про любовь

      Ёнджун посетил заключительное занятие курса. Признаться, в это трудно было поверить: казалось, что и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра его ждут учебники, тетради, задачники, распечатки, разборы решений, ответов, ошибок… но на самом деле всё подходило к своему логическому концу — к экзамену.       Тот был назначен на четверг одиннадцатого ноября. Курс заканчивался десятого. Ёнджун, несколько таких же неудачников и пара заучек наконец могли вытащить носы из книжек и показать, чему научились за столь короткий срок.       Преподаватели курса говорили напутственные слова, благодаря учеников за проделанную работу, но Ёнджун поневоле пропускал всё мимо ушей. И не потому что испытывал ужас перед скоротечностью времени или перед экзаменом, который состоится уже завтра. Ситуация просто не вызывала у него никаких эмоций, и оттого было труднее сосредоточиться на речи, целиком состоящей из формальностей. Бомгю был прав: он заучился и устал. Голову занимала одна лишь мысль: как Ёнджун заскочит в электричку, вернётся домой и больше никогда, никогда в жизни не вернётся в этот центр, не откроет задачник, не услышит череду упрёков. Наконец-то.              Несмотря на то, что Ёнджун вернулся домой поздно, пьяное тело в гостиной он не застал: после инцидента с «фиолетовой комнатой» и ковром мать стеснялась пить при отце, а так как на ближайшие два дня вся семья была в сборе, дома было тихо.       — О, ты приехал! Не голоден? Я купила тток, — заговорила мать, стоило Ёнджуну переступить порог квартиры.       — Есть на ночь ведь не очень полезно…       — Иногда можно, — сказала женщина, махнув рукой. — Тем более, это дело первой важности! Пойдём.       Оставив рюкзак у порога, Ёнджун прошаркал вслед за матерью на кухню. На столе в одноразовом контейнере для еды и впрямь ждал тток. Ёнджун слегка улыбнулся.       — Конечно, не сама готовила, но от этого он вряд ли станет менее вкусным.       — Не важно, — покачал головой Ёнджун и, подцепив один из пирожков, закинул его в рот.       — Чтобы знания «налипли», — с довольным видом сказала мама и потрепала Ёнджуна по волосам.       В такие моменты всё казалось нормальным, и жизнь гораздо меньше походила на непруху. Но стоило чему-либо, какой-либо крошечной детали нарушить желанную картинку, мечта, оставаясь мечтой, разбивалась о скалы действительности.       — Папа спит? — поинтересовался Ёнджун бесцветно, только завидев бутылку, выныривающую из нижнего шкафа.       — Ага, он устал, — легко ответила мама, плеснув вина в бокал, и села за стол напротив сына. — Тебе не предлагаю, не бойся. Я ещё не совсем выжила из ума.       Один только вид бокала действовал Ёнджуну на нервы. Он не хотел тратить силы в попытках образумить родителя (задача, заранее обречённая на провал), но и уйти не мог. Это вызывало бы вопросы, а может, даже сцену: зависело лишь от того, как быстро мама наклюкается.       — Раз уж мы вместе, может, сходим завтра куда-нибудь? После экзамена, разумеется.       — Не думаю, что у меня будет много сил.       — Хорошо, можем просто перекусить вместе где-нибудь вне дома. Заодно отметим сдачу твоего экзамена.       — М-м… — протянул Ёнджун без особого энтузиазма.       — Ты не хочешь? — неожиданно заметила мать.       — Для меня это странно, — ответил Ёнджун. — Мы никогда не проводим время вместе.       Мать задумчиво закусила изнутри щёку.       — Когда мы все вместе, вы с папой отдыхаете в разных комнатах. А со мной общаетесь только за столом и то, если пересечёмся. И в последний день рождения мне было не по себе. Честно говорю.       — Почему? Из-за подарка?       — Из-за всего, — пробормотал Ёнджун, опустив взгляд.       — Но ты был радостным, когда пришёл твой друг…       — Да, но с вами мне было не по себе.       Ёнджун понял, что выбрал не самый подходящий момент для откровений, но сказанных слов уже не вернуть назад. Мать замолчала на долгую минуту, опустошая бокал.       — Простите меня…       — Я не хотела, чтобы так вышло, — перебила на полуслове мама. — Я не хотела дарить эти дурацкие курсы…       Ёнджун смутился: неужели его слова снова пропустили мимо ушей?       — Но я не знаю тебя. Мы с отцом не знаем тебя. Не знаем, чем ты живёшь, чем ты горишь, что тебе нужно. Поэтому твой папа сказал исходить из «полезности».       — А спросить у меня?       — Твоему отцу проще удавиться, чем признать, что он чего-то в этой жизни знает. Он ведь номер один во всём.       — А ты? Почему не спросила ты?       Она колебалась с несколько секунд.       — Мне было бы стыдно.       Сказав это, мать встала со стула и налила второй бокал. В Ёнджуне будто что-то тлело.       — А ведь я хотела быть лучшей матерью… По крайней мере лучше, чем моя. Но всё пошло не так. А в тот день я осознала, что тебе уже почти двадцать, и я упустила свой шанс. Поэтому мне было бы стыдно узнавать что-то о твоей жизни сейчас.       — Но так вы бы показали, что вам не всё равно.       — Мне никогда не было всё равно на тебя.       — Но я ведь не могу знать наверняка! — повысив голос, сказал Ёнджун.       — Ты не чувствуешь себя любимым? — тихо уточнила мама.       Ёнджун молчал несколько секунд, надеясь, что этот вопрос можно будет оставить без ответа. Однако мать беспрестанно смотрела ему в лицо и ждала.       — Не чувствую, — наконец признался он. — Сказать больше: я чувствую себя лишним.       — В каком смысле?       — Иногда я думаю, что без меня ваша жизнь сложилась бы счастливее. Вам не пришлось бы так много работать, чтобы обеспечить меня. Я не вставлял бы вам палки в колёса, когда вы хотели переехать. Я не был бы вам обузой. Может, вы бы не ненавидели друг друга, могли бы находиться одной комнате и не ругаться. А может, если бы поняли, что не созданы друг для друга, то вам было бы гораздо проще разойтись… Вот, о чём я думаю.       — Ёнджун… Как тебе такое в голову могло прийти?       Ёнджун промолчал, обняв локти.       — Я… Я даже не могу представить жизнь без тебя! Ты… Ты говоришь какие-то абсурдные, но страшные, очень страшные вещи!..       Ёнджун продолжал молчать, раздетый собственной правдой.       — Н-но ты должен понимать, — снова заговорила мама, не подобрав слов, чтобы выразить своё негодование, — ты не виноват… Есть множество причин, почему наша семья такая, но ты ни в чём не виноват. Ты не обуза и никогда ей не был. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой… Мы с твоим отцом плохие родители, но зная это, я горжусь ещё больше. Ты гораздо лучше нас.       — Почему всегда нужно быть лучше? — не сдержался Ёнджун. — Почему нельзя просто быть? Почему вся жизнь — одно сплошное соревнование? И если так, то когда оно закончится? Что достанется победителю? Зачем это всё?       Ёнджун, поняв, что не сдержался, склонил голову и извинился. Мама опять притихла, смотря куда-то в глубину бокала. Подумав, она, наконец заговорила:       — Наверное, сейчас не лучшее время говорить о таком. Я вижу, что ты очень взволнован. Тем более, завтра экзамен… Ты будешь что-то повторять?       — Надо бы, — сухо произнёс Ёнджун.       — А я думаю, не стоит, — внезапно ответила мать.       — Если я завалю экзамен, то ваши деньги улетят в трубу, — добавил Ёнджун. За последнее время он так часто думал об этом, что эти слова слетели с уст, как заклинание.       — Пускай летят. Ты никогда не будешь достаточно хорош для всех. И если ты хочешь выйти из этого «соревнования», то нужно уметь принимать и себя, и свою плохость.       Сказав это, мать опорожнила бокал, поставила его на стол и больше не говорила ничего. Неуютная тишина заполнила собой всё пространство. Ёнджун почти винил себя за несдержанность, но быстро понял, что в речи матери есть доля правды: возможно, он действительно нервничал перед экзаменом и оттого не постеснялся высказать настолько жестокие откровения.       Мать снова встала и, взяв бутылку за горлышко, переставила ту на стол, чтобы лишний раз не вставать за «добавкой». Ёнджун наблюдал это, когда его настигло озарение: мама, вопреки собственным словам, не умела принимать ни себя, ни свою плохость.       Если подумать, она полжизни потратила на то, чтобы её хоть кто-то полюбил. Чтобы хоть кто-то однажды сказал ей, что она не никчёмная, что она старалась достаточно, что она достойна похвалы и ласки. Но она не слышала этого ни в детстве, ни в собственной семье.       Картинка отношений родителей до рождения Ёнджуна в его воображении заиграла совсем новыми и довольно неприятными красками. Ёнджун задумался, почему не замечал этого раньше. От человека вроде его отца никогда не дождёшься похвалы: за все годы жизни Ёнджун не слышал и намёка на признание в нём хотя бы личности. А если из уст отца и вылетало что-то похожее на комплимент, то в нём всегда был подтекст самолюбования. Его одобрение проходилось катком, равняя тебя с землёй под его ногами. Странно было бы ожидать, что он стал таким лишь в последние годы.       Теперь Ёнджун видел перед собой человека совершенно раздавленного, втоптанного в землю нелучшими обстоятельствами и неправильными людьми. Человека самого по себе неординарного, интересного, несущего в себе большой потенциал, но совершенно отчаявшегося получить от этой жизни хоть что-то, утопившего в вине свои амбиции, свои чувства, свою личность.       В ту минуту Ёнджун возненавидел отца за самолюбие и мнимую безупречность. Возненавидел себя за то, что был на него похож. Злился на мать за бесхребетность, и на себя — за собственное бессилие. Его распирало от обиды заброшенного ребёнка, вынужденного заботиться о родителях безответно. Но больше всего в нём взыграла сжимающая сердце жалость. Хотелось удавиться от собственной беззаветности, ведь с тем, что он имел, справедливо было бы кричать о себе, о собственных чувствах, об огромной, зияющей в груди дыре, которую за всю жизнь вряд ли удастся наполнить, справедливо было бы разнести в щепки жалкие запоздалые попытки проявить к нему любовь и внимание, но он не мог этого сделать.       — Мам… — произнёс он наконец, чувствуя саднящий в горле ком. — Я тебя люблю.       Она подняла на него глаза. Взгляд её был совершенно трезвый, но девичий, если не сказать детский. Уголки её губ задрожали и растянулись в неуклюжей улыбке.       

***

      День экзамена с самого начала казался сном. Ёнджун проснулся раньше будильника, вышел из дома заранее, никого не разбудив и не опоздав. Беспокойство, обуревавшее всех старшеклассников вокруг, обошло его стороной. Разбившись в коридоре по группам, ребята разговаривали, то и дело возвращаясь к теме экзамена и всего, что его касалось: обсуждали возможные задания, трудности, проблему удержания в памяти формул и подготовку за ночь до экзамена. Ёнджун то и дело терял нить подслушиваемых разговоров, ловя себя на мысли, что не понимает, о каких формулах талдычат другие старшаки, но оставался сдержан. Что уж теперь поделаешь, если он не осилил всю школьную программу за пару месяцев?       О подготовке за ночь до экзамена и вовсе не шло речи. Конечно, совет матери не произвёл на него столь сильное впечатление, чтобы ему последовать. Просто за закрытой дверью своей комнаты Ёнджун почувствовал невыносимое эмоциональное истощение. Тогда он лёг спать, прежде чем в голову полезли бы лишние унылые мысли. К его счастью, трюк сработал.       Экзаменуемые ещё какое-то время потоптались в коридоре, затем последовала тоскливая, но довольно скоротечная процедура распределения по классам. Ёнджун попал в довольно просторную комнату, где парты были расставлены аж в шесть колонн. По странному стечению обстоятельств, место ему досталось в самом центре — за четвёртой партой третьего ряда. Оказалось, это было даже удобно: он сидел достаточно далеко от окна, чтобы в глаза не светило солнце и не возникало соблазна замечтаться; достаточно близко, чтобы хорошо расслышать аудирование, в достаточном отдалении от всех, чтобы сконцентрироваться на работе.       Ещё пару минут, пока учителя пересчитывали ребят, проверяя, никто ли не опоздал, старшеклассники провели в тишине, настраиваясь на предстоящий экзамен. Ёнджун почти кожей чувствовал царящее в помещении напряжение, но сам испытывал всё тоже подозрительное, но нерушимое безразличие и даже скуку.       Через считанные мгновения у учеников перед глазами появились стопки листов с заданиями. Сверившись с часами, учитель приказал перевернуть листы и огласил время начала экзамена. Началось.       Всё отведённое время Ёнджун писал, практически не поднимая головы. Не было спешки, не было тревожной неуверенности в своих действиях. Найдя свой специфический «ритм», он быстро вклинился в работу и находил в этом свой кайф. Возможно, где-то он сглупил или пропустил что-то по невнимательности, где-то ткнул наугад, но он делал всё, что мог. Перед ним не стояло цели поступить в престижный университет, он не стремился кому-то что-то доказать. Он был просто окрылён мыслью, что после того, как он расправится с этой стопкой бумажек, он сможет вздохнуть спокойно.              Несколько часов пролетели незаметно. Он закончил проверять последний лист аккурат перед тем, как истекло время, и сдал работу. Когда стопка бумаг выскользнула из его рук, он испытал невероятное облегчение. Стало совсем не важно, каким будет итоговый результат, где он совершил ошибки, а где ему и в самом деле подсобили знания, полученные на курсах. Важно то, что он свободен.              Выйдя из школы и включив телефон, он первым делом написал Субину. За несколько дней до экзамена он просил друзей не писать никаких пожеланий и дождаться, когда он появится и заведёт разговор сам — всё-таки провести утро с дребезжащим телефоном под рукой было бы неудобно и сбивало настрой.       

победа🥳🎉

урааа поздравляю как оно? сильно сложно? как впечатления? всё хорошо?       Вопросы появились быстро, одно за другим, с промежутком в долю секунды. Ёнджун улыбнулся про себя: Субин явно долго терпел, чтобы выполнить данное им обещание.       

нормально

будет забавно, если я завалю эту дребедень

зато сейчас чувствую себя королём мира 👑

считаю, это того стоит

я верю, что всё будет хорошо ты так старался это время 🥺😭 думаю, тебе окупится       

надеюсь на это

кстати

я хочу сжечь все сраные учебники😈🔥

приглашаешь? 👀       

хахахах ну типа того

но не сегодня

оу я уж думал прийти к тебе       

не, у меня планы

но мы обязательно придадим огню эти чёртовы бумажки🔥🔥🔥

хорошо рад, что ты больше не будешь стрессовать люблю тебя ❤️       

❤️