Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      — Едешь завтра со мной в Питер. Не обсуждается, — Кайдановский через телефон бьёт по яйцам.       — Бля, Эдик, какой, на хуй, Питер? Завтра воскресенье! По воскресеньям я дрочу, пержу, смотрю «Беременна в 16». В моём расписании нет твоего Питера!       — Это наш с Рогволдом Питер.       — Ну и езжай один!       Кассир за прилавком поднимает пакет и ищет меня глазами:       — Баскет!.. — не успевает докричать, как к нему подходит бугай. Спиздить мои вёдра решил? Охуел!       — Это мои крылья! — отталкиваю двухметрового жирдяя и забираю заказ. — На хуй пошёл! Пятьдесят штук! Жопа не сгорит, нет? Кишки не высрешь?! — кидаю в пакет охапку салфеток с прилавка. — Охерели совсем!       — Китаёзы рис в рыбе едят, а не острые крылья, — вякает в спину грабитель «КФС».       Я оборачиваюсь с телефоном у уха:       — На хуй пошёл! Сказал тебе!       — Арман, я уже понял, что ты не очень рад поездке в Питер…       Выхожу из «КФС»:       — Эдик, блять, я не тебя на хуй послал, а хуя, который собирался спиздить два ведра острых крыльев! Эдик, какой в жопу Питер? Я занят, короче. Завтра весь день остужаю горящую после крыльев жопу!       — Выполни просьбу Марии.       Я останавливаюсь посреди тротуара. Да блин!       — Что она сказала?       — Что ты поможешь мне.       — Почему в моей жизни слишком много лысых, бородатых, голубоглазых мужиков?!       — В девять утра жду у своего подъезда. Вылет в полдень, обратно вечером.       — Пиздато придумал! — вёдра в пакете бьются о голень. — Охуенно! Из-за тебя, лысого старика, мне придётся собаку оставить одну дома! Собаку, Эдик! Это не улитка! Собака не выползет из аквариума!       — В девять утра, Арман, — Кайдановский бросает трубку.       Пожрал, сука, острых крылышек с сырным соусом! Девять утра! Я Биточка выгуливаю после десяти! На самом деле звонок Кайдановского был ожидаем. Прошло два часа, как он уехал из квартиры Рогволда. Долго не думал. Мария позвонила мне сразу же и сказала: «Внешне они очень похожи, но внутренне совершенно разные». Знаю. Я разглядел характер младшего близнеца на фотографиях. Рогволд боялся, что перенял гены матери-убийцы, однако спящее зло таится в его брате.       В восемь утра гуляю с Биточком. Живот побаливает. Конечно, пятьдесят крыльев схавал! Кормлю Биточка, сам сжираю «Но-шпу». На хуй Питер!       — Остаёшься дома за старшего, — глажу Биточка на подушке. — Не скучай. Приеду вечером. Водичку в миске чистую налил. Люблю тебя.       Опаздываю! Сука! Ну не могу я уйти и не попрощаться с Биточком. До Кайдановского ехать сорок минут, на часах половина десятого. В косухе телефон, деньги, паспорт и баночка с розовыми таблетками.       Звоню Еве:       — Курочка, догадайся…       — Какого хрена ты звонишь в такую рань? В воскресенье! — она проснулась, я разбудил.       — Я улетаю в Питер, крошка. К сожалению, не с сексуальной куколкой, а с толстым стариком.       — Какой Питер? Зачем в Питер? — нет, не проснулась. — С кем улетаешь?! — теперь точно проснулась.       — С прекрасным Эдуардом! — спазм в животе перекрикивает мою радость. — Сука, блять… а-а-а… Летим знакомиться с мамкой! Ты не говорила, что твой Эдик ссыкло. Чё он меня с собой тащит?       — Потому что ты помогал Рогволду, а теперь поможешь и ему. Только ты знаешь, в какой тюрьме Лиана.       — И ты.       — Папка. Папка, которую ты не отдал Кайдановскому. Если бы он прочитал материалы дела и справки, которые вы с Рогволдом навели на Лиану, ты бы не полетел в Питер.       Нет, Ев. Он тащит меня с собой, потому что боится. С т р а х. Кайдановский знает, что Лиана — убийца. Не понимает, как реагировать на встречу с родной матерью, нуждается в поддержке мудака. Я лечу с Кайдановским, потому что с Рогволдом ни разу не посещал тюрьму. Нежный и чувствительный. Рогволд в одиночку справлялся с агрессией, непониманием и обидой. Его воспитали сильным. Кайдановские воспитали *** другим.       — Арман, веди себя нормально, пожалуйста. Твой поганый язык не выгонит Кайдановского из самолёта, а бегающий от корейца судмедэксперт по Питеру — необъяснимое зрелище.       — И всё же ты переживаешь за него.       И всё же ты его любишь.       — Позвони мне, как вернёшься в Москву, — холодно просит Ева.       Кайдановский на лавке у подъезда. Сука! Я хотел забежать к тебе посрать. Заглушаю двигатель и вылезаю из машины.       — Жёлтая Пунто, — издёвка в голосе.       — Крутая тачка. Чё тебе не нравится?       — Моё такси остановилось возле жёлтого Пунто, — поднимается с лавки и берёт чёрную сумку через плечо. Преподавательскую, с такими ходят преподаватели. — Я видел спящего водителя за рулём.       — Пиздатая у тебя память! Ну чё, поехали?       — Хорошо, я не вызвал такси. Догадывался, что ты опоздаешь.       — На хуй такси? Чем тебе Пунто не нравится, я опять не понял?!       — Ты оставишь машину возле аэропорта? Не боишься?       Чёрное пальто, белая рубашка и тёмный галстук, коричневые ботинки. Мамочка не оценит. Ты с матерью едешь знакомиться или с тёлкой? Давай без цветов!       — Кому нужна моя Пунто? Это же Пунто! — запрокидываю голову и кричу в небо.       — Это будут незабываемые восемь часов, — Кайдановский садится на пассажирское.       Поворот ключа. Серж орёт «ла-ла-ла-ла» «Question!».       — Сделай потише! — Кайдановский закрывает уши. — Это не музыка, а крик, от такого голова заболит.       — Не знаю. У меня от такого член встаёт, — отъезжаем от подъезда.       Маленькая машинка для толстого чувака — это пиздец. У Кайдановского коленки на ушах, не знает, куда деть локти.       — Тогда вообще выключи музыку, — ой, начинается, зудёшь-пердёжь и провокация.       — Эдик, вот ты от жизни кайф получаешь? — вырубаю музыку. Хуета в тачке — тишина!       — У нас с тобой разные понятия «кайфа».       — Ха-ха! Точно! Знаешь, что мне в тебе одновременно нравится и раздражает? — смотрю на него.       — Ум? — поворачивается лицом.       — Ага. Затрахали твои мозги. Ты трахаешь меня мозгами. Больно, — киваю, — мерзко, сухо. У тебя сухие мозги, моя мокрая попка не сглаживает грубость ебли.       — Ко врачу сходи. Если анальное отверстие постоянно влажное, — он приближается, изо рта пахнет сигаретами и кофе со сливками — сексуальненько, от Кайдановского пахнет жёстким ёбырем, — это не есть хорошо. Когда подтекает — это плохо.       — А ты тоже предпочитаешь влажные дырочки. Кто ж не любит? Любишь, когда много жидкости. Это заводит сперму в яйцах.       — Лучше бы музыка орала, — прижимается к дверце, держится за ручку под крышей и ремень безопасности.       — Как скажешь, — включаю магнитолу, сливаюсь с голосом Сержа Танкяна. — «Do-о-о we, do we kno-o-o-ow when we fly-y-y-y?»       В Пунто Кайдановский не курит, поэтому у аэропорта наматывает круги вокруг оси. Розовые таблетки. Не пройду с ними контроль. Засунуть несколько между булок? Спрятать под кожу на головке члена? Стрёмно попасться на контроле с таблетками. Кладу на язык две и прячу баночку в бардачок. Господи, спаси и сохрани.       Контроль на входе — порядок! Таблетки херачат по мозгам. Х о р о ш о. Регистрация. Ж а р к о. Веди себя нормально! Хули ножкой болтаешь по полу у стойки? Папочка с сыном. Кайдановский — мой папа? У него тоже нос большой. Пятьдесят шесть минус двадцать девять. Сколько? Пятьдесят шесть минус двадцать — это тридцать шесть. Тридцать шесть минус шесть — тридцать, и ещё минус — сколько осталось? — три — двадцать семь. Стать отцом в двадцать семь. Нормально. Рано, правда.       — Арман?       — А?       — Предполётный досмотр.       В жопу не лезьте — таблеток нет, но, пожалуйста, не лезьте. Сейчас не лезьте — я слегка переживаю. В следующий раз как-нибудь залезьте. Кайдановский снимает пальто, а там коричневый костюм. Еба, красивый: и Кайдановский, и костюм. Снимаю куртку, а там чёрная толстовка на молнии с капюшоном, под ней белая футболка. На Кайдановском отутюженные брюки, на мне светлые спортивки невъебенных размеров. Кроссовки снимаем — спасибо, что носки без дырок. На кой чёрт раздеваться в аэропортах?! Коричневые ботинки снимаем, а там чёрные носки. Ремень на хуй. Кайдановский расстёгивает часы.       — Кольца снимай.       — На хуй?       — Металлическое следует снимать. Твоими перстнями вполне реально убить.       — Можно хотя бы серьги не снимать и цепочку?! — кидаю в пластиковый контейнер по одному кольцу.       — Оставь серьги, они нормальные. Цепь сними, выглядишь, как бык. Вот эту, — вытаскивает цепочку из-под воротничка рубашки, — можно оставить, потому что она серебряная с мелкими звеньями, а твоей легко задушить человека. Снимай-снимай, — не раздражается недовольству на моём лице, — позже наденешь.       — Да бля-я-ть.       — Арман, кепку.       Да блять! Папочка требует! Папочку следует слушаться!       С горем пополам прохожу предполётный досмотр. Выгляжу напряжённым и тревожным, башкой трясу. Медиатор перебирает извилины. Барабанные палочки бьют по серёжкам — лучше бы по тарелочкам. Я без таблеток. Лишён таблеток на ближайшие…       — Когда обратно? — спрашиваю на посадке.       — В пять часов вылет из Питера.       Значит, в Москве мы будем в семь. В семь часов я выпью таблетку. Семь долбаных часов. С е м ь. Сейчас полдень. Таблеточка не помешала бы в два часа.       Танцую чечётку двумя пальцами по лбу. Сижу у окна. Ссать хочу, пить хочу. Стюардесса симпотная — выебал бы и за щеку всунул.       — Ты был в тюрьме? — Кайдановский слева у прохода.       — Нет, но знаю, где находится. Это не тюрьма, а психушка.       — Сколько раз там бывал Рогволд?       — Я не считал. Он не оповещал меня о передвижениях по Питеру. Раз в год. Раз в два года.       — Он её нашёл или ты?       Да чего тебя на поболтать тянет?! Жарко в куртке. Опускаю козырёк кепки на глаза.       — Рогволд.       — Что он сумел отыскать на нас и нашу семью? Рогволд наверняка куда-то записывал данные и…       Папка! Ебучая п а п к а! Она была у тебя перед носом в Пунто! Рядом с папкой баночка с розовыми таблетками. Трупы на фотографиях жрут мои розовые таблеточки. Маленькие детки жуют маленькие розовые таблеточки.       — Всё, я больше не могу… — перешагиваю через Кайдановского.       — Куда ты? — он подтягивает коленки, пропуская меня.       — На улицу! Воздухом подышать!       Проход, в конце туалет.       — Уважаемый, — окликает стюардесса, — сейчас запрещено ходить.       — Тогда я нассу тебе на лицо!       Опорожниться. Умыться. Обосраться? Живот болит, но срать не тянет. Снимаю куртку и провожу мокрыми ладонями под футболкой.       — Боишься летать? — лезу на своё место.       — Давно не летал. Не хочу летать.       — Когда в последний раз летал?       — Давно. В Ростов. К маме. Приглашает на солянку, но я отказываюсь.       — Ты из Ростова или просто мать там живёт?       — Родился в Ростове. Я — принц полукровка. Северус Снейп с тонкими нитями воспоминаний. Батя — русский. Умер, когда мне было шесть лет. Мать — кореянка. Растила меня одна после смерти отца, второй раз замуж не вышла. Я закончил школу и поехал в столицу. Остался. Мама осталась в Ростове. Эдик, какого хера ты взял тетрадку с ручкой?! — сверлю его взглядом.       — А вдруг записывать придётся? — глаза голубые, как у Рогволда.       Не придётся. Первая встреча не для разговора.       — Как её зовут?       — Лиана, — упираюсь виском в окно. Тошнотворные облака. Скучно. Надоело лететь.       — Не похоже на корейское имя.       — Это имя твоей матери, дурак!       — А я спрашивал о твоей. Что с тобой? — приподнимает козырёк кепки. — Вроде, крутой, а выглядишь, как слизняк.       — У меня живот болит. Я вчера сожрал пятьдесят острых крыльев.       — Таблетки пил?       Т а б л е т к и.       — Пил.       — Туалет?       — Не хочу я срать! Но, зная себя, могу захотеть в любой момент. У тебя огнетушитель в сумке не завалялся? — чмокаю, рот пересох. — Пить хочу, пиздец.       Кайдановский подзывает стюардессу.       — Я попросил тебя полететь со мной, — открывает бутылку, — потому что в прошлый раз почти умер в самолёте. Рейс «Санкт-Петербург — Москва» и обратно, — беру протянутую воду и делаю жадный глоток. — Моя смерть сидит вон там, — показывает на ряды впереди нас. — Видишь пустое кресло? Оно не пустое, там сидит моя смерть.       Он другой. Разговаривает не как Рогволд, думает не как Рогволд. Младший. Слабый. Умерший. Спасённый старшим братом.       — У тебя собака? — неожиданно интересуется.       — Да.       — Какая порода?       — Бассет-хаунд.       — Редкая. Давно их не видел. Бассетов очень редко заводят.       — А как же шутка?       — Какая шутка?       — Про породу. Бассеты длинные и толстые.       — М-м, и что? Смысл смеяться над внешностью? Мне нравятся бассеты. Они милые и, — дужки очков приподнимаются от улыбки, — ушастые.       В два часа дня мы приземляемся в Петербурге. Холодно, пиздец! Ебучая Нева! Прячу уши под капюшоном толстовки, Кайдановский поднимает воротник пальто.       — Везёт мне на попутчиков, одевающихся не по погоде, — закуривает чёрную сигарету.       — Бля, у тебя лысина не мёрзнет? — заказываю такси до психушки. П с и х у ш к а. Охуеть, смешно! Остаться там? Затусю с девчонками!       — Машина через сколько приедет? — похуй на мой вопрос.       — Семь минут.       Мы приезжаем в форт из «Острова проклятых». В бетонных могильниках проживают пожилые дамы. Раньше душили младенцев и отрезали члены мужчинам, а сейчас вяжут шарфики и шапочки, складывают бисер по пакетикам. Сладкий обман. Старушки не убивают. У бабушек нежные руки, бабушки пекут блинчики по утрам. Бабушкам измеряют давление — аппарат показывает верхнее двести. Твоё сердце не остановится. Твари живут долго.       — К Мосендз, — показываю липовое удостоверение медбрату на ресепшене.       Кайдановский впервые слышит фамилию матери. Настоящую фамилию брата, настоящую свою фамилию. Медбрат не впервые видит лицо Кайдановского. Прикинь, у того чувака какая одёжка имеется! Ну у того — который приезжал до этого.       — Я сообщу о вашем приезде лечащему врачу Мосендз.       Надзирателю. Говори правильно. Если Лиана не носит наручники и живёт в палате, это не значит, что она неопасна.       — Лиана Мосендз? — Кайдановский слишком близко подходит ко мне. Ненавижу смотреть на мужиков снизу вверх. Устоять тяжело.       — Рогволд Мосендз. Ты — Мосендз.       — Фавст Мосендз.       — Э-м, нет. Мамочка с папочкой не были женаты.       Высокий, седой врач в белом халате и очках. В р а ч. Врачи все на одно лицо.       — Юрий Геннадьевич Кротов, — охеревает при виде Кайдановского. — Лечащий врач Лианы. А Вы…       — Сын. Я здесь впервые. Хочу увидеть родную мать. Это возможно?       Клёво, да? Рогволд говорил то же самое?       — Как Вас зовут? — спрашивает Юрец.       — Эдуард.       — Сейчас Лиана отдыхает после обеда. Я провожу Вас в комнату для встреч и приведу пациентку, — у б и й ц у. — Вы тоже будете присутствовать? — обращается ко мне.       — А-а, не знаю…       — Я бы хотел, если разрешено, — просит Кайдановский.       Мне за ручку держать или что?       — Лиана на препаратах. Она неопасна. Думаю, пациентка не будет против гостей.       Я бы въебал по роже, но в о с п и т а н и е. Лечащий врач провожает нас в комнату для встреч и уходит за пациенткой. Да это допросная, блять! Стекло, стол и два стула! Допросная! Стены ни хуя не мягкие, мебель пластмассовая. Я с вашим видением ситуации сам стану психом! Охранник приносит мне стул. Спасибо, живот отваливается.       Кайдановский отдаёт охраннику сумку и телефон, а на меня сбрасывает пальто. Сижу у стены сбоку от стола, как дебил.       — Попроще слабо было одеться? Ты и спишь в костюмах?       — Да, мне так удобно, — садится за стол спиной к стеклу, лицом к двери. Ждёт. Поправляет чёрный галстук. Переживает.       — Что скажешь ей? «Привет, мам!»       — Ты, пожалуйста, ничего не говори.       Юрец приходит один.       — Эдуард, должен Вас предупредить: у Лианы рассеянный склероз, болезнь настигла её пять лет назад. К сожалению, Вам не удастся поговорить с ней. Лиана не ответит на вопросы, но услышит.       — В каком она состоянии? — Кайдановский растерян.       — Мало что понимает, ни с кем не общается, не осознаёт, где находится.       Эдик, в твоём случае это очень хорошо. О чём с ней болтать? Не надо с ней разговаривать!       — Я понял, Юрий Геннадьевич. Наша встреча не займёт много времени.       А зачем я сильно сжимаю пальто? Кольцами разорву к херам! Это не моя мамка… не мою мать приводят санитары. Крепкая женщина, небольшой рост, широкие плечи. Кожа старая, сморщенная на руках, гладкая на лице. Баба. Реально баба с окраины. На Лиане форма психички и тапки. Вязаная кофта пахнет бабкой. Санитары сажают Лиану напротив Кайдановского и уходят под ручкой с Юрцом.       They like to push the weak around.       Кайдановский прячет под стол руки — ковыряет ногти. Лиана смотрит на правое ухо сына. Стопы в тапках истерически пляшут, ладони спокойно лежат на коленях. Мама и сын. Кайдановский водит глазами по седым волосам, по выпирающим скулам, по круглому подбородку. Похожи? В её голубых прячутся искры буйной молодости?       — Лиана? — можно ещё тише?! Я недостаточно напрягаю уши!       Лиане похуй. Промаринованный формалином кусок не дышит за столом. Пиздаболка. Актриса. Посмотри на сына, сука! Посмотри на него! Посмотри на того, кого любила больше Рогволда!       — Ты — моя родная мать? — Кайдановский говорит медленно. Язык бьёт слова по нёбу и дну ротовой полости. Пинг-понг. — Меня зовут Эдуард. Какое имя ты дала мне при рождении? Тебе не нравится имя «Эдуард». Ты говорила об этом. Призналась, что не назвала бы меня Эдуардом.       Ответы произносит не Лиана, а мой живот. Дерьмо. Позор. Кайдановский косится влево на сидящего у стены ворчуна. Я — гном! Прижимаю пальто к животу. Пожалуйста, Арман, не обосрись сейчас! Нельзя уходить из зала в середине охерительного фильма.       — Я видел Рогволда, — продолжает Кайдановский. — Мы познакомились. Он сказал, что ты — моя мать, — молодчина, наёбывай её, как она наёбывает тебя. — Это правда, Лиана? Моя мать — убийца? — наклоняется. — Почему мне говорят, что моя мать — убийца? Почему нас с Рогволдом забрали у тебя? Почему ты здесь?       Она забрала жизни других и похерила свою. Маленький мальчик, самый младший из детей Мосендз, единственный живой. Старший брат мёртв, старшая сестра мертва, брат-близнец погиб. Все твои дети, мразь, подохли. Остался самый мягкий и выносливый. Твой любимчик, Лиана. Твой миленький…       Говно давит на очко. Охуенно! Замечательно! Проход загорается. Я резко поднимаюсь, бросаю на стул пальто и без объяснений выбегаю из допросной. Туалет! Где туалет?! На мне светлые спортивки! Во мне пятьдесят острых крыльев! Белые стены, серый пол. Стометровка со сжатыми булками! Бег с препятствиями! Не зря у меня ноги натренированы! Я еле успеваю и оглушаю взрывом помещение с двумя кабинками. С к и д ы щ! Б а б а х! Я горю, твою мать! Снимаю кепку. Глубоко выдыхаю в перерывах между залпами. Целый рулон туалетной бумаги! Кто в царстве следит за туалетами? Кому расцеловать руки? Жопу? Вылижу засранное очко той, кто повесил абсолютно новый рулон бумаги! Простите, освежителя воздуха нет. Простите, я оставил вам московское говнецо. Мне бы задницу помыть, но боюсь, сверну раковину, если запрыгну на неё.       Козырёк прикрывает бесстыжие и счастливые глаза. Кайдановский в коридоре надевает пальто.       — Чё? Всё? Я проебал?       — Поехали домой, — набрасывает на плечо сумку.       На хуй из уёбищного форта, который внутри выглядит лучше, чем моя квартира. Кайдановский идёт быстро, на ходу поправляя воротник. Пыхтит, сопит, глядит вперёд. Как орёл летит!       — Что сказала Лиана?       — Ничего, — он закуривает на улице.       Шпунтик и хуюнтик — так выглядят лысый дед и посравший кореец. Мосендз ходит кругами вокруг себя. Нет, не Мосендз, не примет семью Мосендз. Я заказываю такси до аэропорта. Полтора часа до пяти. Три с половиной до розовых таблеток.       — Что ты ей говорил, когда меня не было? — в руках мобильник, в желудке пустота. Жрать хочу, ебануться!       — Ничего не говорил, рассматривал её. Какой толк в разговорах? Она не реагирует. Больная, напичканная таблетками.       — Ну-у, это лучше, чем бухая и обоссанная бомжиха на лавке с алкашами.       — Она обмочилась, у неё недержание. Она больная, старая моя мать.       — Вы похожи?       — Глазами, — Кайдановский делает последнюю затяжку и выбрасывает сигарету. — Она — брюнетка, я — русоволосый. Фигурой. У неё крепкая верхняя часть туловища. Она хорошо выглядит для восьмидесяти семи лет.       — Эдик, да срать, насколько она сексуально выглядит для своих лет. Лиана — убийца. Полвека торчит за решёткой.       — Не знаю… — качает головой и тупит взгляд в асфальт. — Не верится, что…       — Эй-эй! Стоп-стоп! — убираю телефон в куртку, встряхиваю Кайдановского за плечи: — Эдик-Эдик, взгляни на меня, — выполняет, в глазах недоумение. Кладу руку затылок. — Забей болт. Тут за ней ухаживают, она на виду. Не думай о матери. Забудь. Она не стоит твоих мыслей. На хуй таких матерей. Не смей, — голубые глаза белеют, — не смей тратить на неё время и жизнь. Улыбнись, — легонько стучу по бородатой щеке. — Улыбнись, старик, мы домой летим! В жопу Питер!       Кайдановский не улыбается. Где очки потерял? Укутывается в пальто, как в кусок металла. Пиздец. Он повторяет ошибку Рогволда — жалеет мать. Никогда не прощай мать. Люби Кайдановских и ненавидь Мосендз.       — Эдик, она тебе не мать. Тебя воспитала Мария Кайдановская. Мария Кайдановская — твоя мать.       — Лиана родила меня. Лиана родила меня и Рогволда.       — Тебе — пятьдесят шесть. Я в свои двадцать девять не скучаю по мамочке. Лиана умрёт через пару лет. Какой толк сближаться с грудой костей? Она тебя не обнимет, когда станет плохо. Не пожалеет, когда ты заплачешь.       — Она мне снится, — Кайдановский смотрит на серое здание у меня за спиной. — Я знаю её голос, а теперь и лицо.       Такси подъезжает. В жопу сопли. Успокаивать деда не моя забота. По дороге в аэропорт я выбегаю из тачки за шавермой и Колой. Кайдановский на меня зудит, но средний пальчик в попку я ему не вставляю.       Предполётный досмотр раздражат. С к у ч н о. Я дёргаюсь, балуюсь, посылаю неприличные жесты языком девушкам, женщинам, мужчинам. Мне с к у ч н о. Хочу домой. В двадцать девять веду себя на все четыре. А вот и мой злой папочка в галстуке. Выпори ремнём. Не бросай. Я сдохну без таблеток. Цена билетов — пятнадцать тысяч восемьсот шестьдесят четыре. Разделить на два — семь тысяч девятьсот тридцать два. Дорогой эконом. Кайдановский ждёт посадку. Я подхожу к нему и развязываю галстук. Раздеваю. Э р о т и ч н о. Нога на ногу под широко расставленными. Отлично выглядишь снизу. Займёмся трахом? Мне нравится тебя трогать. Задница течёт. Вставь. Я не гей, но с тобой стану.       — Сюда летели, у тебя болел живот. Отсюда — голова?       Я наклоняюсь. Колючая борода щекочет губы. Мы — любовники. Молчи, т-с, о нас не должны знать. Запах вкусных сигарет. Так бы и затянулся. Развязанный галстук на шее, развязанный галстук в моих руках.       — Ты не представляешь, как стреляет.       Мы на своих местах: у окна и прохода. Облака — не белокрылые лошадки. Облака — сахарная вата, которую я не могу откусить из-за стекла. Облака ледяные. Горло горит.       — Почему ты её не трахаешь? — Кайдановский отрывается от телефона.       — Что? — перед ним привалившийся к окну торчок с зажатыми под мышками кистями.       — П о ч е м у т ы е ё н е т р а х а е ш ь ?       — О ком ты?       — Тёлочка на твоей кухне. Она красиво смотрелась на твоей кухне. Вы бы красиво смотрелись на твоей кухне — трахающимися.       — Ева Александровна, — голос звучит угрожающе. Голос сжимает пальцы в кулак и прилетает в челюсть.       — Евочка. Почему ты не трахаешь Евочку?       — А почему должен?       — У тебя баба на кухне. Ты даришь ей дорогие подарки, возишь в другой город. Она красивая. Ты хочешь её трахнуть.       — Ты сказал: «Она толстая». Какая же она красивая?       — Для тебя она красивая. Шатеночка, глазки светятся, сисечки твёрдые под кофточкой. У тебя стоит под брюками? Я знаю, твой брак пошёл по пизде. У тебя давно не было бабы. Очень хочется трахаться. Или ты жарил кого-то после жены? На твоём месте я бы отодрал Еву. Угу, — глаза закрываются, как у бухого — тянет в сон, язык заплетается. — В киску, в попку, кончил бы в ротик. Интересно, у неё бритая киска? Расскажешь потом, как залезешь ей в трусики? Я бы глянул, как ты трахаешь Евочку.       С правой прилетает в горло. Кисть сжимает шею, пальцы играют на связках. Мосендз во всей красе! Настоящий Мосендз. Убойная доза в голову. Драка, мать твою! Вытянутая рука напряжена, мускулы пульсируют под пиджаком. Ей нравится твоё тело. Она видела твоё тело на Рогволде. У меня член встаёт от вспыхнувшей агрессии. Сильные мужчины заводят. Грусть убегает из голубых глаз. Плохое настроение превращается в омерзительное. Мосендз у тебя в крови. Гены убийцы. Передо мной убийца.       — Ещё одно слово, и ты перестанешь дышать, — грубые действия под сладкий голос. — Мальчик-подросток, получающий кайф от похабщины.       — Ты не представляешь, какой кайф я получаю от твоих действий, — кладу руку на предплечье, веду вниз к запястью. Где же браслетик? Почему снял?       — Мать не сумела достойно воспитать тебя без отца.       — Я стал плохишом в Москве. Для мамы я — самый лучший мальчик на свете.       — Сын не стыдится матери-убийцы. Мать стыдится сына-неудачника, — Кайдановский приближается: нос к носу. Высовываю кончик языка и дышу, как собака. Пососёмся? Я расскажу Еве, как ты целуешься. — Ещё одно слово в адрес моей Евы, — произносит как «м о е й», — и я распилю тебя живого на секционном столе. Держись от неё, — «н е ё», — подальше. Я предупредил.       Кайдановский отпускает меня. Глоток. Дополнительный. Два. Три. Тащи всё! Воздух! Смазка капает на трусы. Вот-вот кончу. Полностью удовлетворён! Во всей красе. Кайдановский достаёт из сумки наушники и втыкает в телефон.       — Почему ты с ней не встречаешься?       — Слетай к матери в Ростов и попроси прощения, — бурчит. Злой. Красный. Душит себя галстуком.       — За что?       — За то, что стал наркоманом.       Я засыпаю и просыпаю приземление. Кайдановский будит меня ударом сумкой. Не разговариваем. На улице он не идёт со мной к Пунто.       — Эй? — окликаю и развожу руки.       — Наши пути на этом расходятся, Арман, — Кайдановский закуривает. — Я благодарен за поддержку. Ты дружил с Рогволдом, но со мной не подружишься.       — Потому что я — наркоман? — кричу громко, чем привлекаю внимание таксистов у аэропорта.       — Мне жаль твою собаку.       Он уходит к бело-жёлтой машине, договаривается о поездке. Я обижаю твою Еву, которая нравится тебе, которая нравится мне. Мы не поделим одну девушку. Не станем друзьями. В Пунто я закидываюсь таблетками. Хорошо. Хорошо! Х о р о ш о. По номеру телефона перевожу Кайдановскому семь тысяч девятьсот тридцать два. За поездку! Вызываю девку и парня на полдевятого вечера.       A rush of words       Pleading to disperse       Upon your naked walls, alive.       Ему — двадцать. У него дико волосатый лобок, чёрная шевелюра на голове, члене, жопе. Ей — двадцать три. У неё бритая киска и обколотые татуировками руки. Он в белой балаклаве, она в оранжевой. Наркоман не прячет лицо. Наркоман сидит спиной к стене. По голому телу течёт пот. Фиолетовый неон слэмится в комнате без обоев. Стояк рвёт тёмно-синие боксеры «Fila» с белой окантовкой. Они трахаются передо мной. Он долбит её в зад. Они на коленях молятся наркоману. Она проходит руками по моим раздвинутым ногам. Заказаны анальный и оральный. Воспользуюсь одним и понаблюдаю за другим.       A deer dance       Invitation to peace.       War staring you in the face.       Она засовывает ствол в рот и глотает толстую пулю. Изогнутое дуло ружья подталкивает проститутку ко мне. На меня. Я держу её за голову. Опускаю. Не даю поднять. Прижимаю.       Dressed in black,       With a helmet,       Fierce,       Trained and appropriate for the malcontents       For the disproportioned malcontents.       Она задыхается, течёт спереди и сзади. На пол капает сперма. Мускулы на ляжках пропитываются слюнями. Мама, ты растила хорошего мальчика. Я не достоин тебя. Обещаю стать добрым. Обещаю приехать в Ростов на солянку и кимчи из зелёного лука. Я стану добрым и приеду. Когда всё кончится. Мам, жди меня. Я соскучился.       A little boy smiled, it'll all be well!       And say a little boy smiled, it'll all be well!       Биточек уходит с матраса, поднимает лапу и ссыт на ламинат. Я забыл погулять с собакой. Всё будет х о р о ш о.