про любовь

      Сев на диван по-турецки, Ёнджун неуютно поёжился и медленно снял футболку. Должно быть, ему было больно: по бокам и ближе к пояснице спина была покрыта красными пятнами — такими же, как и на плечах и на левой скуле. Субин досадливо поджал губы.       Он никогда бы не подумал, что на самом деле боится крови. Его не пугали медицинские процедуры или кровавые сцены в кино, но пока они с Ёнджуном пытались остановить кровь из носа, чёрт возьми, Субин чуть не шарахнулся в обморок. Он боялся, что у Ёнджуна что-то вроде сотрясения: кровь не останавливалась, текла из носа по губам и, похоже, в горло, так что Ёнджун пару раз даже закашливался, чем только усугублял кровотечение. Вся раковина покрылась красными разводами: капли разбивались о фаянсовую поверхность и разлетались в разные стороны. Субин дрожащими пальцами подавал бумажные носовые платки, но их хватало ненадолго. Так продолжалось каких-то десять минут, но Субину казалось, что прошла вечность.       Ёнджун не хотел, чтобы Субин провожал его. Не хотел, чтобы он приходил к нему домой и «организовывал лазарет», но дома как всегда никого не оказалось и при всей ёнджуновой гибкости он бы вряд ли смог нормально позаботиться о себе. Субин удостоверился в этом, когда нашёл в аптечке только просроченные на три года обезболивающие, несколько антисептиков, какие-то абсорбенты, противодиарейные препараты и прерванный курс витаминизированных БАДов. Тогда он осторожно поинтересовался, где могли быть бинты, пластыри, мазь или хотя бы охлаждающий спрей — всё-таки Ёнджун спортсмен. Ёнджун ответил: «В моей комнате».       Не было сомнений: Ёнджун часто пользовался мазью, которую в куче хлама на тумбе нашёл Субин (по заверениям на упаковке, препарат уменьшал болевой синдром и способствовал исчезновению гематом). Алюминиевый тюбик явно видал виды: был покорёжен со всех сторон и свёрнут в трубочку не один десяток раз, что было заметно по мелким бороздкам. Но ещё немного мази внутри точно оставалось, так что Субин упорно скручивал тюбик, продавливая содержимое ногтем.       Белая горошина оказалась у Субина на пальцах. Цыкнув себе под нос, он мазнул ей по ушибу на пояснице и разгладил в жирное блестящее пятно. Ёнджун выдохнул.       — Почему ты не сказал мне? — отважился-таки спросить Субин.       Ёнджун промолчал.       — Не молчи хотя бы сейчас.       — А что бы ты смог сделать? — подал-таки голос Ёнджун, ещё немного помолчав.       Субин уставился взглядом между лопаток.       — Не знаю. Но мы бы точно что-то придумали.       Он снова принялся воевать с тюбиком. Теперь он скользил в руке, и выдавливать содержимое стало труднее.       — Ты бы стал винить себя, — заговорил вновь Ёнджун, когда Субин к нему прикоснулся. Субин плотнее сомкнул губы.       «Будто теперь всё иначе», — пронеслось в его голове.       — Мы могли бы сообщить о насмешках до того, как это перешло границы дозволенного, — проговорил он кротко.       — Кому? И зачем? — так же бесцветно спросил Ёнджун.       — Взрослым… Твоему тренеру, например.       Ёнджун покачал головой.       — Сейчас это не имеет значения.       — Имеет, — оспорил Субин. — Они должны понести ответственность за то, что сделали.       — Не понесут, — отрезал Ёнджун.       — С чего ты это взял?       — С того, что я сам нарвался, — раздражённо проговорил Ёнджун и опустил голову ещё ниже.       — Что значит «нарвался»?       Ёнджун тяжело вздохнул и признался:       — Я ударил первым.       — И что с того? Они довели тебя.       — Это очевидно для нас с тобой, Субин, — с горечью продолжил Ёнджун. — Тот же тренер посмотрит на факты: а факт в том, что я взбесился и врезал одному утырку, а толпа таких же утырков дала сдачи.       — Толпа, — подчеркнул Субин.       — Ты прав, они могут сказать, что он один меня взгрел.       — Я совсем не это имел в виду.       — Да что бы ты ни имел в виду, — ты ничего не сможешь доказать. И я тоже не смогу… Вот, какой вес будут иметь мои аргументы? Не думаю, что мне доверяют больше, чем пяти людям. Да я и сам себе подгадил: намекнул тренеру, что хочу уйти. Как думаешь, кому он теперь поверит: пяти парням, предлагающим в унисон одну и ту же версию событий с реальным фактом того, что я накинулся с полотенцем на одного из них, или мне — ударенному на голову, который в последнее время ещё и показал свою «неблагонадёжность»?       Субин нервно крутил тюбик в руках.       — Да даже если я попытаюсь донести правду!.. — продолжал Ёнджун. — За что я на них кинулся? За слова. За тупые, мать их, слова. Согласись, появляется логичный вопрос: о чём были слова? Что я должен ответить? А что ответят эти придурки? А что будет дальше? О нас узнает ещё больше людей и все как один примут с распростёртыми объятьями?       Субин и так понимал, что это невозможно, и чувство беспомощности душило его. Он хотел, чтобы Ёнджуна обошло стороной любое непринятие (оказалось, Ёнджун хотел того же), но судьба как всегда подсунула неприятный сюрприз. И ничего не оставалось, кроме как смотреть на зреющие на коже синяки и желать, чтобы ломоту в теле можно было забрать или хотя бы разделить. Увы, только желать...       Субин продолжил растирать мазь в полной тишине. Слышал лишь тихое дыхание Ёнджуна и чувствовал, как движутся на вдохе и на выдохе грудь, живот и спина.       Молчание продлилось так долго, что Субину стало казаться, будто Ёнджун на него в обиде. Не зная, что с собой сделать и как поступить, он лишь осторожно обнял Ёнджуна под рёбрами и прижался щекой к голой спине.       — Прости меня, — сказал он одну короткую фразу, мысленно уместив в ней всё, что хотелось сказать, но по какой-то причине не получалось: слова кружились в голове, повторялись снова и снова, но Субин не мог заставить себя выдать и звука.       Прости, что меня нет рядом, когда это нужно.       Прости, что это с тобой случилось.       Прости, что не могу защитить тебя.       Прости, что разрушил твою жизнь.       Прости, что приношу столько неудобств и проблем.       Прости, что со мной всё так непросто.       Прости за мои мысли.       Прости, что я не тот, кто тебе нужен.       Прости, что не могу сказать тебе это вслух.       Ёнджун наклонился ниже и, упёршись локтями в колени, закрыл лицо руками. Субин подумал, что он пытался отстраниться, но вдруг грудная клетка в кольце его рук расширилась на вдохе и задрожала на выдохе. Субин с ужасом осознал, что Ёнджун плачет.       Он едва ли понимал, что ему делать. Испугался, что мог добить Ёнджуна своими словами, но очередное «прости» навряд ли исправило бы ситуацию.       — Ёнджун… — пробормотал Субин, пытаясь придвинуть Ёнджуна ближе. Вспомнил, что мог сделать ему больно, и быстро разомкнул руки.       Ёнджун всё так же беззвучно плакал. Стало даже жутко.       — Пожалуйста, Ёнджун… — беспомощно проговорил Субин, сам не зная, о чём просит.       — …сдохли.       — Что?       — Я хочу, чтобы они все сдохли! — прорезался ёнджунов голос. Он оторвал ладони от лица и схватился за волосы. — Они никогда не понесут ответственности, никогда! Они не испытают чувства вины, не засомневаются в себе и своих поступках, потому что они уверенны в правильности своих действий. Они никогда, никогда, блядь, не узнают, каково это — чувствовать себя униженным, брошенным и раздавленным. Это конченные люди, конченные… — гневно выпалил Ёнджун и замолчал, до скрежета сжав зубы. Поперёк горла встал ком, и глаза снова наполнились слезами. Он начал шататься вперёд-назад в попытках успокоиться.       Субину стало ещё страшнее, но он быстро взял себя в руки. Он спустился с дивана и сел на пол, чтобы посмотреть Ёнджуну в лицо. Осторожно взял его за локоть.       — Субин, я не знаю, что делать, — качая головой, повторял Ёнджун. — Я не знаю, что мне делать. Я загнал себя в это дерьмо и я не знаю, что мне теперь делать. Я не знаю… Я не знаю... Я не знаю... Я не понимаю… Я не понимаю: за что? Почему?.. Почему всё так? Чем я заслужил это? Почему со мной можно так?       — Нельзя, — ответил Субин.       — Но за что они так? Почему можно всё перечеркнуть одной случайностью? Месяцы, годы… и всё в один день…       Ёнджун замолчал на несколько секунд, сминая губы, будто те слиплись между собой, не давая произнести задуманное, и снова выпалил с жаром:       — Пусть они умрут. Пожалуйста, пусть они все просто сдохнут…       Это не было обычной грустью или сентиментальностью. В ёнджуновых слезах мешались страх и злоба. Причём злоба была искренней — совсем детской: когда кричишь слово «ненавижу», не зная его силы. Но кричишь громко и отчаянно, потому что без него ты совсем беспомощен.       Ёнджун слишком долго притворялся взрослым. Всегда лёгкий, всегда позитивный, всегда готовый прийти на помощь, всегда находящий нужное слово, всегда отходчивый, и никогда — злой и запредельно уставший. Он перекрывал себе доступ к некоторым чувствам: отводил свои эмоции на задний план, прятал их от окружающих и самого себя за заботой о других. У него не оставалось времени, чтобы прожить эту боль, а когда шанс появлялся — он попросту не мог заставить себя.       Эмоциональный порыв появляется в моменте. Мгновения проходят, а после них жаловаться уже даже стыдно — вроде и разумного повода нет. Вот только чувства остаются. Кому как не Субину об этом знать?       — Я разделяю твои чувства, — тихо сказал он, приложившись щекой к ёнджунову предплечью и мягко потянув за локоть. — Я тоже очень зол на них, но больше испуган… Мне очень страшно за тебя. — О злости на себя Субин умолчал. — Забудь, что я говорил тебе о тренере и этом всём… — продолжил он, мысленно проклиная себя за беспечность. — Никакое желание справедливости не должно идти в ущерб твоей безопасности. Ты ведь пытался поговорить с ними нормально?       Ёнджун кивнул.       — Ничего не получилось… — тихо добавил он.       — Тогда к чёрту всё. К чёрту их всех. Пусть думают, что ты «неблагонадёжный», что ты «педик», да что угодно! Это не имеет значения, если ты калечишься.       Ёнджун посмотрел на Субина недоверчиво.       — Подумай: ты не уходишь в никуда и не остаёшься один. Ты ни за что не останешься один. Тебе не нужно справляться со всем одному, потому что у тебя есть и будут люди на твоей стороне. Я буду на твоей стороне, — произнёс он твёрдо.       В глазах Ёнджуна читалось изумление: он не ожидал, что и Субин умеет быть сильным.       — Можно тебя обнять? — спросил Субин, глядя на Ёнджуна снизу вверх. Ёнджун сомкнул губы и, не издав ни звука, кивнул. Субин бережно обхватил обеими руками его голый торс. Ёнджун впервые показался ему хрупким и беззащитным.       — Всё будет хорошо, — повторял Субин, проводя ладонью по нежной коже. — Что бы ни случилось, — всё будет хорошо. Ты не будешь один. Для этого я здесь.       Поначалу Ёнджун беззвучно плакал, но вскоре раскололся и заревел. Субин посчитал это хорошим знаком: боль, сидевшая в сердце Ёнджуна, нашла выход.              Домой Субин возвращался, когда стемнело. Поминутно глядя на часы, он ускорял шаг: родители уже должны были вернуться с работы и, возможно, они даже волновались о нём, не зная где он и с кем. Субин был раздражён, но совсем не из-за собственного опоздания или предстоящих разбирательств. Его мучило противоречивое чувство, засевшее где-то глубоко внутри.       Он определенно чувствовал себя сильнее. Видел, что стал сильнее и в глазах Ёнджуна. Но это ощущение казалось ему ложным, а подсознание беспрестанно твердило: самозванец, лжец... Сегодня даже реальность швырнула ему в лицо свидетельство его бессилия: Ёнджуна избили, а Субин ничего не мог с этим сделать... и ведь избили, если взглянуть на факты, из-за него. Не появись Субина в ёнджуновой жизни, не признайся Субин в чувствах, не поцелуй он его у школы — ничего бы не случилось. Над Ёнджуном бы никто не насмехался, не вставало бы вопроса о его уходе из команды, не было бы драки и Субин тщеславно не корчил бы из себя ни утешителя, ни спасателя.       «Я ведь сильный только потому, что я нужный», — про себя говорил Субин. Ведь, действительно, он вряд ли решился бы хоть на один из недавних поступков, не чувствуя почвы под ногами, не находи он опоры в мысли, что он нужен кому-то и этот кто-то не сможет от него отказаться: Ёнджун был загнан в практически безвыходное положение: у него не оставалось никого, кроме пары друзей и Субина. Чёртова Субина, из-за которого всё происходило.       «Лучше бы побили меня, — думал Субин. — Я всё только порчу».              Когда Субин вошёл, его встретила мама. Она была раздражена не меньше Субина: прям как в тот вечер, когда она отчитывала его за позднее возвращение с прогулки.       — Что с тобой опять, Субин? — с порога начала она. — Что это за поведение? Сколько можно издеваться над своими родителями? Ты смотрел, сколько раз я тебе позвонила?       — Сейчас не полночь, а всего восемь вечера, — заметил Субин, но прозвучало это больше как претензия. Не мудрено, что мама ещё сильнее разозлилась.       — А когда ты должен был вернуться из школы, а? Где ты был? Почему не отвечал?       — Я был у Ёнджуна. Спал. Тебя удовлетворит этот ответ?       — Нет. Ты хочешь сказать, это достаточное оправдание? Да зачем тебе вообще телефон, если ты не берёшь трубку? Не хочешь общаться с родителями дома из-за какой-то обиды — не общайся, но я несу за тебя ответственность, и я должна знать, где тебя носит в восьмом часу вечера! И вообще, я не сделала ничего настолько ужасного, чтобы заслужить такое наплевательское отношение!       Услышав последнюю фразу, Субин понял, что причина столь бурных эмоций заключалась не только в том, что он не брал трубку: маме тоже надоела эта пытка молчанием. Но сказать «я прощаю тебя» сейчас звучало бы как издёвка, поэтому Субин помолчал какое-то время, ища выход из положения.       — Мне казалось, я вам противен, — наконец сказал он, опустив взгляд. Маму эта новость явно обескуражила.       — Мне? — удивлённо спросила она. — Мы же всё давно уяснили… Да я бодалась за тебя полвечера в тот день! Как тебе такое в голову пришло?       — Ты поссорилась с папой из-за меня, я выгнал тебя из моей комнаты, я…       — Хватит! — мама всплеснула руками. — Мне уже всё равно. Как видишь, мы с папой отлично ладим. А в тот вечер ты просто испугался — я же всё понимаю… И свою вину я осознаю: я ведь обещала не говорить. Поэтому вот это всё… — Она развела руки и снова сложила их вместе. — …просто не имеет смысла.       Субин почувствовал себя тотальным придурком. Мало того: предвзятым тотальным придурком. Мамины слова открыли ему глаза: и как после всего, что она для него сделала, он мог подумать, что она откажется от него из-за сущего пустяка — из-за одной неосторожно брошенной фразы?       Субин выдохнул, будто сдулся.       — Блин, прости меня, пожалуйста… — жалобно проговорил он и закрыл лицо руками от стыда.       — Вот дурак… — с облегчением вздохнула мама и загребла сына к себе в объятия. Конфликт был исчерпан.       Они простояли так пару минут. Отстранившись, мама бегло разгладила лацканы субинова пиджака и посмотрела ему в лицо.       — Папа тоже хотел с тобой поговорить, — серьёзным тоном сказала она.       Субин тяжело вздохнул.       — Он не будет с тобой ругаться, я тебе обещаю. И давить на тебя тоже не будет. Но вам двоим нужно поговорить.       — И как тогда он будет говорить, если не будет ругаться?       — Так, а ну не будь таким саркастичным. Просто иди и поговори с ним, — строго сказала мама, указав на дверь кабинета. Субин закивал, как болванчик, и нехотя зашёл внутрь.              Отец сидел на диване у стены. Когда-то этот пыльный предмет мебели был кроватью сестры. Отцовский кабинет стал таковым относительно недавно: еще пару лет назад он был комнатой сестры, о чём напоминали выкрашенные в розовый стены и некоторые предметы мебели, которые сестра не захотела забирать при переезде. Почему-то Субин вспомнил об этом именно сейчас, только взглянув на раскладной диван, застеленный для солидности пледом с пёстрым узором.       — Садись рядом, я не кусаюсь, — сказал папа, кивая головой в сторону пустого места. Судя по голосу, он даже не злился.       Субин был насторожен, но всё-таки присел. Не стала бы мама его обманывать…       Отец сложил руки на груди и посмотрел в потолок. С минуту подумав, он заговорил:       — Для начала мне стоит извиниться перед тобой.       Субин удивился ещё больше. Неужели они действительно не будут ссориться? Отец способен признать свои ошибки?       — Я повёл себя, как полнейший ребёнок, — продолжил он. — Думал, что если буду игнорировать проблему, то она решится сама собой, но забыл, что так не бывает… У ребёнка терпения поменьше будет, правда, — смеясь, добавил он. Субин хмыкнул; градус напряжения между ними заметно спал. — Ещё, наверное, стоит признать твою правоту: я действительно воспринял новость о… твоих предпочтениях, — выделил интонацией папа, когда смог подобрать нужное слово, — как личное фиаско. Это было для меня как сигнал о недочётах в твоем воспитании. Я думал даже, что был недостаточно строг к тебе в детстве, недостаточно приобщал к всяким мужским увлечениям. Но, с другой стороны, о каких увлечениях речь, если меня самого все эти штуки мало интересуют? — Отец посмеялся над собой и добавил: — Да и ты всегда был спокойным ребёнком — зачем было тебя ломать?       Субин слушал очень внимательно, пристально следя за нитью разговора. Однако он всё ещё не понимал, к чему клонил отец.       — В общем, я много думал о прошлом… И вспомнил тебя маленьким — совсем младенцем, когда мы только забрали тебя и привезли домой. Это было в другом доме и в другой квартире… Хотя, чёрт с ней, — это вообще не важно. Важно другое: я вспомнил, как держал тебя на руках. Ты был больше, чем другие новорожденные, но для меня всё равно оставался крошечным и хрупким…       Думаю, ты понимаешь: я не в первый раз держал на руках младенца, но каждый раз, когда ты берёшь своего ребёнка на руки, — он особенный. Тебя эти чувства просто захватывают и ты не можешь существовать отдельно от них. Ты весь — одна большая эмоция.       Отец говорил об этом с таким воодушевлением, будто заново проживал ту минуту. Субина умиляли его искренность и неподдельный восторг.       — Знаешь, в тот момент во мне было столько любви… Мне казалось, что у меня сердце не выдержет и лопнет от переизбытка чувств или, не знаю, просто выскочит из груди! — Папа снова посмеялся, потом стих, задумчиво опустив взгляд в пол. — Но в то же время я боялся, — признался он, чуть погодя. — Я очень боялся за тебя. Боялся, что могу случайно навредить тебе. Ну, банально, если слишком сильно обниму тебя в переизбытке чувств — ты же был крошечным… Поэтому я повторял себе быть аккуратным. Раз за разом я напоминал себе об осторожности, и в какой-то момент я очень точно осознал свою ответственность. На мне теперь лежала ответственность за тебя, за твоих брата и сестру, за всю нашу семью. Но это не показалось мне тягостным — я нашёл в этом своё предназначение. Я понял, что моя самая важная миссия на земле — это защищать мою семью.       Отец закончил рассказ, всё ещё глядя в пол. Кажется, он погрузился в ностальгию по былым временам. Однако добродушное выражение лица скоро сменилось на напряжённое. Нахмурившись, отец прикусил щёку, будто собираясь отчитать Субина за что-то, и продолжил:       — Скажу честно: я не хотел бы, чтобы ты был геем.       В тот момент Субину захотелось вскочить и уйти. Неужели эта трогательная история о нём новорождённом и ценности семьи была лишь предисловием, чтобы после предъявить ему очередную претензию? Неужели весь этот эмоциональный рассказ был нужен чтобы пробудить в Субине совесть? Обвинить его в том, в чём он по определению не может быть виноват? Если всё было действительно так, как казалось, то поступок родителей был крайне жесток. Не желая верить в это, Субин всё-таки остался, решив дослушать отца.       — Это попросту опасно, Субин, — аргументировал свои слова тот. — Не в каждом обществе таких принимают, а это может иметь очень страшные последствия. Ладно, если только насмешки… Но таких как ты бьют, а иногда даже убивают. А мне меньше всего хотелось бы, чтобы мои дети когда-то столкнулись хоть с одним из ужасных последствий своих предпочтений.       — И что я могу сделать, если я такой? — подал-таки голос Субин.       Отец вздохнул.       — Ничего, — коротко ответил он, пожав плечами. — Мы с мамой поговорили, и я понял, что ничего… Знаешь, этот разговор позволил мне взглянуть на ситуацию с разных сторон. Я понял, что веду себя эгоистично… что, наверное, с учётом всех моих чувств — и шока, и обиды, и страха, и в какой-то мере даже злости, — тебе всё равно труднее, чем мне. Я попытался посмотреть на ситуацию твоими глазами и понял, что игнорированием я только создаю новую проблему, врежу тебе… Если тебя не принимает семья, то кто тогда примет? К кому ты обратишься в случае вполне реальной опасности? Кто о тебе позаботится?       Папа взглянул Субину в лицо так, будто ожидал ответа, но потом закончил сам:       — Поэтому я прошу у тебя прощения. Я хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть семья, к которой ты можешь обратиться в любую минуту. Которая тебя любит и всегда поддержит.       Субин не знал, что и сказать. Он никогда бы не подумал, что родители могут быть настолько обеспокоены его жизнью, чтобы ломать свои прежние убеждения и искать компромиссы с самим собой.       — Кажется, теперь у меня сердце лопнет, — дрожащим голосом сказал Субин, не скрывая улыбки. Отец загрёб его в медвежьи объятия. Субин, казалось, никогда не был с ним так близок.