про любовь

      Прошла неделя. Не сказать, что она далась легко, но Субин всё-таки справлялся. Конечно, иногда ему хотелось опустить руки и снова забиться в истерике, но он нашёл способ если не ликвидировать проблемы, то хотя бы избежать их.       Он старался не появляться дома и в принципе сократить общение с родителями до минимума. Напряжённое молчание, коим он был окружён начиная с того злополучного вечера, угнетало его, а вымаливать прощение или хотя бы подавать вид, что ему грустно и плохо, казалось унизительным. Да и за что, собственно, просить? За то, что Субин не такой, каким должен бы быть? За то, что его разоблачили без его на то желания? Что за глупость!       От скуки Субин снова начал бегать. С переменным успехом, конечно, но каждый раз чувствовал, что становился чуточку увереннее: меньше сутулился и прижимал к рёбрам локти. В попытках «взяться за голову» сходил с Гю пару раз в библиотеку, где они сидели по два-три часа, делая домашку. «Интересный опыт концентрации внимания, надеюсь, он не повторится», — позже сказал Субин Бомгю, от усталости кое-как подбирая слова.       Несмотря на смущение и почти параноидальное ощущение «все всё о тебе знают», Субин продолжал ждать Ёнджуна с тренировок, ужинать с ним в магазинчике напротив, устраивать маленькие свидания. Всё было как обычно: Субину нужно было лишь немного времени, чтобы разговориться (к слову: промежуток этого самого времени странным образом укорачивался, стоило им с Ёнджуном достаточно удалиться от школы), а затем он мог полностью поддаться течению этой бурной реки под названием «любовь».       Ёнджун уже не был таким аморфным, как неделю назад. Субин про себя сослался на его отходчивость. В целом, на фоне очень даже позитивных взглядов Ёнджуна на жизнь, такие «моменты уныния» просто меркнут.       Впрочем, унылые настроения Субин всё-таки замечал… Хотя, может, не в полном понимании этого слова — скорее его «отголоски». Причём по неведомому стечению обстоятельств появлялись эти отголоски именно после тренировок. Субин мог бы оправдать это физической усталостью, но тревожное нутро противилось этой мысли и подсказывало, что что-то не так. И пусть нутро до этого с сотню раз сигнализировало об опасности того, что её не представляло, в этом случае Субин продолжал ему искренне верить.       Но удобного случая, чтобы спросить, что именно происходит, ему так и не подвернулось. Опять же, по своей отходчивости, Ёнджун вскоре после их встречи оттаивал и, казалось, не думал о своих трудностях.       «Ты всё испортишь, если будешь напоминать ему докучными вопросами», — сперва останавливал себя Субин, а затем думал: так ли уж плохо, что Ёнджун не хочет рассказывать о своих проблемах. Если Субин отвлекает его от них, то, может, оставить всё, как есть?..              Вечером понедельника Субин проводил Ёнджуна до дома. Они слонялись по улице три часа, так что уже начинало темнеть. Субин невольно вспомнил о субботнем вечере на площадке, когда он оставил на ней своё пальто. Он поделился этим с Ёнджуном.       — Странно, прошло каких-то пара месяцев, а ощущение, будто это было так давно… — задумчиво сказал он и посмотрел на Ёнджуна. Тот улыбнулся, и его улыбка заставила что-то в груди Субина перевернуться. Он снова задумался: «Странно и то, что меня до сих пор это трогает».       Ёнджун больше не был идолом и непостижимо далёким. Его образ больше не строился на фантазиях и догадках Субина. Его не нужно было узнавать вопросами будто невзначай, страшась, что что-то пойдёт не так и субинова хрупкая мечта разрушится. Ёнджун больше не был для него небожителем, каждое действие, каждый шаг и вздох которого хотелось воспевать, но оттого не стал хуже. Наоборот, Субину больше нравился именно нынешний Ёнджун: вполне постижимый, прямой и искренний, по-глупому влюблённый и счастливый, несмотря на все трудности. Именно понимание этой близости заставляло сердце Субина трепетать.       Они остановились у ёнджунова дома. Что-то снова напрашивалось.       — Прости меня, — сказал Субин вдруг. Ёнджун непонимающе нахмурился.       — За что в этот раз? Испугался, что посмел держать меня за руку дольше трёх минут и у тебя вспотели ладошки?       — Они правда вспотели?       Ёнджун рассмеялся.       — Нет, — сказал он после. — Ты всегда с такой детской наивностью спрашиваешь, что я могу только смеяться.       — Просто хотел извиниться, что как-то… отдалился. Наверное, тебе было трудно.       — Это не имеет значения, — покачал головой Ёнджун. — Мы же видимся регулярно за пределами школы и всё такое… А в школе мне и не надо было, чтобы всё прям кричало о том, что мы встречаемся. Ты совсем не отдалился, я имею в виду.       Глядя Ёнджуну в лицо, Субин испытал чувство дежавю. Как тогда, когда всё казалось неправильным и даже объятия были какими-то чуждыми. Тогда у него было чувство, будто между ними был тонкий пластик, не позволявший почувствовать друг друга. Теперь он будто сам забрался в пластиковый мешок и вылезал лишь по большой необходимости.       «Но ведь это и неправильно», — рассудил Субин.       — З-знаешь, наверное, я никогда не смогу поцеловать тебя на людях…       — И не нужно, в целом, — смеясь, поддержал Ёнджун.       — Но от внутреннего критика мне бы хотелось избавиться, — поделился Субин. Именно тревожная часть его натуры всегда была самым страшным, суровым и принципиальным критиком. В этот вечер она то ли уснула, то ли решила закрыть глаза на субиново непослушание навязчивым мыслям.       — Ты так пытаешься предложить поцеловаться? — изогнув бровь, спросил Ёнджун.       — Типа того, да, — с облегчённым смешком проговорил Субин.       С предупреждением получилось весьма и весьма неловко, но оба парня остались довольны. По пути домой Субин долго не мог подавить туповатую шкодливую улыбку ребёнка, наперекор родителям стащившего все сладости со стола и теперь бредущего с полными карманами фантиков.              Но Субин всё равно не хотел возвращаться домой. За прошедшую неделю он просто-напросто устал от атмосферы взаимного отчуждения. Ему не хотелось разразиться злобной тирадой или с криком и плачем выпрашивать прощения, как до этого. Его душила обида, будто кто-то подмешал ему яда в чай и тот подействовал только сейчас. Но Субин пережил это и теперь жаждал мщения: чтобы родителю было так же противно, как ему.       Поднимаясь на лифте, Субин задумался, что всё-таки хуже: молчаливая неприязнь или открытая ненависть. По логике вещей меньший урон должна нанести молчаливая неприязнь. Как он упоминал в разговоре с Гю: его не били, на него даже не повысили голоса, никто в открытую не измывался над ним даже в школе (хотя, казалось бы, отличная мишень для насмешек)...       Однако открытая ненависть даёт вполне понятный стимул к проявлению эмоций. У тебя появляется повод и оправдание для ответного выпада. Тебя ударили? Дай сдачи. Тебя оскорбили? Оскорби в ответ. Тебя презирают? Ты имеешь полное право ненавидеть своих обидчиков. У тебя есть аргумент — слово или действие.       Когда же имеешь дело с молчаливой неприязнью, у тебя нет козыря в рукаве. Ты не можешь сослаться на якобы косой взгляд, на напряжённое молчание, на нежелание иметь с тобой дела. Выход для злости закупоривается и ты превращаешься в горящий дом, у которого намертво заперты окна и двери. И малейший повод, будто струйка свежего воздуха, спровоцирует мощнейшее явление обратной тяги.       Наверное, Субин чувствителен сверх меры. Может быть, мнителен до абсурда. Но в ту минуту, переступая порог дома, он посчитал, что молчаливая неприязнь ему надоела — без опоры на логику и смысл. Он ясно понимал, что идёт на провокацию. Осознавал, что поведёт себя как наглец, избалованный дотошной материнской заботой и всепрощением. Но вместе с тем он чувствовал, что поступает так, как ему хочется. Не так, как будет «правильно» и милосердно по отношению к окружающим, — так, как хочется ему.       Отец сидел в кабинете: из-под двери была видна полоска желтоватого света. Субин прокрался к комнате как можно тише. Прикусив изнутри щёку, он раздумывал с полминуты. Однако чем дольше он стоял напротив двери, тем больше в нём говорила тревога. Он, почувствовал, что к щекам прилил жар, что в груди безудержно колотилось сердце и его ритм становился всё быстрее и быстрее — почти как в тот вечер, когда он рассказал маме правду. Только в этот раз цель была далеко не праведная: Субин не хотел каяться в своих мнимых несовершенствах, — ему хотелось стать одиозным.       Кивнув самому себе, Субин открыл дверь и заглянул внутрь. Жар отхлынул от его лица, и Субин посмотрел на родителя даже холодно. Тот сидел за столом, перебирая какие-то бумажки (нередко бывало, что он задерживался на работе или брал что-то на дом, так что его занятие нисколько не удивило Субина).       Услышав, что дверь открылась, отец рефлекторно бросил взгляд на гостя. Увидев сына, он не выказал ни единой эмоции и вернулся к своему делу. Субин сжал ручку двери крепче и открыл дверь шире. В глубине души он беспокоился, достаточно ли демонстративность поведения скрывает его страх: всё-таки он ещё немного трусил.       Молчание продлилось ещё некоторое время, пока отец снова не пересёкся с Субином взглядами, смотря исподлобья с укором и артистично кашлянув в кулак. Обычно этот жест в папином исполнении выглядел более приветливо, хоть и означал «детям здесь пока не место». Теперь он считывался как намёк поскорее убраться и лучше бы закрыть за собой дверь.       Губы Субина дрогнули в ядовитой усмешке.       — З-знаешь, — немного неуверенно проговорил он (за что тут же себя осудил), — ты можешь игнорировать меня столько времени, сколько тебе угодно. — Субин сглотнул, пусть во рту было сухо. Он не чувствовал опоры: только злость питала в нём силы. — Но ты не сможешь изменить правду, пап.       Отец посмотрел вопросительно, будто перед знаменитым театральным критиком стоял бесталанный театрал-дилетант. Субина это и испугало, и разозлило. Ему вдруг захотелось захлопнуть скорее дверь и сбежать, но злость оказалась сильнее. Она не позволяла ему отступить.       — А правда в том, что я у тебя — грязный педик.       Отец смотрел на него смеющимися глазами. Субин тоже улыбнулся. И как ни странно, ему удалось это с большой лёгкостью.       — Самоирония — это хорошо, — сказал, наконец, папа.       — Это не ирония, — отрезал Субин. — Ты можешь делать вид, что тебе всё равно. Но хотя бы то, что ты игнорируешь меня неделю, говорит о том, что тебе не плевать. Ты воспринимаешь меня как личное фиаско. Вот только твой бойкот ничего не изменит. Я не «образумлюсь», не буду извиняться, не буду говорить, что что-то переосмыслил и понял, и больше не буду притворяться. Потому что я человек, а не твой придаток. И если настоящий я тебе противен, то, конечно, твоё право — оставаться в мире фантазий и воздушных замков. Только советую подумать, что мы тогда за семья и что ты за отец, если готов отказаться от сына просто за то, что он не оправдал твоих ожиданий.       Странно, но пока Субин говорил это, в нём было больше решимости, чем стало после. Сказать больше: от страха ему стало почти дурно. В животе всё будто узлом завязывалось, и Субина начало мутить.       «Давай, откажись от меня», — думал Субин, боясь и ожидая, что будет дальше. Это было похоже на изначально проигрышную игровую партию, где ему оставалось только ждать, когда его раздавят и уничтожат.       С угрюмым видом отец встал со своего места, опершись на стол и в него же устремив взгляд. Строгий голос проговорил:       — Пожалуйста, уйди. Я занят.       Должно быть, отец думал, что пресекает подростковое бунтарство. Что Субин должен вскипеть от негодования и уйти, демонстративно хлопнув дверью. Вот только Субин — не «живой пример» из пособия по воспитанию. Его не задел металлический холод, с котором отец произнёс эти слова. Назло он только шире улыбнулся, кивнул, и ушёл так же тихо, как и пришёл.       Даже если он пожалеет об этом позже, в тот момент он думал, что поступил верно.       

***

      «Думай, кому ты можешь не нравиться», — эти слова всё чаще занимали мысли Ёнджуна. Быть отвергнутым всё-таки неприятно, а стать посмешищем — ещё больше.       Он не думал, что всё может обернуться так, как оно было сейчас. Не думал и о том, что всем будет так легко от него отказаться. В команде с ним больше не общались, а если Ёнджун сам затевал разговор, то отвечали какими-то сухими короткими фразами. Если же после тренировки расположение духа у баскетболистов было более игривым, то остатки энергии они тратили на подшучивания, явно ожидая от Ёнджуна ответной реакции. Ёнджун же понимал, что, выдай он резкий ответ или колкость, - и его засмеют только больше, окрестив чересчур мнительным, и, возможно, даже сошлются на его «педиковатость», а уж пытаться откреститься от звания «педик» — задача не из лёгких, если вообще поддающаяся решению.       Ёнджун осознавал безвыходность своего положения: он стал смешон априори, просто за то, кем он был, и ему уже было не отделаться от этого клейма на лбу. То, что раньше трактовалось бы как забавная шутка, теперь — бредни сумасшедшего. То, что ранее было мелкой оплошностью, которую можно простить, теперь — типичное поведение педика, неспособного играть в нормальный спорт. То, что ранее было проявлением сильного характера, теперь — истеричность и мнительность.       Иногда Ёнджуна сильно возмущало это. Как же так? Его так просто списали со счетов? Тогда он становился яростнее и резче, неистово пытался доказать всем вокруг каждым словом и действием: я всё ещё хорош! я всё ещё вам нужен! Но этого немого восклицания никто не слышал — не хотел слушать. Тогда Ёнджун остывал, и бесплодность его трудов навевала тоску.       Никто не хотел с ним играть. Его присутствие нередко игнорировали, будто он и не был никогда одним из самых умелых игроков в команде, как его называли совсем недавно, не был сильным соперником, с которым стоило бы потягаться хотя бы из интереса: удастся ли прыгнуть выше головы?..       Впрочем, а был ли Ёнджун когда-то сильным? В сущности, имел ли он право считать себя единоличиком, который, несмотря на специфику характера и уровень мастерства, удачно вписывался в команду? Может, всё это время он тешил себя иллюзией, а якобы принесённые им победы были лишь удачным стечением обстоятельств? Может, их недавний проигрыш помог взглянуть на объективную реальность, а Ёнджун просто погряз в нарциссизме и отказывался принимать её?       С каждым днём он всё больше верил в это и сильнее презирал себя.              Он думал, что никто не замечает его состояния. Однако ошибался. Перепады настроения отражались на его технике и поведении на площадке, что не осталось без внимания тренера. После одного из унылых занятий он попросил Ёнджуна задержаться на разговор. Тогда-то Ёнджун понял, что влип.       Когда он вошёл в тренерскую, ему на секунду показалось, что разговор пойдёт о фотографии, и эта мысль вызвала лёгкий испуг. Но наверняка, будь речь о фотографии, тренер бы подавал больше признаков тревоги: пусть он и пытался быть в глазах нерушимым авторитетом, прямым как палка и безэмоциональным как камень, личностью он был весьма экспрессивной (чем он, кстати, нередко пользовался). Тогда Ёнджун собрался.       Тренер закрыл дверь, сел за стол и предложил сесть Ёнджуну напротив. Он послушался. Тренер хмуро потупил взгляд с несколько секунд, а затем спросил, глядя Ёнджуну в глаза, будто тот был преступником на допросе:       — Что с тобой происходит?       Ёнджун сделал вид, что не понимал, о чём ему говорили.       — Что-то происходит?       — Да, это видно. Ты то сконцентрирован, то витаешь в облаках. Так не пойдёт, ты же понимаешь это?       Ёнджун промолчал.       — Ты ведь всегда так старался. Что происходит теперь? Ты совсем отстал от команды.       Ёнджун повёл плечом, закусив изнутри губу.       — Влюбился что ли? — посмеялся вдруг тренер. На лице Ёнджуна тоже появилась виноватая неловкая улыбка, но отнюдь не потому, что он находил предположение тренера забавным.       — Нет…       — Не, это нормально в твоём возрасте, не спорю, но нельзя же кидаться в омут с головой. Понимаешь, к чему я?       — Серьёзно, дело совсем не в этом, — дрожащим голосом возразил Ёнджун. — Я просто…       Тренер ожидал ответа. Ёнджун судорожно пытался придумать причину, чтобы не говорить правду.       — Просто, знаете, выпускной класс… — Ёрзая на стуле, продолжил он. — Экзамены и всё такое… Я далеко не самый лучший ученик в классе, поэтому я очень беспокоюсь о возможных результатах. Это сильно отвлекает и… иногда мне кажется, что стоит сменить приоритет.       Выражение лица тренера резко сменилось с доброжелательного на огорчённое. Ёнджун сразу понял, что ничего хорошего из этого не выйдет.       — Хочешь уйти из команды? — холодно спросил тренер, снисходительно взглянув на Ёнджуна исподлобья.       — Нет, — покачал головой Ёнджун.       — Ты говоришь это, чтобы угодить мне? Или действительно так считаешь?       Ёнджун не нашёлся, что сказать. Он чувствовал, будто уменьшается на глазах.       — Ладно я, моё мнение не должно иметь веса в таком вопросе, — проговорил тренер, но по его интонации и виду было вполне ясно, что он не верил в свои же слова. — Но команда! Вы же товарищи. Ты хочешь оставить их? Оставить ваше общее дело?       Ёнджун сжал челюсти. Тренер поставил локти на стол, наклонившись к Ёнджуну ближе.       — А спорт? Не пойми меня неправильно, но то, как ты ведёшь себя сейчас, — совсем не поведение спортсмена. Ты встретился с преградой, но не хочешь преодолевать её. Ты остановился перед ней. Разве так поступает спортсмен? Нет! Спортсмен всегда двигается вперёд. Напролом, — с этими словами тренер стукнул по столу кулаком.       Ёнджун перевёл взгляд с руки тренера на его лицо. Должно быть, раньше его бы вдохновила эта речь. Он бы почувствовал себя виноватым даже за помыслы о том, чтобы позорно сбежать от ответственности. Но почему-то теперь в его словах Ёнджун слышал лишь манипуляцию и испытывал глубокое разочарование.       Тренеру, как и всем взрослым, было плевать на него и его состояние. В силу характера и закалки он не сможет не просто понять, а даже услышать проблему Ёнджуна. Тренер преследовал собственные цели, не задумываясь о том, какой эффект будут иметь его слова в дальнейшем, если сегодня они позволят ему добиться ровно того, чего он хотел.       Впрочем, его нельзя было за это винить. Он лишь выполнял свою работу и никогда не нанимался в няньки Ёнджуну. То, что в глазах Ёнджуна он был почти родительским авторитетом, было проблемой только самого Ёнджуна.       — Подумай над этим, Ёнджун, — добавил тренер назидательно. Ёнджун кивнул, поджав губы.       На этом разговор был окончен. Выпуская Ёнджуна из тренерской, учитель по-отечески похлопал его по спине. Ёнджун лишь хмыкнул. Он понимал, что его ложь будет иметь последствия. И если он сегодня или завтра откажется от баскетбола, то назад дороги точно не будет: он станет предателем и, как следствие, впадёт в немилость. Вот тебе и «напролом»…              Естественно, разговор Ёнджуна с тренером не мог остаться незамеченным и стал отличным поводом для новых подшучиваний. Ёнджун игнорировал эти бредни и стоически терпел, предполагая, что отсутствие реакции успокоит этих остолопов. Он надеялся, что рано или поздно просто перестанет быть интересен.       Чтобы не пересекаться с другими членами команды, Ёнджун намеренно простоял несколько лишних минут в душе. На его беду за прошедшее время раздевалку покинули лишь некоторые из ребят. Опустив взгляд в пол, Ёнджун быстрым шагом просеменил мимо бывших товарищей и отгородился от их лиц дверцей крайнего шкафчика. Быстро стащив полотенце с бёдер, она так же быстро натянул чистое бельё и перекинул влажное полотенце через дверцу шкафа.       — Натренировал булки, Ёнджун? — послышался сбоку зычный голос Догёма. Вслед за ним по комнате прокатились смешки.       Ёнджун снисходительно взглянул на сокомандника через плечо и продолжил одеваться. Странно, но разговоры вокруг не возобновились: все будто находились в предвкушении чего-то вроде опасного циркового номера, когда дрессировщик засовывает голову в пасть льва. Ёнджун не хотел быть частью представления, но гнетущая разрежённая тишина действовала ему на нервы.       — Чего ты? Я ж по-дружески, — с гадкой улыбкой продолжил Догём, приблизившись. Ёнджун снова коротко покосился на него. — Это типа бойкот или горло саднит после горлового?       По раздевалке снова прокатилась волна смешков, отозвавшаяся эхом. Ёнджун натянул футболку и одёрнул полы.       — Откуда у тебя такие глубокие познания в этом вопросе? Сам пробовал? — выдал-таки он колкость, когда всё снова стихло.       — Мне делали, — самодовольно ответил Догём, но на его лице появилось раздражение: похоже, он был возмущён тем, что и его заподозрили в гействе.       — А звучишь так, будто делишься предпочтениями.       Догём рассмеялся Ёнджуну в лицо, и такая реакция встретила одобрение. Ёнджун был в заранее проигрышной позиции: выводы о нём уже были сделаны и любые попытки отстоять себя выглядели в глазах сокомандников как жалкие попытки оправдаться. А оправдаться — значит, признать правоту толпы.       Ёнджун стащил полотенце с дверцы.       — Оставь его. Может, ему больно играть после члена в заднице, — ни с того ни с сего заговорил Сыну. Уж кто-кто, а этот сопляк не имел права разевать своего рта.       Ёнджун с грохотом захлопнул шкафчик. Тот загудел от удара.       — Это смешно? — вспыхнул Ёнджун, впившись злобным взглядом в Догёма. — Вы тут все ахерительные шутники? — сказал он громче, от злости скручивая полотенце в канат.       — Это всего лишь шутки, — развёл руками Догём, отступая. Однако на лице играла всё та же гадкая улыбка: он не чувствовал, что ему угрожает опасность. Он знал, что в любом случае команда окажется на его стороне, а потому ощущал полнейшую безнаказанность.       — Шутки? Я сейчас уссусь со смеху!       Ёнджун до побеления костяшек сжал полотенце, но так и не нанёс удар. Повернувшись к остальным, он заговорил почти отчаянно:       — Да вы сами… Вы сами себя слышите? Нашли повод, чтобы мне душу вытрясти, и теперь чуть ли не захлёбываетесь смехом от самодовольства. Вы ведь не такие, вы «нормальные»… А что я вам лично сделал?       Мы что, из-за меня проиграли? — Ёнджун пронзительно посмотрел на Минджуна. — Странно, я помню, что мы продули как раз из-за того, что кто-то возомнил себя звездой баскетбола, — он покосился на Сыну, но тот прятал глаза, давя улыбку. — Может быть, мы проиграли, потому что я встречался со своим парнем вместо тренировок? Странно, а я помню, что трудился в поте лица наравне со всеми вами. Может быть, гейство как-то влияет на мои способности? На мои навыки? На мою личность, в конце концов? Я ведь теперь другой человек, да?       — Чувак, ну… — попытался встрять Минджун. — У всех своя реакция на такое.       — Да вас не должно ебать, с кем я трахаюсь, пока я не трахаю вас! — рявкнул на него Ёнджун, замахнувшись «кнутом» из полотенца. — Я не трахаю животных, я не трахаю детей, я никого не принуждаю к сексу. В чём, мать вашу, проблема? В том, что это не девушка? Да какая вам к чёрту разница, с кем я сплю?       На несколько секунд воцарилось молчание. Но кажется, никто не искал ответа на его вопрос. Все лишь ждали, что случится дальше.       — Какой же ты всё-таки пидор, — вновь заговорил Догём.       Ёнджун наспех закрутил полотенце и треснул им Догёма по лицу. Пока тот не успел опомниться, Ёнджун пустил в ход кулаки, ударив бывшего товарища в челюсть. В ту секунду он не владел собой: им управляла чистая нескрываемая ярость.       Но ответ не заставил себя долго ждать, и уже через пару секунд Ёнджуну прилетел удар в нос. Из глаз посыпались искры. Ёнджун почувствовал, как двое кинулись на него со спины, хватая за руки. Удар в живот выбил дыхание из лёгких и заставил болезненно скрутиться.              Через несколько минут Ёнджун нашёл себя на кафельном полу раздевалки. Ныл живот, болели рёбра и плечи — будут синяки. По лицу ползла жирной гусеницей горячая капля крови. Ёнджун лежал неподвижно, раскинув руки и ноги, а его взгляд был устремлён в потолок на несущую белый свет лампу.       Парней разняли, к счастью, до того, как происходящее стало похожим на групповое избиение. К ещё большей удаче, обошлись без тренера и посторонних глаз. Ёнджуна бросили наедине с собой, и теперь он мог хорошенько обдумать всё дерьмо, виной которому был он сам.       Собравшись с силами, Ёнджун медленно принял сидячее положение. Капля крови скатилась по губе и окропила воротник футболки. Ёнджун только шмыгнул, утирая рот ребром ладони. Опершись о скамейку, он нащупал на дне спортивной сумки телефон и быстро написал:       

сегодня сильно задерживаюсь, прости😔😭

можешь не провожать меня

      Не дожидаясь ответа от Субина, он выключил телефон и запихнул обратно. Осторожно поднялся, преодолевая ломоту в теле, и неспешно собрал вещи. Кровь из носа не останавливалась, так что Ёнджун поминутно утирал лицо и кожу на ладони стянуло. Голова гудела, и он чувствовал жуткую усталость.       Всё, чего он хотел, когда покидал раздевалку — рухнуть лицом в диванные подушки, уснуть и больше никогда не просыпаться. Но мечтам не суждено было сбыться, потому что в коридоре ждал незваный гость.       Увидев Ёнджуна, Субин побледнел как полотно. В глазах отражался ужас и смятение. Бежать от этого взгляда было некуда, поэтому Ёнджун смиренно склонил голову и шагнул парню навстречу.