про любовь

      Комната Бомгю в очередной раз превратилась в штаб-квартиру кружка «Очумелые ручки», вот только на этот раз в рукодельческом полку прибыло: на целых две руки больше, чем обычно, итого — четыре. Тэхён не бросал слова на ветер, когда говорил, что будет помогать по первой же просьбе.       Они сидели на полу в развале вещей: красок, маркеров, картонных листов, бумаги, карандашей и прочих канцелярский принадлежностей. Бомгю покрывал кусок картона уже третьим слоем краски, пока Тэхён возился со скотчем, чтобы потом с изнаночной стороны склеить куски между собой.       — И почему нельзя пройтись по кабинетам с коробкой для обуви? — вздохнул Тэхён, почесав затылок.       — Потому что школьная администрация ценит инициативу, — ответил Гю, не отрываясь от своего занятия. — А ещё это повод провести с тобой время.       Тэхён поднял скептический взгляд.       — Хочешь купить меня своей лестью, — догадался он. — Тебе не всегда нужно придумывать повод, чтобы позвать меня. Мы и так проводим кучу времени вместе… Ты учиться успеваешь?       — Моя мама стала платить тебе деньги за общение?       Тэхён хмыкнул.       — Нет, просто с твоим уровнем ответственности как будто было бы лучше выбирать простые пути для мелких задач. Вроде этой, — Тэхён красноречиво окинул взглядом картонные заготовки.       — Вовремя ты заговорил об этом…       — Знаю. Но я не отмазываюсь. — Он пожал плечами.       — Я не умею выбирать простые пути, — вздохнул Гю. — Как будто если что-то слишком просто, то в этом есть подвох. А если что-то слишком просто досталось, то чувство, будто ты ничего не сделал…       — Всё должно быть выстрадано кровью, потом, слезами и синей краской на ковре.       — Где? — Гю встрепенулся.       — Шучу.       Гю подкатил глаза и проговорил:       — Ну, типа того, что ты сказал.       — Как будто человеческая природа такова, что он стремится всё упростить. Из длинных формул сделать короткую, из длинного текста вычленить тезисы и всё такое…       — Тогда я иду против человеческой природы, — вздохнул Гю. — Я обезьяна. — Оттопырив уши, Бомгю скорчил рожу. Тэхён прыснул смешком.       — Тогда уж та, что взяла в руки палку.       — Сочту за комплимент.       Бомгю подумал ещё немного, поелозив по картону почти засохшей кистью, и снова заговорил:       — Конечно, удобно пользоваться короткой и понятной формулой: подставил значения — и вперёд. Но если на пути возникнут трудности, вроде других значений, то краткая формула вряд ли поможет. Потому что нужна основа — та, из которой появилась краткая формула. И кто-то должен уметь идти сложным путём. Мне так легче.       Тэхён промолчал, а затем спросил, будто невзначай:       — Разбираться с музыкой потом тоже меня позовёшь?       — Может, сам напросишься?       — Справедливо, — Тэхён усмехнулся.       — Кстати… А ты приглашал кого-нибудь на бал? — Бомгю потупил взгляд, спрашивая это. Наверное, странно было смущаться такой мелочи, зная, что у Тэхёна под одеждой.       — Не-а.       — М-м…       — Ты бы хотел, чтобы тебя кто-то пригласил? — прямо сказал Тэхён.       — Ты в курсе, что сюрприз перестаёт быть сюрпризом, когда другой человек о нём узнает?       — А для тебя стало бы сюрпризом, если бы я тебя пригласил?       — Ну… Я не знаю. Может и да. — Гю вздохнул. — Как будто это больше об отношении, чем о эффекте неожиданности. Потому что, в целом, получу я приглашение или нет, — я всё равно пойду…       Тэхён шумно выпустил воздух, придвинулся ближе к Гю и, положив ладонь на лицо, чмокнул его в щёку. Бомгю хихикнул от щекотки и рефлекторно утёр щёку.       — Мило, — тут же рассмеялся и Тэхён.       — М?       — У тебя теперь след на лице. Оставь его: мне нравится.       Бомгю изогнул бровь. Приложив кисть к большому пальцу, он резко развернулся и мазнул им Тэхёна по носу и скуле. Тот зажмурился, но не увернулся.       — Я принят в племя? — сказал он, снова открыв глаза.       — Только когда склеишь ритуальную коробку, — сказал Гю, отодвинув лист картона, чтобы тот просох.

***

      Ёнджун сильно недооценивал свободное время, которое у него было. Как жаль, что понимание ценности вещи приходит только после того, как её потеряешь. С новым расписанием Ёнджуну было в буквальном смысле не продохнуть: утром он отправлялся в школу, после неё бежал на электричку, добегал до учебного центра, стараясь не опоздать (что получалось, конечно, через раз, поскольку приезжал он чаще всего «впритык» к началу занятия), там учился три часа и выходил, когда уже темнело. Впереди был ещё час на электричке, ожидание автобуса и поездка до дома.       Конечно, при таком раскладе из расписания «выбывали» общение с друзьями, игры в приставку и баскетбол. Говоря о последнем, Ёнджун не знал, как к этому относиться с учётом того, на какой ноте завершилась его блистательная слава школьного спортсмена.       Ко дню завершения внепланового отдыха от тренировок Ёнджун явился к тренеру с не самой приятной новостью. Решив, что его доводов будет недостаточно, он взял с собой родительский подарок на день рождения и первым делом ещё до начала нелёгкой беседы показал именно его. Конечно, бумажонка вряд ли спасёт его от недовольства тренера; она выступала чем-то вроде оберега, внушающего слабое, но спокойствие.       Сперва тренер выглядел так, будто Ёнджун изъяснялся с ним на иностранном языке. Затем, взяв в руки документ и пробежавшись глазами по строчкам, стал на вид заметно суровее. Подняв глаза, он смерил Ёнджуна взглядом и, отложив лист в сторону, отклонился назад.       — Что это значит?       Ёнджун не нашёлся, что ответить в ту же секунду, что быстро вывело тренера из себя.       — Что это значит? — пробасил тот снова. В груди Ёнджуна что-то скукожилось, заставив вжаться в стул, но он решил не пасовать.       — Я только что объяснил ситуацию, — сказал он сухо.       Тренер рассмеялся ему в лицо и, потерев руки, отвернулся. Про себя Ёнджун жалел, что был падок на подобные манипуляции. Не было ничего страшнее, больнее и ужаснее, чем открытое пренебрежение. Он стерпел бы, если бы на него наорали, и потом оправдал бы это в своей голове желанием сделать как лучше, выработать стрессоустойчивость и знаменитую спортивную выдержку. Но подобные действия унижали, втаптывали в грязь. Ёнджун чувствовал себя так, будто ему на голову перевернули ведро помоев, и теперь его содержимое зловонной жижей сползало по волосам, лицу, плечам, спине и ногам.       Экзекуция продолжилась пыткой молчанием. Около трёх минут тренер игнорировал присутствие Ёнджуна. Не встречался с ним взглядами, отдавая всё своё внимание ручкам в карандашнице и папкам, сложенным в стопку. Вопросы Ёнджуна, может ли он уйти, он несколько раз проигнорировал. Раньше он проворачивал что-то подобное с другими ребятами, когда те излишне «испытывали его терпение», не слыша замечаний.       — Мне уйти?..       — Слушай, — сказал наконец тренер. — Я никогда бы не подумал, что ты трус.       Очередная нотация — очередной ушат помоев на голову. Ёнджун не мог ничего с этим сделать и попытался максимально абстрагироваться от того, что услышит далее.       — «Я не успеваю, я не умею совмещать», — тебе не кажется, что это отмазки слабака? Ты не умеешь организовать себя? Держать себя в руках? Знаешь, сегодня жизнь легче, чем была лет двадцать тому назад, — уж я-то знаю, — но отчего-то трусов и слабаков стало только больше. Люди совершают ошибки и ищут для них оправдания, чтобы избежать того факта, что они трусы и лодыри. Я никогда бы не подумал, что ты такой же.       Что-то внутри снова болезненно сжалось. У Ёнджуна даже появилось желание отказаться от предыдущих слов, но, оглядываясь на обстоятельства, сделать он этого не мог.       — Это был твой последний шанс.       «Шанс? Шанс на что?» — подумал Ёнджун, но быстро одёрнул себя, чтобы снова не вступать в конфронтацию.       — Можешь больше не ходить на тренировки, — из уст тренера это звучало как издёвка. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку стула и самодовольно улыбнулся, мол, что будешь делать теперь? Очевидно, он снова пытался разозлить Ёнджуна, поддеть его, чтобы он действовал вопреки. «Многие рекорды достигаются через ненависть», — говорил иногда тренер, оправдывая метод психологической накачки спортсменов. Но на Ёнджуне это не сработало.       Он слишком устал от ненависти. От неё не было никакой пользы. Глядя правде в глаза, Ёнджуну не суждено было ставить мировые рекорды. Строго говоря, подающим надежды спортсменом он был только в своей школе, а за её пределами стал бы баскетболистом, может быть, чуть выше среднего. Ненависть лишь сжигала его изнутри, вгоняла в уныние и замыкала бесконечный круг самобичевания. Когда Ёнджун думал, что будет проходить через это снова и снова, то жизнь казалась ему невыносимой.       И потому он ушёл, упорно твердя, что не возненавидит тренера за то, что он говорил и как обращался с ними. Потому что эта злоба никому не сделала бы лучше: тренер уже не изменит своих взглядов и методов, а Ёнджун и дальше будет сгорать в себе. Он старался думать о чём-нибудь другом (перебирал в голове недавно пройденные примеры и формулы) и обещал сохранить то хорошее, что дал ему тренер за прошедшие годы.              С новым темпом жизни пришлось развивать многозадачность. Общение с друзьями и Субином свелось к минимуму: Ёнджун встречался с ними только в школе и переписывался в электричке. О качестве такого общения можно было поспорить, учитывая, что ничего толкового Ёнджун не успевал выдать и по-настоящему в беседу не погружался. Иногда по возвращении домой он настолько уставал, что забывал написать банально «спокойной ночи», о чём, вспомнив, конечно, жалел.       В нагрузку ко всему прочему пошли домашние задания с курсов. Если оставались силы, Ёнджун делал их дома по возвращении с курсов и так засиживался допоздна. После он отсыпался на уроках за последней партой или в электричке. Если, переступив порог дома, он валился с ног, то втихаря доделывал домашку на уроках или выводил каракули в вагоне всё той же электрички. Конечно, внимательность от этого страдала и, более того, несколько раз учителя засекали, что Ёнджун занимается посторонними делами, но это его не останавливало от слова «совсем».       Он считал долгом компенсировать годы отлынивания от учёбы и отсутствие знаний, и это казалось вполне посильной задачей. При должном количестве дисциплины, выдержки и стараний должно было получиться. Да, вероятно, за несколько месяцев он не выбьется в число лучших учеников, но хотя бы покажет, на что способен — станет лучше.              В один день Ёнджун проспал. Однако открыв глаза и взглянув на часы, он не подскочил, как ужаленный в мягкое место, и не помчался собирать вещи. Он лишь подкатил глаза и выдохнул сквозь зубы, будто сдувшийся воздушный шарик. Не было ни малейшего желания идти в школу, но, что важнее, не осталось желания пересиливать себя.       К Ёнджуну вдруг пришло осознание, что он не помнил, какая сегодня дата и день: события последних недель смазывались перед глазами в цветастую ленту, испещрённую чёрными пятнами. Ёнджун не помнил когда, кому и что говорил, говорил ли на самом деле, или это было в одном из снов.       Ёнджун понял, что поменял шило на мыло. Вот только «мыло», в придачу ко всем недостаткам, не доставляло ни капли удовольствия. Нужно было что-то менять… Но как? Ведь проблема была не в условном «шиле» или «мыле»: проблемой был сам Ёнджун.       С этой удручающей мыслью он отправился грызть гранит науки.       

***

      Жизнь Субина стала гораздо спокойнее с тех пор, как Ёнджун начал усиленно учиться. Тем не менее Субин не знал, как к этому относиться. С одной стороны, спокойствие ассоциировалось со скукой. С другой, он мог уверенно заявить, что ему «окей» проводить много времени одному.       Это не значило, что он не скучал по Ёнджуну, не хотел его видеть или что-то в этом роде. Он попросту не чувствовал потребности находиться рядом каждую секунду, растворяться в нём, срастаться с ним. И что немаловажно: Субин не испытывал чувства вины. За то, что растрачивает чужое время. За то, что недостаточно подходит ему. За то, что не способен на широкие жесты любви, — и далее по списку…       «Наверное, я был создан, чтобы ждать», — рассуждал про себя Субин в один из дней, когда Ёнджун неожиданно пропал из сети под вечер. Ожидание и впрямь стало огромной частью его жизни: он ждал подходящих людей, подходящих чувств и подходящих моментов. И в какой-то момент ожидание перестало быть мучительным и томным, а явилось неким соратником. Субин осознавал, что был не первым приоритетом, но это, в сущности, не вызывало у него сильных негативных эмоций или даже обиды. Он мог ждать, когда ему уделят время, потому что ему было спокойнее от понимания, что он не мешает, он не навязчив и не назойлив.              Бомгю всё больше отдавал себя подготовке к зимнему балу, но и о друге не забывал. Будто Шерлок Холмс и его верный напарник доктор Ватсон, Бомгю и Субин вели расследование в стенах школы.       Первым делом юные детективы обратили внимание на источник всех бед — фотографии. Они не могли взяться из ниоткуда, так что Субин спросил у отца адрес электронной почты, с которой пришло роковое сообщение. К тому моменту папа уже собирался удалить злополучные фотографии, так что Субин успел как раз вовремя. Отец нехотя нашёл сообщение и протянул телефон сыну.       Первое, что бросилось в глаза — электронный адрес. Он не был похож на типичный адрес подростка, где указывают фамилию и имя с комбинацией цифр, не было и имён вымышленных героев из фильмов, книг или комиксов. Он подозрительно напоминал школьный — тот, с которого приходили напоминания о родительских собраниях и сводки успеваемости за полугодие. Кроме того, сообщение пришло не на «рабочую» почту отца Субина, а на личную, что ни при каком раскладе не сулило ничего хорошего.       Признаться, Субин испугался, столкнувшись с этими фактами. Значило ли это, что руководство школы на самом деле в курсе всего, что происходит? Значило ли это, что все знали о его грязных тайнах и просто не подавали виду? Субин почти поддался панике, но вовремя взял себя в руки: эмоции часто затмевают разум и становятся преградой в поиске истины. Он обратился за советом к Гю.       — Знаешь, я сначала прифигел не меньше тебя, — поделился друг на следующий день. — Но потом меня смутило кое-что. Во-первых, сам факт того, что в школе есть какой-то папарацци, который жалуется родителям с электронной почты школы. Типа, кому настолько нечего делать?       Субин даже ухмыльнулся.       — Во-вторых, в самом виде почты меня кое-что смущало.       — И что это?       — В адресе другая буква. В латинской раскладке строчная «эл» и заглавная «ай» похожи. А ещё есть… вертикальный слэш? Так он называется?       — Понятия не имею.       — В общем, хорошая новость: я прочекал три варианта адреса, и с уверенностью могу тебе сказать: в имейле, с которого написали твоему папе, заглавная «ай» вместо «эл». Это просто копия.       — Господи… — Субин выдохнул. Бомгю, наоборот, будто увлекали чужие грязные проделки: для него они стали занимательной задачкой. — Но ведь каждый может сделать копию школьного адреса… даже я.       — Да, это не сильно облегчает задачу, — прокомментировал Гю. — Конечно, можно было бы как в этих фильмах про хакеров, вычислить человека по айпи, но не думаю, что там всё так просто, как показывают.       — Другой вопрос, откуда у копии личный электронный адрес моего папы.       — Ты не знаешь, он указан как контактный в документах?       — Н-наверное он, — смущённо сказал Субин.       — Значит, — Бомгю задумчиво поднял взгляд, — у челов, которые вас застукали, есть доступ к школьным документам. Но при этом электронная почта — копия. — Друзья пересеклись взглядами. — Думаешь о том же, о чём и я?       — Это может быть кто-то из старост? — почти прошептал Субин.       — Бинго. — Гю щёлкнул пальцами. — Хотя очень и очень грустное, если это так.       — И что делать теперь с этой информацией?       — Ну, всего-то нужно выцепить каждого старосту, запереть в полуподвальчик и попытать паяльником. Ты же справишься с этим делом, здоровяк? С меня паяльник.       Субин подкатил глаза.       — Шучу. Думаю, я найду способ проверить эту штуку без лишнего насилия.       — Тебе не обязательно настолько погружаться: это всё-таки моё дело, — заметил Субин. — Я благодарен тебе за помощь, но мне будет неловко, если со всем будешь разбираться ты.       Бомгю взглянул с некоторым непониманием во взгляде.       — Чел, с моими контактами просто будет легче. Плюс, какой-то говнюк решил нагадить моему другу — разве я могу это так оставить?       Субин вздохнул.       — В последнее время мне неловко, что я всё время вмешиваю тебя в свою жизнь. Мне стоит стать самостоятельнее и ответственнее.       — Тут не поспоришь, — кивнул Бомгю. — Конечно, не отрицаю, что у меня есть мания контроля и всё такое… Но мне кажется это не та ситуация, в которой ты в силах справиться сам. И я не пытаюсь играть в твоего родителя, если что! — воскликнул Гю, поймав на себе взгляд в стиле «а ты так хорошо начал…».       — Если ты про эмоции, то это тоже сугубо наша с Ёнджуном проблема — разве нет?       — Отчасти да, но отчасти нет. В общем, о «сугубо» здесь речи не идёт. — Бомгю набрал воздуха в грудь, чтобы как следует объяснить ход мысли: — Отношение к вам с Ёнджуном не то чтобы поддерживающее, для твоего старикана это нехилый стресс (а стресс в его-то годы очень опасен), — не удержался от подшучиваний Гю, — и, что самое главное, — был прецедент буллинга. Травля — штука комплексная, и если закрывать на неё глаза, ссылаясь на то, что это проблемы отдельного человека, то это может привести к плохим последствиям. Булли будут думать, что останутся безнаказанными; в умах школьников останется, что подобные штуки допустимы или, что хуже, — один из вариантов нормы; ну и в конце концов вы будете барахтаться в мыслях, что с вами не так и чем вы это заслужили.       — Я это и так понимаю. — Субин подкатил глаза. — Но мне не кажется, что если ты найдёшь виноватого, то вся школа встанет на борьбу с буллингом и мы заживём в чудесном новом мире социальной справедливости.       — Да, твоя идея — это что-то из мира радужных пони. Но я всё-таки староста и член ученического совета, и мне уже мозг вынесли речами о вреде буллинга и способах борьбы с ним, так что с уверенностью заявляю тебе: всё это — и моё дело тоже. Кроме того, раз уж ты понимаешь нереалистичность сценария «мира радужных пони», ты вполне должен понимать, что тебе нужны люди на твоей стороне.       Субин снова тяжело вздохнул.       — Короче, я попробую найти вора данных без применения паяльника, — ободряюще сказал Гю, пихнув друга локтем. — А потом можешь делать с ним, что хочешь…       — Одолжишь паяльник?       — …в рамках закона, конечно же.       

***

      На неделе в школьном холле прямо напротив выхода поставили синюю коробку с гербом школы на передней панели. Над ним висела записка, выведенная неизменным каллиграфическим почерком Бомгю: «Коробка музыкальных предложений: оставьте своё пожелание и получите шанс услышать любимую песню на Зимнем балу». Как ни странно, нововведение вскоре стало пользоваться популярностью.       Готовясь к школьным мероприятиям, уставший, Бомгю часто с раздражением думал: «Да кому это нужно?» Однако затем что валентинова почта, что неловкая школьная самодеятельность, что «коробка музыкальных предложений» доказывали: нужно очень многим. В старшей школе было предостаточно стрессов и скуки, а эти маленькие события приносили хоть какую-то радость, давали шанс школьным годам остаться в памяти не как годы экзаменационного закабаления, а как период отрочества на пороге юности — разнообразный, со своими трудностями и ценными мелочами. Бомгю гордился собой в такие минуты и не упускал возможности вовлечь как можно больше людей в свою затею. С дружественной бесцеремонностью он спрашивал чуть ли не каждого встречного, видел ли он недавнюю инициативу и предвкушает ли Зимний бал в этом году. Независимо от ответа, Гю оставался доволен.       Но подготовка к празднику только начинала набирать обороты: кружок искусств только предоставил план украшения зала, который предстояло вынести на обсуждение в ученическом совете и показать педагогу-куратору; хор подбирал репертуар; театралы совместно с журналистами готовили программу выступлений. Школа стала напоминать большой улей, в котором после длинной и долгой зимы пчёлы пробудились ото сна и зажужжали по делам. Чувствуя сплочённость и собранность окружающих, Бомгю был даже рад стать частью этого «роя».       Жаль лишь, что повседневных дел оттого становилось не меньше. Гю, несмотря на всё проявленное в последнее время разгильдяйство, оставался старостой, а следовательно, правой рукой их классного руководителя, а по совместительству его глазами, ушами и отчего-то личным секретарём.        Допотопный принтер у стола в учительской выплюнул лист бумаги. Учитель выдернул его, встряхнул в воздухе и протянул Гю; бумага была ещё тёплая, а чернила могли осыпаться, пока не высохли, так что Бомгю старался быть аккуратен.       — Отнести это секретарю?       — Ага, верно.       — Ещё что-то? — уточнил Бомгю.       — Нет, пока нет, — покачал головой учитель и отодвинулся от стола на кресле. Вдруг он рассмеялся, будто вспомнил забавную шутку. — Я бы дал тебе личные дела, но после недавних эксцессов уже страшусь.       — Каких эксцессов? — удивился Гю: он уж точно ни о каких эксцессах не слышал.       — Да так… — Учитель побарабанил пальцами по столу. — Ну, это строго между нами, — сказал он, вновь обратившись к ученику. Наверное, у Бомгю дар: создавать о себе впечатление столь осознанного и ответственного юноши, чтобы взрослые посвящали его в любые тайны.       — В параллели староста приболела, а нужно было перетащить личные дела, — заслали другую девочку, а та перепутала столы и утащила ваши дела. Потом её обыскались по всей школе.       — Надеюсь, учителю не досталось, — вставил Гю из вежливости.       — Досталось-досталось, — снова посмеялся учитель. — В общем, не забивай себе голову. Лучше скажи-ка мне: как продвигается музыкальное оформление?       — А вы не внесли своё предложение по музыке? — с очаровательным лукавством спросил Гю. Учитель снова рассмеялся.       — Думаю, моя музыка покажется слишком старомодной. Вам, детишкам, будет неинтересно.       — Почему же? Может, очень даже интересно, — поддерживающим тоном проговорил Бомгю. Да, подхалимство — его второе имя.       — Ну да ладно, меня больше интересовала группа. В прошлом году вы хорошо справились, хотелось бы и в этом увидеть что-то стоящее.       — О, это большая ответственность. Я вас не подведу.       — Охотно в это верю. — Учитель коротко взглянул на лист. — Помнишь, куда идти?       — Ещё бы, — поклонившись, ответил Бомгю и направился по заданному маршруту.       Быстрым шагом петляя по коридорам, он не переставал думать о рассказе учителя. Спрашивать имя «виновницы торжества» было бы неуместно, да и вряд ли бы Бомгю получил ответ на этот вопрос. Значит, стоило пораскинуть мозгами. Учитель говорил о параллели, а та была всего одна. В последнее время их старосту Гю видел и не раз с ней пересекался. Значит, всё случилось раньше… Обстоятельства складывались в единую картину слишком хорошо, чтобы быть правдой, но иных вариантов Бомгю пока не видел. Стоило найти ту непутёвую заместительницу.