскинул голову. — Я вызываю Патронуса. — Это не аргумент. Большинство вообще не делится на светлых и тёмных. У тебя просто сильная защитная магия. Том сделал короткую паузу. — Какой у него облик? — Олень. С тринадцати лет. Том замер. — Телесный Патронус? С тринадцати? — И что с того? Я же сказал — я на стороне Света. Том смотрел на него слишком внимательно. — Забавно, — тихо произнёс он. — Ты сам не чувствуешь, насколько искусственно всё это разделение? Он небрежно взмахнул палочкой. — Transire Vulnus. Магия мягко прошла по комнате. Том едва заметно напрягся, а затем выдохнул, словно боль отступила. Гарри нахмурился. — Ты просишь меня использовать тёмное заклинание? — Я прошу тебя использовать магию, — поправил Том. — Если ты так уверен в своих принципах — просто сделай это. — А если я откажусь? Тон Тома стал холоднее. — Тогда лет через пятьдесят я, возможно, сломаю рёбра первому человеку, который будет тебе дорог. Просто чтобы проверить, насколько устойчивы твои убеждения. Гарри сжал зубы. — Ты отвратителен. — Я последовательный. Том показал движение палочки — идеально точное. Гарри запомнил его сразу. — Если я это сделаю, ты потом скажешь, что я виноват в травме. — Безусловно, — легко согласился Том. Гарри закатил глаза и поднял палочку. Заклинание сорвалось мгновенно. Воздух дрогнул. Том резко выдохнул, а потом расслабился. — С первой попытки, — тихо произнёс он. — Впечатляет. Гарри ожидал боли. Отдачи. Хоть чего-то. Но не произошло ничего. Заклинание ощущалось… естественным. Просто магией. Точной. Послушной. Он резко отступил назад. — Я не буду этим пользоваться. Том наблюдал за ним с почти научным интересом. — И всё же ты уже использовал это. Гарри сжал палочку так сильно, что побелели пальцы. Всё казалось перевёрнутым. Не было привычной границы между светом и тьмой. Только магия. И то, как легко она ему подчинилась. — Это не лучше и не хуже, — упрямо сказал он. — Просто другое. Том чуть сузил глаза. — Ты действительно не чувствуешь разницы? Гарри промолчал. Он чувствовал только одно: слишком лёгкую победу Тома. И это ему совсем не нравилось.

***

Всю неделю Том продолжал «обучать» его с той методичной неотвратимостью, от которой невозможно было уклониться. К концу каждого дня Гарри чувствовал себя выжатым до предела. Мышцы ныли, мысли становились вязкими, но внутри оставалось странное ощущение удовлетворения. Словно его сознание расширилось. Том никогда не оставлял места для «достаточно». Только для «можешь лучше». И самое раздражающее заключалось в том, что он почти всегда был прав. Гарри ловил себя на мысли, что это напоминает Гермиону. Её требовательность. Её стремление к точности. Но Гермиона добивалась результата ради правильности. Том — ради власти над результатом. И хуже всего было то, что он умел заставить хотеть этого самому. Не страхом. Не приказами. А ощущением, что если ты не дотянешься до его уровня — ты сам себя предашь. И это работало. Даже на Гарри. Когда Гарри попытался сказать, что его успех с тёмным заклинанием был случайностью, всё произошло слишком быстро. Рука Тома сомкнулась на его горле. Не душа. Не причиняя боли. Но достаточно, чтобы мир сузился до этого холодного жеста. Это длилось всего мгновение. Потом Том отпустил его и сразу вернул себе безупречное самообладание. Гарри всё ещё тяжело дышал, а Том уже стоял в нескольких шагах, спокойно заложив руки за спину. Вежливый. Собранный. И только глаза выдавали что-то опасное. — Ты разрываешься между противоречивыми желаниями, — произнёс Том почти буднично. Гарри нахмурился. — Прости? Слово сорвалось автоматически. Том даже не отреагировал. — Чем ты хочешь заниматься в жизни, Гарри? Вопрос прозвучал настолько неуместно, что Гарри растерялся. — При чём тут… — Ты хочешь оставаться символом? — мягко перебил Том. — Золотым мальчиком. Правильным. Удобным для всех, кто уже решил, кем ты должен быть? Он сделал шаг ближе. Гарри инстинктивно отступил, но почти сразу остановился. Том замер слишком близко. — Или ты хочешь выбирать сам? Даже если этот выбор не совпадает с ожиданиями других? Повисла пауза. И в этой паузе было больше давления, чем в любом заклинании. Гарри вдруг понял: вопрос никогда не был про тёмную магию. Он был про него самого. И Том понял это уже давно. — Я не собираюсь проявлять милосердие и затаскивать тебя в мой мир, — негромко произнёс Том. Он стоял чуть в стороне от света, и от этого его фигура казалась слишком чёткой на фоне полумрака. - Это твой выбор. Том протянул руку. — Ты прыгнешь? Гарри прищурился. Всю неделю Том методично смещал его границы. Не ломал напрямую — выстраивал внутри него коридоры, где любое решение начинало казаться собственным выбором Гарри. И это было хуже давления. — Хорошая попытка, — холодно ответил он. — Но ничего не выйдет. Я понимаю, что ты делаешь. Том легко усмехнулся. — Я был бы разочарован, если бы не понимал. Он чуть склонил голову. — Люди говорят, что боятся падения из-за высоты. Но если исключить риск… остаётся только страх прыжка. Он внимательно посмотрел на Гарри. — Страх собственного желания упасть. Гарри коротко рассмеялся. — И ты всё ещё думаешь, что я этого хочу? Том приподнял бровь. — Ты здесь. Разве нет? Он снова протянул руку. Жест выглядел почти вежливым. И именно поэтому отказаться было трудно. — Так кто ты сейчас, Гарри? Всё ещё Золотой мальчик? Гарри понимал, что любой ответ станет частью игры Тома. Поэтому вместо ответа он просто сжал его руку. И почти сразу пожалел об этом. Мир дрогнул. Магия ударила резко и точно. Палочка Гарри вырвалась из привычного контроля. Заклинание сорвалось само. Тренировочный манекен в углу разлетелся на части. — Очень хорошо, — почти мурлыкнул Том. Он уже отступал, будто заранее ожидал именно такого результата. Гарри резко поднял палочку. Заклинание ударило быстрее, чем Том успел развернуться. Риддла отбросило назад. Он рухнул на каменный пол, и зал погрузился в тишину. Гарри подошёл ближе и опустился рядом на корточки. — Если я хочу упасть, — тихо произнёс он, — то кто ты такой, уже падший, чтобы говорить о высоте? Он чуть наклонил голову. — Или ты просто мальчик, который решил стать богом? Их взгляды встретились. На секунду Гарри почти протянул руку. Но не сделал этого. Он поднялся и ушёл, не оглядываясь. А за спиной ему всё равно послышался тихий смех Тома — спокойный и уверенный, словно всё происходящее лишь подтвердило заранее известный ему результат.

***

Лейстрендж стоял в дальнем углу главного двора, там, где тень от каменной арки почти полностью скрывала их с Мальсибером от остальных студентов. Морозный ветер гулял между башнями Хогвартса, свистел в бойницах и цеплялся за мантии так настойчиво, будто пытался содрать их вместе с кожей. Каменные плиты под ногами покрылись тонкой коркой инея, и каждый шаг отзывался сухим, неприятным скрипом. Даже согревающие чары работали плохо. Холод всё равно пробирался внутрь — под воротник, под ткань перчаток, в кости. Но раздражало Лейстренджа вовсе не это. Он резко переступил с ноги на ногу, стиснув зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Его лицо — обычно спокойное, почти надменное — сейчас казалось перекошенным от плохо скрываемой злости. В тёмных глазах плескалось раздражение человека, которого заставили почувствовать себя лишним. А этого Лейстрендж ненавидел больше всего. В Слизерине его привыкли уважать. Не любить — именно уважать. За фамилию. За манеру держаться. За способность смотреть на других сверху вниз так естественно, словно это было его врождённым правом. Но главным оставалось другое — его близость к Риддлу. Этого было достаточно. Одного взгляда Тома через плечо Лейстренджа хватало, чтобы младшие опускали головы. Одного упоминания о том, что он «из круга Риддла», — чтобы разговоры затихали. Лейстрендж носил эту принадлежность как вторую кожу, как знак превосходства, который позволял ему быть жестоким без последствий. Именно поэтому происходящее сейчас ощущалось почти унижением. — Что в нём такого особенного? — процедил он наконец, не глядя на Мальсибера. Голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Мальсибер заметно напрягся. Он стоял, ссутулив плечи и глубже пряча руки в карманы мантии, словно хотел стать меньше, незаметнее. Ветер трепал его волосы, бросал пряди на лицо, но он даже не пытался их убрать. — Ничего, — продолжил Лейстрендж, прежде чем тот успел ответить. — Абсолютно ничего. Он выплюнул эти слова с таким презрением, будто само существование Эванса было личным оскорблением. Мальсибер осторожно оглянулся по сторонам. Несколько слизеринцев проходили через двор у противоположной стены, но сюда не смотрели. Всё равно он понизил голос: — Он… не боится Тома. Лейстрендж коротко рассмеялся. Сухо. Резко. Без тени веселья. — Не боится? — переспросил он. — Нет, Мальсибер. Он просто идиот. Только и всего. Он наконец повернул голову, и взгляд его был острым, тяжёлым, почти болезненным. — Только не говори мне, что ты внезапно решил стать одним из его защитников. Мальсибер тут же покачал головой. Слишком быстро. — Нет. Конечно нет. Просто… — он запнулся, подбирая слова с такой осторожностью, будто шёл по льду. — С ним нужно быть аккуратнее. После всего, что произошло… он фактически под защитой Риддла. Имя Тома повисло между ними. Не как имя ученика. Как приговор. Как нечто, что меняло сам воздух вокруг. Даже ветер будто стих на мгновение. Лейстрендж медленно шагнул ближе. Очень близко. — Под защитой? — тихо переспросил он. Теперь в его голосе не осталось даже раздражения. Только холод. — Ты говоришь так, словно он уже принадлежит ему. Мальсибер промолчал. И это молчание оказалось хуже любого ответа. Лейстрендж резко схватил его за ворот мантии и дёрнул на себя. Ткань натянулась с неприятным треском. Малсибер ударился каблуком о камень, едва удержав равновесие. На таком расстоянии стало видно, насколько Лейстрендж зол на самом деле. Не просто раздражён. Уязвлён. В его глазах горело что-то опасное — почти болезненная одержимость человека, который привык быть ближе всех к центру власти и вдруг почувствовал, что его начинают отодвигать. — Избавь меня от своих мыслей, — процедил он сквозь зубы. — Или найди себе другую компанию. Может, Малфоя впечатляй своей осторожностью. Мальсибер побледнел, но ничего не ответил. На несколько секунд между ними повисла тяжёлая тишина. Слышался только вой ветра между башнями и далёкие голоса студентов со стороны лестниц. Потом Лейстрендж так же резко отпустил его, словно само прикосновение вызывало у него отвращение. Мальсибер поспешно поправил воротник. Пальцы у него слегка дрожали. — Ты и сам понимаешь, что это не просто слухи, — сказал он уже тише. — Эванс не обычный первогодка. Он двигается слишком быстро. Дуэлирует так, будто делает это годами. И Риддл это видел. Лейстрендж фыркнул и отвёл взгляд к чёрным окнам замка. — Конечно видел, — произнёс он. — Том всегда всё видит. Он медленно наклонил голову, словно перекатывая следующую мысль на языке. — Вопрос в другом. Что именно он собирается с этим делать? Ветер снова ударил сильнее. Полы мантии Лейстрендж резко дёрнулись, тень от арки дрогнула на его лице, делая выражение ещё жёстче. — Эванс — это игрушка, — тихо сказал он. — Не друг. Не союзник. Игрушка. Он усмехнулся уголком губ. — И пока Риддл не закончит с ним играть, никто не посмеет тронуть мальчишку. Мальсибер нахмурился. — Тогда, возможно… разумнее не вмешиваться. Ошибка. Лейстрендж медленно повернулся к нему. Очень медленно. И от этого движения по спине Мальсибера словно прошёл холод сильнее зимнего ветра. — Разумнее? — повторил Лейстрендж почти лениво. Он сделал шаг назад, окинув Мальсибера взглядом, в котором уже не было ни дружбы, ни терпения — только холодная оценка. — Ты начинаешь говорить как трус. Эти слова прозвучали негромко, но ударили сильнее пощёчины. Мальсибер отвёл глаза. Лейстрендж смотрел на него ещё секунду, потом тихо усмехнулся. — Я думал, ты понимаешь, на чьей ты стороне. Во дворе снова стало тихо. Только ветер таскал по камням сухие листья, принесённые от теплиц, и где-то наверху хлопало незакрытое окно. Мальсибер сглотнул. — И что ты собираешься делать? — спросил он наконец. — Пойти против Риддла? Лейстрендж замер. А затем медленно улыбнулся. От этой улыбки становилось не по себе — слишком спокойной она была. Слишком уверенной. — Ты неправильно понимаешь Тома, — произнёс он почти мягко. — Он не держит игрушки навечно. На секунду его взгляд скользнул в сторону окон замка — туда, где за тёмным стеклом сейчас, возможно, находился сам Риддл. И в этом взгляде было нечто опасное. Не ненависть. Не страх. Голодное ожидание. После этого Лейстрендж развернулся и ушёл через двор, быстро растворяясь в серой зимней дымке. Мальсибер остался стоять один. Ветер трепал его мантию, холод медленно пробирался под кожу, а тишина вокруг казалась слишком громкой — как затишье перед чем-то неизбежным.