про любовь

      С момента перепалки между Субином и Исыль прошло несколько дней. Стало ли Субину стыдно? Отчасти да. Стало ли страшно? Однозначно нет. Города не рухнули, планета не сменила полюса, и школьные будни ничуть не изменились. Вопреки предположениям Субина, ни Исыль, ни её подружки не нажаловались на него, хотя он посмел назвать усердную ученицу и всесторонне развитого человека сволочью. Эта деталь несколько настораживала: с одной стороны, это рождало подозрение, что у Исыль есть еще один козырь в рукаве, и то, что она безропотно пропустила мимо ушей оскорбление, было лишь затишьем перед бурей. С другой стороны, это могло значить, что Исыль в очередной раз подтверждала свою вину и угроза Субина сработала.       Субин склонялся ко второй версии, но и первую держал в уме. Казалось бы, на этом можно было бы остановиться и жить себе спокойно дальше, но, пораскинув мозгами над первой теорией, он решил предупредить неприятный исход.       Одним вечером он заглянул к отцу. На сей раз тот просто отдыхал в одиночестве, читая или перечитывая одну из книг их домашней библиотеки. Взглянув на сына, он отвлёкся и отложил книгу в сторону. Субин присел с противоположной стороны дивана.       — Что-то ещё стряслось? — спросил отец.       — Просто захотел поговорить по поводу фотографий.       — Опять?       — Знаю, в последнее время эта тема поднимается слишком часто.       Отец кивнул, готовясь слушать. Эта тема явно смущала его и он интересовался ей скорее потому, что считал это родительским долгом.       Казалось, вечер, когда отец извинился после недели изнуряющего молчания должен был сблизить их. И оно действительно было так, но лишь ограниченный промежуток времени. Позволив себе сентиментальность единожды, отец отдалился. Да, они ужинали вместе; да, папа больше не делал вид, что Субина не существует; да, он не сверлил его взглядом и не отказывал в помощи… Но Субин явственно ощущал дистанцию между ними.       Однако он продолжал:       — Те письма пришли с поддельной электронной почты. Мы с Бомгю это выяснили, — поделился Субин.       — Я бы больше удивился, приди они с настоящей, — с лёгкой ухмылкой сказал папа.       — Так ты знал? — удивился Субин, почувствовав себя полнейшим дураком.       — Я, конечно, не знаток гаджетов, но школа вряд ли настолько озабочена жизнью учеников…       На какое-то время воцарилось молчание. Субину потребовалась минута, чтобы осознать некоторые вещи.       — То есть ты был обижен даже не потому, что об этом узнали в школе, а потому…       — Да, — оборвал на полуслове отец, не глядя на Субина.       Бывают в жизни моменты, когда узнаёшь о человеке что-то, после чего уже не можешь смотреть на него как прежде. Откровение огорчает настолько, что, всякий раз, как только позволяешь себе забыть о нём, сознание вновь и вновь подсовывает гадкое воспоминание. Для отца излишней подробностью стала субинова гомосексуальность.       Хотя и неожиданностью это не было. После примирения отец был осторожен в общении, иногда даже слишком, так что складывалось впечатление, будто он не отгораживает Субина от своей неосведомлённости в каких-то вопросах, а стремится обезопасить себя от информации, нарушающей устоявшийся порядок.       — Прости меня, — сказал отец, прежде чем Субин впал бы в уныние, и положил руку сыну на плечо. «Я ему всё-таки не противен», — с облегчением подумал Субин.       — Я попытаюсь скорректировать своё поведение. Ты хотел попросить меня о чём-то?       — Да… — Субин задумался, подбирая формулировки. — У меня есть некоторые опасения. Они не подтвердились, но если подтвердятся, то я хочу быть уверен, что ты встанешь на мою сторону… или, по крайней мере, мне будет лучше, если я буду знать, что сделал от меня зависящее, чтобы ты знал ситуацию с моей стороны.       — Я и так буду на твоей стороне.       Субин кивнул. Он рассказал то, что узнал про Исыль и фотографии, про перебранку в кафетерии и про свои опасения. Отец выслушал его и, по мере разговора, казалось, глубже вникал в проблемы сына.       — В общем, я говорю это, потому что нужна твоя поддержка. И не только мне, но и Ёнджуну.       Отец смутился. Субин тоже почувствовал неловкость, но не отступил:       — Я могу объяснить. В этой истории страдаем мы оба, но мне теперь есть, кому довериться, а у него никого нет, понимаешь? Я не прошу чего-то сверхъестественного, просто… как же это сказать?.. П-поддержи меня, если я захочу отстоять наши интересы.       Отец откинулся на спинку дивана, глядя на Субина с нескрываемым удивлением.       — Странно, что ты о таком меня просишь.       — Почему странно?       — Потому что ты мой сын, — сказал отец тоном, которым объясняют очевидные вещи. — А я твой родитель. Моя обязанность действовать в твоих интересах.       Субин чувствовал, что должен дать ответ, но ничего не приходило в голову.       — А что до твоего друга… Честно, я слабо представляю, как я могу помочь, но, может, ты мне подскажешь?       — У меня есть пара идей. Только не смейся, если они окажутся абсурдными.       — Расскажи — потом рассудим.       Конечно, говорили они не без неловкости, но всё-таки лёд тронулся. Это натолкнуло Субина на мысль, что корень их проблем не столько в конфликте системы ценностей и реального положения вещей, сколько в банальном непонимании. Субин не знал, как сгладить углы, чтобы преподнести свою подноготную, по ряду причин: в силу возраста, в силу неопытности, в силу обстоятельств, не оставивших ему и шанса. Отец не знал, как преодолеть неприязнь: в силу внезапности, в силу «противоестественности», в силу непривычки. Но тем не менее оба шли на контакт. Оба понимали, что взаимоотношения были сугубо в их руках и станут ли они незнакомцами, проживающими в одном доме, зависело только от их желания и воли. А значит, было что-то сильнее непонимания.       

***

      Выговоры на уроках постепенно прекращались. Конечно, время от времени Ёнджун в полудрёме слышал своё имя с наставлением не клевать носом, пару раз получал шлепок линейкой по лбу, если засыпал, подперев подбородок кулаком… но, в целом, тенденция будить его и сподвигать на учёбу стала сходить на «нет». То ли учителя поняли, что это бесполезно, то ли им просто наскучило тратить своё время на «бездаря, который ничего не умеет делать вовремя» (с последним высказыванием Ёнджун не мог спорить: он и сам так думал).       Потому было удивительно, что Ёнджун проснулся от тряски. Кто-то очень настойчиво толкал его в плечо и знакомый голос повторял имя. Ёнджун нехотя оторвал голову от сложенных на парте рук и, жмурясь от ещё не отступившего сна, взглянул на того, кто его потревожил.       — Вставай! — приказным тоном отчеканил Сыну.       Ёнджун вздохнул и посмотрел на классные часы, висящие над доской. Судя по ним, была перемена.       — Эй, ты оглох? — громче сказал Сыну. Девочки на среднем ряду, до этого болтавшие, оглянулись в их сторону.       — Зачем? — спросил Ёнджун, поняв, что Сыну не оставит его в покое просто так.       — Поговорить нужно. Вставай! — злобно повторил Сыну, бесцеремонно хватая Ёнджуна за локоть. Ёнджун кое-как усидел на месте.       — Что тебе мешает поговорить здесь? — Он выдернул руку.       — Издеваешься? Вставай, говорю! Или ты зассал?       — Сейчас в штаны обмочусь.       — Хочешь, чтобы тебя опять взгрели?       — О, так ты можешь сделать это один?       Бесстрастность Ёнджуна действовала Сыну на нервы. А как известно, эмоциональные порывы иной раз открывают в человеке неведомую силу.       Вцепившись в рубашку Ёнджуна на груди, Сыну рывком поднял его с места. Стул, ударившись об парту, издал громкий стук, сопровождаемый еще с секунду металлическим гулом. Теперь в сторону парней было обращено внимание всех, кто не вышел из класса на перемене.       Ёнджун, однако, не потерял самообладания. Опустив голову, он вышел из-за стола и приставил стул. Затем с силой сжал запястье Сыну, оттягивающее рубашку.       — Отпусти, — сказал он, строго глядя исподлобья.       Сыну попытался демонстративно встряхнуть его, но Ёнджун, стиснув запястье посильнее, провернул руку. Какое-то время Сыну терпел, стиснув зубы. Ёнджун готовился к тому, что соперник попытается перехватить его руку, и тогда придётся наносить удар с локтя, но пальцы Сыну всё-таки разжались.       — Не будем же наводить шум в классе, а? — качнув головой в сторону «публики», сказал Сыну.       Ёнджун раздумывал несколько секунд, окинув взглядом класс. Никто не собирался вмешиваться в их разборки: ни лично, ни скопом, ни даже через преподавателя. Всех волновало только одно: произойдёт драка здесь или за дверью.       — Я не собираюсь с тобой драться, — предупредил Ёнджун и направился к двери.       Они остановились у каморки. Сегодня музыкальных занятий не намечалось, так что было безлюдно.       Вдруг Сыну толкнул Ёнджуна в плечо, решив сыграть на неожиданности, но Ёнджуну удалось устоять на ногах, почти не шелохнувшись.       — С хрена ли твой утырок полез к Исыль? — громко заговорил Сыну.       — Прекрати распускать руки.       — Срать мне! Хватит мне зубы заговаривать — отвечай! — Сыну снова схватил Ёнджуна за воротник рубашки и притянул к себе на расстояние, на котором дыхание ощущалось кожей. Он точно хотел произвести пугающее впечатление и доказать серьёзность своих намерений, однако у Ёнджуна этот спектакль вызывал только раздражение, которое испытываешь, когда жужжание мухи мешает уснуть.       — Знаешь, мне это всё порядком надоело. Что ты сделаешь? — Ёнджун вскинул голову, чуть не ударив обидчика лбом в нос. От внезапности тот отпустил рубашку. — Будешь трясти меня за грудки? Может, ударишь меня? Так давай, бей! — Ёнджун быстрым отточенным движением оттолкнул Сыну и намеренно сделал шаг навстречу, подставив лицо и вызывающе выпятив подбородок. — Ну же! Столько угроз, а что на деле?       Сыну оказался не готов к открытой провокации. Ёнджун был старше и выше, и, когда он уверенно надвигался, это было заметно.       — Давай, преврати мою жизнь в кошмар! Или что ты ещё придумаешь? На что способна твоя черепная коробка?       Сыну согнул руку в локте, но ударить не решился. Ёнджун ухмыльнулся.       — Что, можно ударить только слабого? Я так и думал. Это всё, на что способен ты и тебе подобные: нападать сворой на одного. Вот только позволь рассказать тебе одну вещь: сегодня ты в этой шайке, а завтра эта шайка будет против тебя. Ты только оступись.       — Пошёл ты! — бросил Сыну, но голос его прозвучал визгляво. — Я не опозорюсь, как ты.       — Ты уже опозорился, — парировал Ёнджун, чувствуя, что начинает злиться. До этого он и впрямь не придавал значения нападкам Сыну, его угрозам и китчу, но доказать засранцу его ничтожность было делом принципа. — Множество раз: когда решил играть в единоличника, когда не слушал ничьих указаний, когда вставлял команде палки в колёса, когда запорол нам игру!.. Тебя ещё не загнобили только потому, что ты стал «своим парнем», но даже такую славу ты заслужил не умом, не способностями, не личными качествами, а подлостью. Я не против: иди по головам, дави хоть всех на своём пути, только держись от меня подальше.       — Да ты и так никому не нужен, — ответил Сыну, и голос его стал заметно твёрже и увереннее. Он будто снисходил до Ёнджуна или, по крайней мере, старался сделать вид, что это так. — И оставался бы, если бы вы, гомики, не полезли к моей девушке.       Ёнджун выдохнул, прикрыв глаза. Он уже жалел, что тратил своё время на пустую болтовню, и начинал жалеть ещё больше, когда вспоминал, что предвидел это. И почему он продолжает биться как рыба об лёд?       — Что происходит? — Субин возник на горизонте как из воздуха. Впрочем, он не был похож на прежнего себя: по его походке, горящему взгляду и чёткости речи было ясно, что он не собирался бежать и прятаться, а осознанно шёл в наступление.       Сыну смерил Ёнджуна взглядом и фыркнул с насмешкой.       — Без своего голубка никак, да?       — Говори со мной, — строго добавил Субин, преградив Ёнджуна собой. — Я оскорбил твою девушку — со мной и разбирайся. Или со мной нельзя договориться? А?       Сыну ничего не ответил.       — Всё просто: тебе нужен был повод лишний раз самоутвердиться, и ты его нашёл. Жалко с твоей стороны.       — Тебе ли говорить о жалости? Это не я трясусь при упоминании моего имени.       — К делу отношения не имеет, — Субин не пропустил удар. — А хочешь знать, что будет иметь? Дело, которое отправится в полицию. И если прилетит не тебе, то девушке, которую ты так яростно отстаиваешь, точно достанется и за съёмку, и за слив личных данных, и за подделку школьного почтового адреса.       — Хо-хо, вам мало школьной славы?       — Да хоть весь мир пусть знает! А мне хватит и того, что вы не будете гордиться своей безнаказанностью.       Сыну отчего-то перестало быть смешно. Он оценивающе разглядывал субиново лицо, ожидая, что тот даст слабину или выдаст свою неуверенность, но Субин стоял на своём.       — Ты блефуешь, — сказал Сыну, пытаясь убедить в этом то ли Субина, то ли себя самого.       — Может быть. А может нет. Хочешь проверить это?       Раздался первый звонок.       — Э… — вдруг забеспокоился Сыну, не зная, что стоит сделать, чтобы сохранить лицо: уйти или остаться? — П-поешьте дерьма, пидоры! — в конце концов беспомощно бросил он и сорвался с места.       Только когда он скрылся из виду, Субин вздохнул полной грудью. На выдохе его тело пробила нервная дрожь и силуэт осунулся. Оставаться в образе непоколебимого человека, бесстрастно отражающего любые нападки, явно стоило ему немалых усилий.       Ёнджуну чертовски хотелось его обнять. Но он лишь коснулся субиновой руки.       — Нам пора. Поговорим об этом позже?       — А? Да, да… — как оглушённый, повторил Субин.              В следующий раз они увиделись только после занятий. Субин решил снова проводить Ёнджуна до вокзала.       — Как ты нас нашёл? — первое, о чём поинтересовался Ёнджун.       — Тебя искал. В классе сказали, что ты ушёл драться с каким-то парнем, и я пошёл искать там, где меньше всего людей. У нас в школе на виду дерутся разве что дураки.       — Да, нормальные люди делают это в раздевалке и перед каморкой.       — Но я ведь успел? Вы не подрались?       — Этот сопляк пытался угрожать мне, но это так, пустяки…       — Хорошо, — пробормотал Субин с облегчением, но и с настороженностью.       — Ты действительно будешь обращаться в полицию? - спросил Ёнджун вкрадчиво.       — Если ему нужно будет подтверждение моих намерений, то он их получит, — сказал Субин без тени неуверенности в голосе. — Но, на самом деле, до полиции далеко. Из этого уравнения нельзя исключить школу и родителей Исыль и Сыну. А если придётся общаться с родителями, то я уже не играю на этом поле. И слава богу. — Субин вздохнул, глядя себе под ноги.       — Тогда узнают не только о тебе, — намекнул Ёнджун.       — Да, и мне жаль. Но я не вижу другого способа остановить это.       Ёнджун тоже опустил взгляд.       — Но я не думаю, что всё так далеко зайдёт. Я же теперь мастер блефа, — добавил Субин, чтобы ободрить его.       Ёнджун слабо улыбнулся.       — С другой стороны, может, всё обойдётся, даже если узнают. Не обязательно же ставить всех в известность? — предположил он.       — Ага…       Ёнджун думал об отце. Почему-то его неодобрение казалось самым жутким.       Конечно, отец не воспримет на свой счёт, даже если узнает. Это не будет его личным родительским провалом, как думал, например, отец Субина, — это будет чья угодно вина. Вина небес, пославших непутёвого сына. Вина матери, неверно воспитавшей его. Вина Ёнджуна, отчего-то выбравшего путь гомосексуалиста. Вина Субина, затащившего его в этот омут. Вина родителей Субина, которые поощряют это. Список виновных можно продолжать до бесконечности: от плохой погоды, до мифических злых духов; главным оставалось то, что в ораве неправедных отец Ёнджуна оставался свят и непогрешим.       Ёнджун бы пожаловался, не бойся он стать таким же.       — Прости, что позволил оскорбить нас, — сказал Субин, выдернув Ёнджуна из размышлений.       — Чего?       — Я никак не ответил на его ту… последнюю фразу. Я подумал, если отвечу, то это точно никогда не закончится. И его это скорее раззадорит, чем заткнёт. Прости…       — За это не нужно извиняться. Для меня его слова ничего не значат, — возразил Ёнджун.       — Вот как… — Субин чуть стушевался.       — Но меня тронуло, что ты за меня заступился, — сказал Ёнджун, мягко улыбнувшись, и коснулся субиновой кисти ребром ладони. — Будь я девчонкой — кинулся бы тебе на шею там же.       Субин рассмеялся и, переплетя их пальцы, сложил руки в замок.       — Меня ещё никто не защищал. Никогда, — добавил Ёнджун тише.       — И каково это?       — Приятно, — недолго подумав, ответил он.       Через некоторое время Субин спрятал их сложенные руки в карман своего пальто. С той минуты Ёнджун не думал ни о сегодняшнем инциденте с Сыну, ни о причинах действий Сыну и Исыль, ни о возможном разоблачении перед родителями. Он лишь наслаждался моментом, пока ему был предоставлен этот шанс.       

***

ваше гитарейшество свободно сегодня?

*БАС-гитарейшество☝️😑

и сегодня нет, не свободно

репетируем

а за вашими репетициями нельзя понаблюдать?

НЕТ

во-первых, потому что это спойлер

напомнить, с кем ты составлял плейлист?

да был там один

заноза в заднице

хаха

во-вторых, потому что я стесняюсь👉👈🥺

и в-третьих, потому что когда ты будешь рядом, я буду заниматься чем угодно, но не репетицией

ты же не хочешь, чтобы я потерял лицо, а? 🤨🤨🤨

мог бы и не расписывать список причин

мог бы написать, что просто скучаешь🥰🥰🤗😚😙🥰😘

ну разве что вот столько 🤏

грубиян😒😒😒😒

ладно скучаю🥰🥰🤗😚😙🥰😘

хихик🤭🥴🤭🤭

      — Эй, Бомгю, не думал заняться делом? — окликнули ребята.       — Ещё чего придумали? — фыркнул Гю, оторвавшись от телефона. — Настроили инструменты?       — Ага, — в разнобой ответили все, кроме Хюки. Тот, как всегда, прикидывался ветошью. Эта деталь не уходила из-под пристального внимания Бомгю, как и тысяча других мелочей.       Приведя Хюку в группу, он ощущал некоторую долю ответственности за то, как тот вольётся в компанию, а потому наблюдал за обстановкой, климатом в коллективе, ходом общения. И всё вроде бы было хорошо: ребята ладили между собой, находили общие интересы помимо музыки (иногда это становилось проблемой, потому как вместо репетиций они иной раз долго разговаривали о посторонних вещах), трудились над общим делом. Только Кай держался в стороне.       Он не вступал в диалоги, пока его не приглашали (а случалось это редко, поскольку впечатление о нём сложилось как о парне, который не нуждается в общении), не отвечал на вопросы, пока те не адресовались непосредственно ему; не веселился со всеми, а только наблюдал со стороны то ли безразлично, то ли с немым осуждением. Странно реагировал на замечания или даже просьбы: мгновенно замыкался, сворачивался, будто ёж, опускал голову, со всем соглашался, но его голос при этом становился тише. Наблюдая эти метаморфозы, Бомгю про себя вопрошал: «Почему мне так везёт на невротиков?»       Он не принимал бы это на свой счёт, если бы когда они были наедине Хюка вёл себя по-другому: тогда можно было бы сделать вывод, что он лишь стесняется в компании незнакомых людей, и если с ним сблизиться, то он непременно раскроет себя с другой стороны. Однако даже один на один с Гю Кай продолжал вести себя странно, быть может, даже страннее, чем с «посторонними». Он выглядел как-то особенно печально, но всем видом будто подсказывал, что не хочет говорить об этом. Оттого Бомгю не решался спрашивать.       В этот день ребята неплохо отыграли. Хюка и Бомгю уходили последними: Гю должен был закрыть каморку на ключ. Они вышли из комнаты, и пока Бомгю проворачивал ключ в замке, Кай стоял рядом. Убедившись, что дверь закрыта, друзья пошли по коридорам. Кай смотрел на синеющее за окном небо: дни становились всё короче, и репетиции отнимали порядочную часть вечера.       — Слушай, тебе точно нравятся наши репетиции? — с места в карьер начал Гю.       — Да, есть чем заняться, — пожал плечами Хюка.       — Это не совсем «нравиться», не считаешь?       — А к чему этот вопрос?       — Мне кажется, тебе неуютно на репетициях. Я подумал, вдруг тебе перехотелось участвовать в этом, а отказывать вроде как неприлично…       — Если бы я перехотел, я бы просто не пришёл, — сказал Кай.       — Но тебе некомфортно в этой компании, да? Ребята же ничего тебе не наговорили?       Хюка посмотрел на Бомгю недоумевающе. Затем потупил взгляд и, вздохнув, пробормотал:       — Кажется, они неплохие ребята…       — Тогда почему бы с ними не сдружиться?       — Не получится, — покачал головой Кай.       — С чего ты взял?       — Потому что дело не в них, а во мне. Я не умею в коммуникацию.       — Но со мной же ты сейчас говоришь, — привёл довод в пользу своей идеи Гю. — Когда мы впятером, ты тоже прекрасно ладишь со всеми. Да и много ли ума нужно, чтобы чесать языком? Я только на этом и выезжаю, — подшутил Бомгю, пытаясь ободрить совсем уж понурого друга.       — На оценки тоже начесал?       — Ну это само собой.       На какое-то время снова воцарилось молчание. Кай погрузился в глубокие раздумья.       — Я не умею презентовать себя, — признался он после. — С вами всё иначе: я просто был в обстоятельствах, в которых как будто нет шанса не коммуницировать. Плюс, мы в чём-то похожи.       — Так здесь тоже вполне сближающие обстоятельства.       — Да, но здесь есть и другие факторы. Есть общее дело, значит, на каждом лежит доля ответственности. Каждый в чём-то хорош, и из-за этого мне хочется, с одной стороны, выделиться, а с другой — сделать так, чтобы ко мне просто не возникало претензий. Ну и…       — И?..       — В какой-то мере я тебе завидую, — вздохнул Кай. — Я не умею так естественно входить в любые круги.       — У тебя тоже может получиться. Тебе стоит попробовать!       — Не надо, — отрезал Кай, намекая, что тема закрыта. — Просто не надо.       Бомгю решил не развивать дискуссию. По крайней мере пока.