про любовь

      От привычки спросонья хвататься за телефон пора было избавляться, однако Субин всё никак не мог. Для себя он оправдывал это тем, что раз уж он сам не может и не очень-то хочет быть в центре событий, то хотя бы будет в курсе дела. Именно по этой причине он был постоянным читателем школьной газеты и наблюдателем всех интернет-драм на страничке их школы в социальных сетях. Он мог быть даже не знаком с теми, кто часами вёл перебранку под каким-то постом, но в процессе узнавал о них многое. В такие моменты он был готов согласиться с Бомгю: он тот ещё сталкер.       Это утро ознаменовалось оповещением о том, что Субин был отмечен в посте Ёнджуна. На секунду он смутился, но сразу после посмеялся над собой: то, что они договорились держать отношения в тайне, не говорит о том, что они должны исключить контакты на людях полностью. Куда более странным было бы, если бы Субин в один миг пропал из его жизни, ведь так?       Ёнджун выложил несколько фотографий из караоке-бара, селфи в зеркале в пафосной позе а-ля «богиня подиума» (как хихикал над ним Бомгю ещё в те незапамятные времена, когда Субин скидывал ему кучу ёнджуновых фотографий с нытьем, насколько же тот великолепен), а затем пару видео. На одном из них был запечатлён момент, когда Ёнджун смог побороть желание рассмеяться и спеть пару строчек из Yes or Yes, а на другом мучился с караоке-аппаратом Субин. Ёнджун снимал его со спины, поэтому было видно, как он сжался и скрючился, слышна была нервная дрожь в голосе. Бомгю смотрелся гораздо более выигрышно на фоне друга по крайней мере потому, что он не боялся показаться смешным со стороны и, более того, даже хотел этого.       Субин не успел ожидаемо расстроиться по этому поводу. Как по мановению волшебной палочки в комнату вошла мама, до этого беседовавшая с кем-то по телефону.       — Субин-а, а вы с Бомгю вчера не виделись?       — Нет, — покачал головой Субин.       — А он ничего тебе не писал, не звонил?       — Что-то случилось?       — Ох, они с мамой вчера поссорились, и он как-то улизнул. Думали, под вечер вернётся, но он не пришёл. И на звонки не отвечает — телефон выключен. Вот его мама и подумала, что, может, ты что-то знаешь: вы же друзья…       Должно быть, по лицу Субина стало понятно, как его обескуражила и даже испугала эта новость, раз уж мама сразу попыталась его успокоить:       — Может, есть ещё кто-то, к кому он мог пойти? Не в ночь же он ушёл.       — Есть, — кивнул Субин. Мамино предположение немного уняло его беспокойство.       — Если свяжешься с ним, то передай, что он дурак — всех на уши поставил. Его родители, вон, в полицию трезвонить собрались.       Субин всегда восхищался способностью взрослых не драматизировать ситуацию. Если бы с этой новостью обратились бы не к его маме, а к нему самому, то Субин бы, наверное, сошёл с ума на одном только упоминании, что Гю не вернулся вечером домой, и в подробностях представил бы себе, из какой подворотни на друга мог выскочить маньяк. Мама же относилась ко всему здраво отстранённо, что позволяло и Субину абстрагироваться от страшных фантазий.       Он сразу же открыл «караоке-квинтет» и написал:       

кто-то в курсе, где Гю?

      Естественно, сразу же никто не ответил. На всякий случай Субин написал Бомгю ещё раз и позвонил. В сети Гю не появился, телефон был выключен.       Вдруг всплыло оповещение из общего чата: «йо🙋‍». Писал Тэхён. Субин тут же открыл переписку. он вчера у меня остался сейчас не ответит — в душе похоже, телефон сел в общем, он жив, здоров, накормлен       

отправь его домой тогда

и ещё скажи, что он дурак

всех напугал😤

как только так сразу              Субин выдохнул с облегчением. Стоило предупредить маму, а через неё и родителей Бомгю. Такая необходимость заставила Субина подняться наконец с кровати в это ленивое утро.       

***

      Из коридора послышались шлепки резиновых тапочек по деревянным половицам. Отворилась дверь в комнату, и Бомгю шагнул через порог. На голове Гю висело полотенце, копна чёрных волос была взлохмачена, на кончиках повисли капли. На плечах остались влажные пятна. На груди футболка липла к телу. Похоже, Бомгю не очень тщательно вытирался после душа.       — У твоих родителей точно не возникнут вопросы? — спросил Бомгю, пытаясь просушить волосы полотенцем. Из-под чёрной копны показалось розовое распаренное лицо.       — Думаю, мы придумали хорошую ложь, — пожал плечами Тэхён. — Лето. Жарко. Под одеялом вспотели — решили смыть грязь. Мы ещё и подростки — всё нам на руку.       — Как у тебя всё просто!       — Не делаю больше, чем требуется. Всех устроит такая ложь и ладно. Никто не будет проверять.       Бомгю только вздохнул в ответ.       — Кстати, тебе тут передают, что ты дурак, — ухмыльнувшись, заявил Тэхён и отвёл взгляд от телефона.       — Это кто такой смелый?       — Судя по словам Субина, «все». Я не уточнял, кто эти «все», но, думаю, ты и сам понимаешь.       Гю озадаченно нахмурился.       — Ты телефон проверял? — сдался Тэхён. — Похоже, он разрядился вчера. А ты никого не предупредил, что уходишь. Вот все за тебя и испугались. Особенно родители.       — И что они от меня хотят? — в голосе Бомгю послышалась гордость.       — Полагаю, чтобы ты вернулся домой.       — Не хочу, — отрезал Гю и стал мрачнее и надменнее на вид.       — Гю, так тоже нельзя…       — А как можно? — перебил его Бомгю. — Бить меня, швырять в меня тарелки — можно?       — Я же не швырял в тебя тарелки, верно? — тон Тэхёна стал строже. Бомгю понял, что ему стоит усмирить свой пыл. Стянув с головы полотенце, он сел рядом с Тэхёном на кровать.       — Прости. Я просто не хочу туда возвращаться. — Бомгю сжал полотенце в кулаках. — Мне скорее всего скажут, что я во всём виноват. Заставят меня извиниться за то, что я разочаровал маму и за то, что я посмел её толкнуть. А потом всё вернётся на круги своя: на меня опять взвалят кучу обязанностей и будут хлыстать вдогонку, чтобы я не расслаблялся. А я так не хочу…       — Ты пытался отказаться от этих обязанностей?       — Пытался. Как раз вчера. Видал, что вышло? — Бомгю криво усмехнулся.       — Хреново.       На несколько секунд воцарилось молчание.       — Я знаю, родители не всегда хотят слушать, — заговорил снова Тэхён. — Некоторые даже не умеют. И я могу понять твоё нежелание жить в опале, точно так же как я могу понять твоё нежелание прыгать по чужой указке. Но как будто у этой ситуации нет быстрого и эффективного решения. Ты не изменишь мышление своих родителей одним побегом, сам за один вечер не сможешь поменять своё.       — И что с того? — холодно спросил Бомгю, пусть и понимал, что в словах Тэхёна есть доля правды.       — То, что избегание диалога ничего не решит.       — Чувак, это будет монолог. Я уже сказал тебе об этом.       — Но есть же шанс, что тебе дадут высказаться? Будет другая обстановка, другая тема. И я думаю, что в примирении будешь заинтересован не только ты. Может, конечно, новые условия не будут отвечать твоим интересам, но так вы, вероятно, хотя бы вернётесь к стабильности. А это куда лучше, чем когда все в ссоре.       — То есть ты предлагаешь засунуть язык в задницу? Помнится, ты был первым, кто говорил о самостоятельности, ответственности за самого себя и свои поступки.       — Но нам стоит учитывать обстоятельства! — возразил Тэхён. — Я творил то, что мне вздумалось — у меня прокатило. Но в этом «достижении» роль играет не только мой характер, но и характеры моих родителей, моя удача, в конце концов! Твои родители, как я понимаю, совершенно другие. И ты — не я.       Бомгю хотел что-нибудь ответить, но мыслей было слишком много. Он чувствовал себя преданным и одновременно — ничтожным. Будто он всё это время лишь воображал могущество и принципиальность, а теперь его фантазия была разоблачена. И разоблачил её не кто-то посторонний, а Тэхён. Тот, кого Гю успел посчитать близким, тот, кому он пытался подражать.       Бомгю опустил руки.       — Гю… — тихо обратился Тэхён, откладывая телефон и присаживаясь ближе.       — Да я всё понял, — попытался отмахнуться Бомгю.       — Нет, — покачал головой Тэхён и обнял парня за плечи. — Я тебя никуда не гоню. Можешь оставаться столько, сколько нужно. Но я уже сказал, что ты у меня. Так что если ты не придёшь…       — …то мудаком посчитают тебя, — закончил за Тэхёна Гю.       — Да. Но я вообще хотел сказать другое… Если что-то пойдёт не так, ты же теперь знаешь, что можешь ко мне обратиться? — Тэ попытался заглянуть Бомгю в глаза. Их взгляды встретились. — У тебя есть я, — тихо добавил Тэхён, доверительно смотря на Гю.       В тот момент Бомгю понял, что, в сущности, Тэхёну было совершенно не важно, будет Гю зубрилой или разгильдяем, гордостью родителей или их позором, примерным старостой и прилежным участником ученического совета или обычным учеником без регалий. Тэхён принимал Бомгю любым. Его статусом и авторитетом Тэ дорожил лишь потому, что сам Гю желал видеть себя таким: грандиозным и всемогущим.       — Ты правда так любишь меня? — еле слышно спросил Бомгю.       — Конечно, — не задумываясь ответил Тэхён. Гю обнял его, стыдливо пряча мокрое лицо в чужом плече.              Конечно, Бомгю нервничал по пути домой. Во многом из-за неопределённости дальнейших действий. Ведь у родителей, по сути, была безграничная власть над ним. Они могут сделать всё что угодно, и любое их действие будет оправдано значимым словом «воспитание». И раньше он считал каждое решение родителей справделивым и соразмерным поступку, возможно, впрочем, потому, что каре подвергался не он. Теперь всё обстояло иначе: наказание могло быть несоразмерно проступку. Бомгю стал понимать это, прочувствовав всю мощь несправедливости вчера утром, которая обвалилась ему на голову градом ударов.       Тем не менее слова Тэхёна немного успокоили его. Да и у Бомгю не осталось причин сомневаться в нём. Эта мысль странным образом дарила Гю облегчение, будто до этого ему приходилось контролировать отношение Тэ к нему. Естественно, Бомгю умом осознавал всю глупость этого убеждения, однако в глубине души, похоже, верил, что каждым словом, жестом, мимикой программирует Тэхёна на те или иные действия.       Вчера маски были сняты. Бомгю не мог контролировать самого себя — что уж тут говорить о Тэхёне? Вскрылась его слабость, его тревога, его усталость и озлобленность. И Тэхён даже от этого неподконтрольного бесёнка не отказался… Бомгю хотелось посмеяться над собой, ведь подобные мысли скорее были присущи его лучшему другу, однако нарастающее напряжение и страх перед наказанием подавляли собой всё. Гю считал, что справится сам. Но и пойти на попятную больше не боялся.              Дверь Бомгю открыл папа. Выглядел он скорее встревоженно, чем недовольно. При любых внутрисемейных конфликтах отец всегда отыгрывал роль «хорошего полицейского». Хотя слово «отыгрыш» здесь не очень подходит: папа сам по себе был человеком неконфликтным и интровертным. Он не любил громких сцен, драм и долгих выяснений отношений. Сохранение спокойной обстановки в доме было ему куда дороже, чем выход из конфликта правым.       — Привет, — сказал папа спокойным голосом и закрыл за сыном дверь.       — Привет, пап.       — Проходи в гостиную, там поговорим.       Гю видел, что в гостиной уже кто-то сидит; телевизор что-то показывал с выключенным звуком. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, с кем состоится разговор. В какой-то степени Бомгю был удручён этим обстоятельством (пускай оно было очевидно). Однако по мере приближения к комнате, предчувствуя «судьбоносный» момент, Гю находил в себе силы сопротивляться. Уж что-что, а обострённое чувство справедливости у него было не отнять.       Мама сидела на краю дивана и скучающе смотрела на экран телевизора, подперев щёку кулаком, — почти так же, как вчера утром. Бомгю встал в дверях, думая, что вот-вот услышит очередной ядовитый комментарий. Однако этого не произошло. Отец лишь мягко подтолкнул его в спину и предложил присесть. Гю нехотя уселся на другой край дивана. Вжимаясь в подушку на подлокотнике, он невольно принял ту же позу, что и мать.       Папа сел в любимое кресло (лет которому было больше, чем Гю) недалеко от стеллажа, полностью заставленного коробками с дисками с разными фильмами, мультфильмами и музыкой. Гю украдкой глядел на него исподлобья.       — Ещё кто-то приглашён на судебный процесс? — спросил Бомгю и оглянулся на мать. Та либо не поняла иронии, либо сделала вид, что не поняла. В Бомгю вновь вскипела злость: — Зачем ты папе сказала?       — При прочих обстоятельствах трудно было мне не сказать, — сходу осадил Гю отец, назидательно приподняв брови. Как ни странно, мать решила не отвечать на колкость.       Бомгю стушевался, поняв, что агрессивные выпады его нисколько не красят в глазах родителя.       — Гю, можешь сказать мне, что случилось? — обратился к нему отец.       — Ты же уже и так всё знаешь…       — Я хочу услышать, как это будет звучать из твоих уст.       Бомгю поёжился.       — Я толкнул маму… — уныло поведал он. — Потому что она меня ударила. Потом ушёл. Ночевал у друга.       — Почему не у Субина? — встряла вдруг мать, впервые взглянув на Гю.       — Я в тот момент не раздумывал, — ответил Бомгю. Вопрос матери немного обескуражил его. Куда-то пропала его язвительность, его желание мстить. Захотелось всё вернуть на круги своя: как вчера, ещё когда в него полетела тарелка. Поймав себя на этой мысли, Бомгю одёрнул себя, поскольку желание примирения в глазах матери могло выглядеть как капитуляция.       — А что предшествовало тому, что мама тебя ударила?       — То есть существуют обстоятельства, по которым меня можно ударить? — вновь вспыхнул Гю.       — Я этого не говорил. Спросил лишь, что тому предшествовало, — вновь со строгостью проговорил он.       — Летящая посуда.       — Ещё что-то, может? — послышался сбоку оскорблённый голос матери.       Бомгю был зол, но попытался вспомнить, что именно могло вызвать такую бурную реакцию.       — Не помнишь? — не стерпела мама. — А я прекрасно помню твои слова: ты сказал, что я променяла свою юность на рождение детей. И ничего, вроде, плохого, но вот только я «не потрудилась» отучиться. Твои слова.       — Хочешь пересказать весь диалог? — огрызнулся Бомгю. Ему и впрямь было стыдно за свои слова, однако отступление в споре казалось тактикой весьма сомнительной: он не хотел принимать то, что существует веская причина, чтобы поднимать на него руку.       — Гю, — обратился отец снова. — Ты же понимаешь, что это оскорбительно? Вести себя так по отношению к родителям — низость. Тем более к матери.       — Я понимаю это, — перебил Гю, чтобы не превращать этот разговор в нотацию и отчитывание. — Я и без объяснений понимаю, что поступил неправильно, что сказал ужасную вещь.       Бомгю сжался. У него задрожали руки. Он не волновался так даже на первом публичном выступлении на конкурсе скорочтения в начальной школе. Как только он начал своё признание, его настигло раскаяние. Сердце наполнилось жалостью к матери. Гю боялся посмотреть ей в лицо, чтобы не проникнуться состраданием ещё больше. Всё-таки он был бессилен. И даже не столько перед родителями, сколько перед самим собой: перед Бомгю, поклоняющимся непогрешимому родительскому авторитету, перед Бомгю, жаждущим одобрения, перед Бомгю, слишком рано осознавшим, что взрослая жизнь — не сахар и что иной раз всякому взрослому нужно утешение.       — Я понимаю, что никогда не был в подобной ситуации. И что отдать большую часть своей юности, если не всю юность, для счастья других людей — более чем жертвенно. Понимаю, что обесценивать этот труд неблагодарно и я не в том возрасте, чтобы мне эти слова были простительны. В этом я правда очень и очень виноват…       Папа стал смотреть на Гю более снисходительно. На лице матери читалось изумление, взгляд «оттаял»: перестал быть столь холодным и отстранённым. Но Бомгю не обращал ни на что внимания, пытаясь сохранить дрожь лишь в руках, чтобы голос не выдавал волнения.       — Я понимаю, что мама любит всех нас. Понимаю, что ради семьи она пожертвовала всем: учёбой, карьерой, в-возможно, будущим… Но… — Бомгю набрал воздуха в грудь. — Я сказал то, что сказал, на эмоциях. Мне действительно хотелось задеть её, потому что мне было попросту обидно…       Бомгю замолчал и сглотнул. От нервов во рту пересохло.       — Мне было о-обидно, поэтому моя мысль извратилась и стала оскорблением. Мне было обидно оттого, что даже за маминой жертвой всегда был выбор. Не мне решать, как было бы лучше; да и я никак не смогу поменять прошлое. Однако я всё равно не могу отрицать наличие выбора: выбора, как распоряжаться своей жизнью, своими ресурсами. Мне этого выбора не дают.       Воцарилось молчание. Бомгю сложил руки на коленях и напряжённо выдохнул.       — Бомгю, не заставляй меня объяснять тебе снова, — всё-таки заговорила мама. — Тебе не предлагают этот выбор, потому что ты ещё слишком незрелый, чтобы грамотно распоряжаться своими ресурсами. Это делается тебе во благо. Думаешь, мне в удовольствие тебя тиранить?       — Этого блага слишком много, — возразил Бомгю. — Я скоро спину сломаю, столько блага на своём горбу тащить! Меня удушает твоя забота, мам.       Бомгю с матерью наконец встретились взглядами. Слова сына вогнали женщину в смятение. Вслушавшись в то, что он говорил, она осталась безоружна, а теперь даже беззащитна. Складывалось впечатление, будто её впервые настигло страшное откровение, о котором она не имела подозрений долгие годы; будто всё это время она жила в заблуждениях, а все вокруг предательски скрывали правду. Она побледнела и плотно сжала губы. Казалось, она вот-вот заплачет.       Гю испугался. Его слова оказались сильнее и страшнее, чем он мог предполагать. Но желал он уже совсем не боли и не возмездия.       — Мам… — в панике запричитал он и бросился навстречу матери. — Мам… Я же всё равно люблю тебя, мам…       Бомгю боялся, что она его оттолкнёт, боялся, что на его попытку примирения ответят холодом. И плевать уже было на чувство справедливости, на злость и на обиду, — ему хотелось встретиться с просто мамой. Не с личным тренером, не с погрязшей в заботах женщиной, держащейся на плаву за счёт свойственной характеру лёгкой иронии и внутренней энергии, не с противником в споре, а именно с обычной мамой. С той, за чьей ногой когда-то можно было спрятаться, если чего-то боялся. С той, которая проверяла температуру поцелуем в лоб. С той, которая любое событие могла превратить в игру.       Конечно, Гю её не встретил: прошло слишком много времени с тех пор. Но отголосок её остался: мама ответила на его объятия. За всей её строгостью, расчётливостью, жёсткостью всё-таки была любовь. Всегда была.              Папа не оставался в стороне долго и загрёб жену и сына в медвежьи объятия. Так они просидели в тишине довольно долго, слыша только мерное тиканье часов.       Просидев ещё какое-то время, семья расцепила руки. Эмоциональный накал прошёл, и теперь было даже неловко что-то говорить.       — Прости, что наговорил тебе ужасных вещей, — повторил Бомгю, чтобы поставить точку в этой теме.       — Прости, что ударила тебя, — виновато проговорила мама, снова взяв Бомгю за руки. — Мне просто совсем непривычно, что ты теперь взрослый… Ты же всегда был таким маленьким и послушным.       В глубине души Бомгю жалел, что был таким. Но не стал возражать, чтобы не разжигать ссору снова.       — Это же был предварительный результат, верно? — встрял в разговор папа. Гю посмотрел на него и рассеянно кивнул. — Значит, рано вы затеяли весь переполох.       Мама потупила взгляд.       — Подождём настоящих результатов, а на берегу разберёмся. По поводу курсов и всего остального. Хорошо?       Бомгю с матерью согласились на это предложение.