про любовь

      Ёнджун вошёл в квартиру, чувствуя усталость и опустошение. Он почти всегда его чувствовал, если ничем не забивал свой график и не выпадал из реальности в перерывах. Когда он был с Субином, его переполняла любовь, друзья и хобби дарили радость, алкоголь и вечеринки заполняли пробелы. Что же касалось семьи? Семья вызывала у него уныние.       Шумел телевизор, показывая очередной выпуск новостей. Мир как всегда горел и рушился, о чём любезно сообщал ведущий, чередуя кошмар наяву с прогнозом погоды и новостями спорта. Мама вполуха слушала то, о чём там говорили, уютно расположившись на диване в рабочем костюме песочного цвета и атласной майке. Туфли на среднем каблуке были брошены около журнального столика, на столике же в куче мусора стояла полупустая бутылка вина. Увидев её, Ёнджун почувствовал себя ещё более изнуренным.       — Разве тебе можно? — спросил он у матери, опершись руками на спинку дивана.       — Хм-м, — игриво улыбнулась она. — Никто не смеет лишить женщину её маленьких радостей. — С этими словами она пригубила вино из бокала.       — Ты забыла, чем закончился прошлый раз?       Мать проигнорировала его вопрос. Оторвавшись от бокала, она спросила:       — Будешь?       Ёнджун поджал губы. Он пил с ней несколько раз. Чёрт с ним, даже не несколько — очень часто. Ему казалось, это доказывало, что он достаточно взрослый в маминых глазах, говорило о том, что ему доверяют. Теперь он понимал, как глубоко заблуждался. Выбрасывая ковёр, отчищая пол и мебель от зловонной рвоты, крича отцу в трубку, что он не знает, что делать, Ёнджун понял, что взрослым его делала отнюдь не возможность выпить, а бремя заботы о собственном родителе.       Пить с матерью сейчас — это потакать её глупости, способствовать её зависимости и вязнуть в собственной. К тому же Ёнджун дал Субину обещание… Но малодушное желание всё-таки возникло. Это было так просто — сказать короткое «да». Да тому, чтобы на несколько минут выйти из реальности, где Ёнджун стал посмешищем и изгоем, где его парень мечется от беспомощности и боится даже прикоснуться. Но он всё-таки отверг эту мысль. Он слишком устал. Ему было слишком противно.       — Я пойду к себе, — сказал Ёнджун и попытался уйти, но мама схватила его за руку.       — Стой. Не уходи. Побудь со мной. Здесь.       Она уже была порядком пьяна, поэтому говорила сумбурно и отрывисто. Ёнджун повёлся даже на эти слова. Сам не знал почему: то ли из жалости, то ли из надежды быть нужным.       Он сел на край дивана у матери в ногах и ожидающе посмотрел на неё.       — Что за взгляд? — спросила она, вальяжно отведя бокал.       — Обычный.       — Ты всё больше похож на отца. Лицом и… всем. Такой же правильный, — сказала она, но прозвучали её слова не с теплотой и нежностью, с которой обычно замечают сходство ребёнка и родителя, а скорее с пренебрежением, будто ей принесли плешивого пса с изъеденным лишаем боком.       Ёнджуна нельзя было назвать правильным. Он знал это, но не мог произнести вслух.       — Я никогда не была ровней твоему отцу, — продолжила мама, поставив бокал на стол. Небрежно схватив бутылку за горло, она неосторожно плеснула себе ещё вина и случайно пролила его на лежащие рядом салфетки. Угрюмо покосившись на них, она отмахнулась и продолжила пить. — Я никогда не была красавицей, не была достаточно умна, никогда… — Она остановилась на полуслове и отпила вина, так и не окончив фразы.       — Я не думаю, что это так, мам.       Она и впрямь была красивой женщиной. Конечно, в студенческие годы за ней не ухлёстывало половина универа, да и соседки по общежитию не давились от зависти, но всё-таки в ней было что-то, что могло заставить влюбиться в неё с первого взгляда. И пусть сейчас от пьянства её кожа потускнела и обрюзгла, глаза потеряли прежнюю ясность, — что-то от неё прошлой ещё жило внутри, только было спрятано где-то глубоко.       — Тебе ли — с его лицом — говорить? — усмехнулась мама на ёнджуновы слова. Ёнджуну захотелось снять с себя кожу: если другое лицо заставит его услышать, то он пошёл бы и на это.       Мама посмотрела на него и долго не отрывала глаз, будто вчитывалась в условие трудной задачи или выискивала что-то на его лице. Ёнджуну стало неуютно.       — Ты знаешь, что я люблю тебя? — это прозвучало так неуместно и странно, что Ёнджун смутился. Мама продолжила: — Я подумала, что тебе важно это услышать. Твоя бабушка никогда не говорила мне, что любит меня. Никогда. Я должна была заслужить любовь, но моих стараний никогда не было достаточно. — Её голос начал дрожать и ломаться. — Она всегда сравнивала меня со всеми. С одноклассниками, с дальними родственниками, с сестрой… Что бы я ни сделала, как бы я ни старалась, сестра всегда была лучше меня. Ей доставалось всё, будто какой-то принцессе — по праву рождения. А я слышала только критику. Я не помню ни разу, чтобы она сказала мне, что любит меня… Она никогда меня не любила…       Ёнджун видел, что матери плохо, но не знал, как ей помочь. Ему было стыдно, жутко и больно.       — А что теперь? — продолжала мама, распаляясь. — Моя сестра живёт в долбанных Штатах и может позволить себе не работать и заниматься только собой и бытом! А я? Я пашу на самой унылой, скучной и бесперспективной работе, мотаясь из города в город, чтобы принести с собой эти сраные бумажки. И я устаю так, что у меня нет сил даже прибраться. Я хочу пить и пью, потому что я знаю, что меня некому поддержать. Мне некому сказать, как я устала, потому что я знаю, что услышу в ответ очередные обвинения в отсутствии стараний… Моя мама даже не скажет, что любит меня.       На этих словах Ёнджун почувствовал, что не существовал. Нет, он не «вышел из тела», как бывает во время сильнейшего стресса. И нет, он не представил, будто умер. Он словно никогда не существовал в самом деле: был прозрачен, как стекло, и тих, как безветренный день. Он ничего не значил, поскольку не существовал.       Мама опорожнила бокал в три крупных глотка и поморщилась. За маской из макияжа уже можно было разглядеть, как пьяно зарумянились её щёки на посеревшей коже.       — Поэтому я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, — обратилась она к Ёнджуну и протянула к нему руку. Ёнджун покорно склонил голову, позволив поцеловать себя в лоб. На нём осталось пятно от помады — прямо как на ободке бокала. В нос ударил запах парфюма, женского пота и перегара, но Ёнджун даже не поморщился.       Его не было. Его не было ни в одном мамином слове. Его не было вообще.       

***

      Чувство подавленности уже можно было вносить в список типичных для Субина состояний. Вчера после разговора с родителями (если это можно назвать разговором) он больше не выходил из комнаты, однако прекрасно понимал, что вечер был испорчен: он слышал, как родители ссорились за стеной. Обычно это случалось крайне редко, поскольку во многих вопросах они были единодушны, за годы брака научились доверять и доверяться друг другу, а при необходимости — идти на компромиссы. Ссоры не выходили за пределы каких-то комичных споров о том, какой гарнир стоит приготовить на ужин, какую передачу включить на телевизоре, кто будет мыть посуду вечером, и прочих мелочей. Но именно в тот вечер всё было гораздо серьёзнее. И то, что причиной ссоры стал сам Субин делало ситуацию только хуже.       Он старался не прислушиваться к словам, зная, что вряд ли услышит что-то приятное. До его ушей доносились только некоторые отрывки фраз: что-то о лжи и несправедливости, о потакании «мерзким желаниям». От одних этих слов Субину хотелось удавиться. Он сжимался на кровати, скручивался, как улитка, прячущаяся в свой панцирь, пытался занять как можно меньше места, будто рано или поздно это заставило бы его тело и впрямь уменьшаться, пока то не стало бы не больше атома, а после вовсе исчезло. Конечно, этого не могло бы произойти. Субин снова зажал уши руками и оттаскал себя за волосы. Было больно, но эта боль не шла в сравнение с ненавистью, которую он испытывал к себе в ту минуту. Он ненавидел себя яростно — так сильно, как не смог бы ни один человек на земле. Поэтому он сжимал себе голову и продолжал таскать себя за волосы до тех пор, пока случайно не выдрал целую прядь.       Это послужило отрезвляющей оплеухой. Субин отвлёкся от шума собственных мыслей, от заходящегося сердцебиения, и взглянул на руки так, будто они не принадлежали ему. С десять секунд он смотрел на пук чёрных волос между пальцев. «Я чудовище», — подумал он и воткнулся лицом в подушку, чувствуя удушье от подступающих слёз.       Не сюрприз, что и утром он выглядел скверно. И первым человеком, поделившимся этим остроумным замечанием, оказался Бомгю.       — Я, конечно, понимаю, сейчас период малоприятный, но нельзя же так убиваться, — продолжил он обеспокоенно. Субин вздохнул, уставившись куда-то перед собой.       — Это не из-за отношения в школе. Теперь мой папа в курсе.       Бомгю смущённо нахмурился, обрабатывая мысль у себя в голове. Поняв, что случилось, он вытаращил глаза.       — Всё очень плохо?       — Ну-у… — протянул Субин. — Я ничтожество, а так всё в порядке, — продолжил он дрожащим голосом и ядовито улыбнулся сам себе.       — Это он тебя так назвал?       — Нет, он ничего не делал. Я просто чувствую это. Я вообще — одна большая ходячая проблема.       — Субин… — вздохнул Бомгю, положив ему руку на плечо. Субин остановился и, шмыгнув носом, посмотрел наверх, чтобы не слезились глаза. — Не стоит преувеличивать. Ты не проблема. И никогда ей не был.       — Почему тогда вся эта херня происходит со мной?       На самом деле Субин знал ответ на этот вопрос: чтобы наказать его. Он был недостаточно благодарен за то, что имел, недостаточно доволен положением вещей. Помимо прочего он сумел допустить оплошность. Как он вообще мог надеяться, что это сойдёт ему с рук?       — Потому что в мире есть мудаки. Есть мудаки, есть тупые люди, есть… много кто есть, в общем. И ты не виноват в этом.       Субин промолчал, хмуро уставившись в землю. За последние несколько дней он слышал это уже тысячу раз, но лучше от раза к разу не становилось.       — Ты — не проблема, слышишь? — повторил Бомгю, пытаясь достучаться до него. Субин вздохнул. На очередной эмоциональный всплеск его уже не хватит, да и тратить время на объяснение переживаний тоже не хотелось.       — Мы опоздаем, — угрюмо проговорил он.       — О, это весомый аргумент. Отложим эту беседу до тех пор, пока я не обнаружу тебя плачущим в туалете, — саркастично сказал Гю.       — История имеет свойство повторяться.       — То есть ты даже не отрицаешь, что будешь прятаться в туалете?       — Не знаю я…       Градус напряжения снизился. Субин без лишних разговоров пошёл дальше. Бомгю, хмыкнув, нагнал его, но теперь почему-то молчал. Возможно, по собственному опыту знал, как трудно делиться с кем-то (пусть даже близким) семейными проблемами, и теперь ждал, когда к теме вернётся Субин.       — Родители в курсе о твоих отношениях? — поинтересовался тот, спустя некоторое время.       — Помню, во время ссоры я что-то кричал про влюблённость, но мама не придала этому значения. Даже если у них есть какие-то теории на этот счёт, не думаю, что они мне когда-нибудь их выскажут.       — А ты бы рассказал сам, если бы был такой шанс?       — Не знаю. Наверное, я не хотел бы. Это сложно, а я не хочу трудностей.       Субин снова замолчал.       — Пытаешься найти выход из ситуации? — спросил Гю.       — Угу.       Повисла пауза. Собравшись с мыслями, Субин снова заговорил:       — Конечно, у меня не всё так плохо, как бывает, наверное. Меня не бьют, не травят, откровенно надо мной не насмехаются. Мне тяжело от самого ощущения. Теперь обо всём узнал ещё и папа. Он не ударил меня, не обозвал меня никак… Но как будто лучше бы сделал это.       Бомгю ужаснулся.       — Удар — это всё равно эмоция. И она сильная. А он просто игнорирует меня теперь. Будто меня не существует.       — Если ты думаешь, что удар легче простить, то ты ошибаешься, — холодно проговорил Гю. Субин посмотрел на друга с любопытством.       — Формально мы с мамой помирились, но я всё равно уже не смогу забыть то, что она меня ударила. Как и в принципе то, что она считает, что в каких-то случаях она может это сделать оправданно и пытаться обвинять меня в чём-то. Недавно, например, она напомнила, что я её толкнул, и сказала, что теперь у неё на спине синяк. Конечно, подала она это не как обвинение, а под соусом: «Давай больше никогда не будем ругаться»… Но я-то понимаю, что она хочет вызвать во мне чувство вины. По правде говоря, у неё получается.       Теперь и Гю выглядел подавленно, будто каждое слово отзывалось у него горечью на языке.       — И как ты с этим справляешься?       — Никак. Просто живу дальше. Я не смогу её поменять. Не смогу отмотать время вспять и не позволить драке случиться… В конце концов я люблю её и сильно к ней привязан… что тоже не могу изменить — не представляю как.       Субин потупил взгляд.       — Знаешь, жизнь не стоит на месте: всё проходит рано или поздно, — продолжил Гю, потрепав друга по плечу. — Я к тому, что твой папа не сможет игнорировать тебя вечно. Может, ему нужно время, чтобы всё уложилось в голове.       — Я понимаю это. Но всё равно больно.       — Конечно, но родители тоже люди и тоже в первый раз живут. Они могут ошибаться и действовать на эмоциях и не предугадывать, какие последствия повлекут за собой их действия. Знаешь, как говорят: «Вы можете быть идеальным родителем, но вашему ребёнку всё равно будет что рассказать психотерапевту».       — Слушай, ты на какой-то философский факультатив записался? — обдумав слова Бомгю, спросил Субин с налётом иронии.       — О, нет, это всё моя умная голова, — самодовольно ответил Гю. — Просто было время обдумать всё. Наверное, такие размышления только бередят рану, но я думаю, что так рано или поздно просто устану от этого воспоминания и оно останется где-то на задворках.       — Ты хотел бы забыть?       — Я хотел бы, чтобы этого вообще не происходило.       — Но ты не можешь этого изменить, — подытожил Субин.       — Но я не могу этого изменить, — согласился Бомгю.       Его слова, однако, помогли Субину немного прийти в себя. По крайней мере ему теперь не казалось, что мир разваливается на части.              В этот раз уроки не вызывали у Субина привычного мандража, поскольку он в кои-то веки был уверен в собственной подготовке. (Исключением стала разве что математика, с которой у Субина были сложные отношения). Возможно, стоило и раньше прислушиваться к Гю и брать с него пример. Но со стороны его образ жизни казался слишком загруженным, переполненным излишними активностями. Например, Бомгю педантично вёл ежедневник, куда записывал важные даты, дела на день, мероприятия и планы, а потом этим «универсальным папирусом» никогда не пользовался, храня всё в голове. Проводил кучу времени над учебниками, отмечался везде где можно… Нет, всё-таки Субин к этому не приспособлен.       Впрочем, сконцентрировав внимание на учёбе с помощью силы самовнушения, Субин смог перебороть даже неловкость перед одноклассниками. Субин был заинтересован в достойной оценке своих знаний и стараний, приложенных вчера вечером, так что во время реализации своего интереса он забыл о недружелюбной обстановке, отключился от неё. И не зря. День стал казаться ему всё более удачным.       Вот только теперь Ёнджун был каким-то мрачным. Они пересекались несколько раз в коридоре на коротких переменах; Ёнджун коротко улыбался, но как-то безнадёжно и скупо, в глазах никак не отзывалась эмоция, которую он хотел изобразить. Поначалу Субин решил списать это впечатление на паранойю и собственную чувствительность к состоянию окружающих, но от раза к разу сомнений в его подозрениях становилось всё меньше.       Избегать Ёнджуна в школе второй день подряд Субин посчитал кощунственным, так что недолго думая написал ему на одной из перемен и предложил встретиться в обеденный перерыв. Ёнджун согласился.       Он казался уставшим, будто не спал всю ночь, но при этом чересчур сосредоточенным. Увидев Субина, он, конечно, улыбнулся, вот только даже эта улыбка показалась Субину странной, будто вымученной.       — Эм… в кафетерий или на поле?       — Я не голоден. — Ёнджун пожал плечами.       — Тогда я тоже, — тихо ответил Субин. — Может, тогда просто посидим где-нибудь?       Ёнджун кивнул без особого энтузиазма. Субин почувствовал себя виноватым.       К трибунам они прибрели в полном молчании; под скамейками, как ни странно, было тихо. Кажется, не так давно школьная администрация опять провела «рейд». Ёнджун с Субином забрались по ступенькам на середину и расположились на краю одной из скамеек. Ёнджун вздохнул.       — Ты такой грустный всё по той же причине? — Субин долго раздумывал, как бы было лучше начать разговор, однако ничего лучше, чем спросить напрямую, не нашел.       Ёнджун перевёл на него скептический взгляд.       — Я выгляжу грустным?       — Да.       Ещё несколько секунд молчания. Субина начинал беспокоить холод, с которым Ёнджун говорил.       — Не волнуйся обо мне. Это не так уж и важно.       — Мне важно, — запротестовал Субин. — Мне важно, как ты себя чувствуешь, — добавил он следом.       Ёнджун снова чуть улыбнулся, но ничего не сказал, уставившись на свои руки с обгрызенными ногтями и заусенцами.       — Тебе трудно об этом говорить? Случилось что-то серьёзное? — продолжал допытываться Субин. Голос задрожал. Должно быть, именно это заставило Ёнджуна видимо оживиться.       — Серьёзно. У меня всё как обычно. Не нужно так печься обо мне.       От стыда у Субина загорелись щёки. Если бы он только умел контролировать реакции своего тела!       — Я понимаю, ты думаешь, что из нас двоих ты держишь всё на плаву, но… Ты тоже можешь на меня положиться. Если тебе трудно, если тебе плохо, если тебя просто что-то беспокоит, ты всегда можешь положиться на меня, можешь сказать мне всё. Конечно, если хочешь. И тогда я постараюсь помочь тебе. Или хотя бы поддержать. — Субин чуть замешкал. — Не стоит думать обо мне как о немощном ребёнке, — добавил он серьёзным тоном.       Ёнджун посмотрел на Субина подозрительно.       — Ты не сможешь тут помочь. Это не тот случай, когда кто-то посторонний может вмешаться и всё решить. Здесь всё зависит от самого человека, а тот вряд ли захочет что-то менять. А если и захочет, то никогда не приложит достаточное количество усилий для того, чтобы что-то исправить.       — О ком ты? — спросил Субин, про себя радуясь, что ему удалось вытащить из Ёнджуна хоть слово.       — Если ты узнаешь, то, наверное, подумаешь, что это неудивительно…       — О родителях?       — Угу, — кивнул Ёнджун, стыдливо потупив взгляд. Субин по внутреннему наитию придвинулся ближе. Он ожидал, что Ёнджун расскажет дальше всё сам, — как он всегда делал до этого, — но сегодня он почему-то продолжил хранить молчание. Субина это начинало всерьёз беспокоить.       Он нерешительно протянул руку у Ёнджуна за спиной, как если бы тот мог извернуться или вовсе оттолкнуть его или он сам мог сделать что-то непотребное. Эти мысли заставили Субина даже разозлиться на самого себя. Осознав всю глупость любого стеснения в конкретную минуту, он обнял Ёнджуна и придвинул его к себе. Положив голову Субину на плечо, Ёнджун выдохнул и заметно обмяк в чужих руках (так, что в голове Субина пронеслась мысль, будто он может попросту «утечь» из его рук).       — Не знаю почему, но я никогда не чувствовал себя таким уставшим, — начал-таки Ёнджун. — Я буквально в шаге от того, чтобы признать, что не вывожу.       — Что случилось? — в который раз спросил Субин.       — Ничего необычного. Всё то же, что и всю мою жизнь. Просто я, кажется, только сейчас понял, насколько всё бессмысленно… И по мне это ударило.       Ёнджун опять вздохнул.       — Мама сказала, что любит меня, — с едкой улыбкой проговорил он. — А я ничего не почувствовал. Потому что за этими словами не было и капли искренности.       — С чего ты взял?       — В пьяном бреде нет смысла. Это не больше, чем пьяный бред, — с горечью произнёс Ёнджун. — К тому же и говорила она это всё не для меня. Она себе это всё говорила. Чтобы не чувствовать себя поганой матерью. Чтобы хоть как-то доказать себе, что она не такая, как бабушка. Она себе этим душу лечила.       Субин слабо понимал, о чём говорит Ёнджун. Но ему было страшно жаль абсолютно разбитого человека, прячущегося в его объятиях в эту минуту.       — Я правда хочу быть хорошим сыном. Да, я творил много фигни, но я ведь и на многое закрывал глаза. Я заботился о ней, когда ей было плохо: так, будто не я её ребёнок, а она — мой. Я думал, что получу за это хоть что-то взамен. Мне не нужно, чтобы за меня решали проблемы или вытаскивали из каких-то передряг… Я хочу лишь немного любви и внимания. Искреннего, настоящего. А не эти вопросы «на отвали».       Ёнджун опять замолчал, хмурясь.       — Я хочу быть хоть сколько-нибудь значимым для них. Хотя бы значимее, чем очередной бокал… Я знаю, я и сам не святой; да и понимаю, что с алкоголем жизнь становится более сносной, но мне всё равно больно и обидно. Я не знаю, что мне нужно сделать, чтобы выбрали меня…       Субину стало ещё гаже. Он мог бы выдать что-то вроде «родителей не выбирают», или очередной нотации на тему «мы все — всего лишь люди», или прописную истину о том, что ждать искренности от человека с зависимостью бесполезно, что он не сможет исправить родителей, как бы ни старался, поскольку любое изменение начинается с сильного волевого решения, на которое не каждый способен… но всё это разбило бы Ёнджуну сердце. Понимая это, Субин чувствовал себя бесполезным и жалким.       — Всё что угодно важнее меня, — продолжал тем временем Ёнджун. — Кто угодно. Любое слово любого человека весит больше, чем моё. Вот и получается, что во мне меня меньше, чем чужих ожиданий. Что я вообще? Кто я такой?       В тот момент Субин понял, что даже у самого стойкого человека могут иссякнуть силы, что самый рьяный спасатель может устать от возложенной на него миссии, что за внешней беспечностью может прятаться бескрайняя боль. Рано или поздно правда должна была вылезти наружу, как бы искусно Ёнджун не отгораживался от своих переживаний заботой об окружающих.       — Ты Чхве Ёнджун, — произнёс Субин, когда понял, что за последним вопросом Ёнджуна ничего не последует. — Сильный человек, который смог сохранить человечность в сердце, несмотря на то, сколько раз его предавали. Ты хороший друг и старший товарищ. Умелый игрок в баскетбол, даже лучший в школьной команде… И м-мой парень. Лучше, чем я мог только мечтать. — Субин нервно прикусил губу изнутри. — Вот кто ты.       Ёнджун устало кивнул, будто пропустил слова Субина мимо ушей.       — И-и это не потому, что ты подстраиваешься под кого-то…       — Нет, как раз поэтому, — отрезал Ёнджун, несколько отстранившись. — Твоя тревога, например, настолько в тебе закоренела, что уже стала частью твоего характера. Вот и я подстраиваюсь потому, что уже привык — это огромная часть меня.       — Но это не низводит твою личность до нуля. Мотивированы твои поступки желанием быть хорошим или искренним желанием спасать — какая разница, если итог один?       — Наверное, никакой… — пробормотал Ёнджун.       — Я мало что могу поменять в собственной жизни, чего уж говорить о твоей… Ты был прав: я не смогу тебе помочь с родителями. Но я знаю, что могу отвечать за себя. И пусть моя любовь никогда не заменит родительскую, я могу подарить своей столько, сколько тебе нужно, и даже больше. — Субин замолчал, думая, что звучит слишком слащаво, но всё-таки решился завершить свою речь: — Потому что я т-тебя люблю.       Ёнджун посмотрел Субину в глаза испытывающе, будто ища подвоха. Субин не испугался, поскольку был уверен в искренности своих слов. Он как никто другой понимал, насколько важно для человека, чтобы кто-то был на его стороне. Ёнджун всегда был на стороне Субина, ничего не требуя взамен, — настала пора и Субину подставить плечо.       Фыркнув себе под нос, Ёнджун криво улыбнулся и нырнул в чужие объятия. Субин забыл про страх и стеснение: это всё было совсем не важно.       

***

      Они снова встретились после уроков в круглосуточном у школы. У Субина было туго с карманными: вчера, ввиду объективных причин, он просто-напросто не сказал об этом, так что его пожитков хватило только на очередную пачку лапши.       Субин был голоден, но аппетита не было. Сидя напротив окна, он поминутно вскидывал голову, взглядывая за стекло, оглядывался по сторонам, причем несколько раз мог посмотреть в одну и ту же сторону, будто если он взглянет трижды, то там точно кто-то появится. Ёнджун не мог этого не заметить.       — Что случилось? — спокойно спросил он, коротко посмотрев в ту же сторону, что и Субин.       — М?       — Ты как болванчик, — мягко проговорил Ёнджун, мешая варево у себя в картонном ведёрке палочками. (К нему вернулся привычный волчий аппетит).       — Я? — глупо уточнил Субин. До этого он не замечал за собой такого поведения.       — Нет, полтергейст у тебя за спиной, — хмыкнул Ёнджун. — Ешь лучше.       Субин посмотрел на свою порцию, потом снова обратил внимание на окно. На самом деле он всё ещё побаивался, что в магазин зайдёт кто-то из одноклассников. Конечно, между ними с Ёнджуном не происходило ничего, что не предназначено для чужих глаз, но волнение всё ещё бурлило в нём.       — Я не очень голоден, если честно… — соврал Субин.       — Мы пропустили обед. Как ты можешь быть не голоден? — смутился Ёнджун. Субин пожал плечами.       Ёнджун с набитыми щеками перестал жевать и нахмурился. Он тоже посмотрел в окно. Путём несложных умственных усилий он осведомился:       — У тебя тоже что-то случилось?       И Субин мог бы снова приступить к своей тираде, рассказав все подробности душевных терзаний, что ему приходилось испытывать, но он слишком устал и уже не видел в этом смысла.       — Просто не хочу домой, — сказал он, качая головой.       — Это…       — Всё в порядке, мне уже не так плохо. Ты и сам видел.       Ёнджун покосился на него несколько недоверчиво, потом снова приступил к еде, но опять остановился.       — Знаешь, я тоже, — добавил он вдруг. — Тоже не хочу домой.       — У тебя есть время? — полюбопытствовал Субин.       — Вообще, ты знаешь, какой я ученик… — едва улыбнулся Ёнджун.       — Помнишь, ты говорил про фотографии? — с воодушевлением продолжил Субин. — Давай снова прогуляемся и… м-может, пофоткаемся.       Ёнджун не мог скрыть удивления.       — Что на тебя нашло сегодня? — по-доброму спросил он.       — Я подумал, что несмотря на всю фигню, что происходит, мы же всё равно можем быть счастливыми. Это мешает, это обижает, это больно… Но через это можно пройти. И потом, возможно, посмеяться.       Ёнджун помолчал с полминуты и улыбнулся, согласно кивая, когда они снова пересеклись взглядами.       — Хорошо, тогда доедай и идём.