Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Рубен зашивает труп и насвистывает.       — Причина смерти? — спрашиваю в диктофон.       — Трынацат колотых ран.       Выключаю диктофон:       — Рубик, кто писал отчёт о вскрытии Рогволда? Кто готовил документы Арману?       Впервые я произношу имя брата в институте. Впервые Рубен слышит имя «Рогволд», чего не скажешь об «Армане». Рубен прерывается зашивать труп и зависает над ним с ниткой в руке.       — Барсэг и Зина. Я дыктовал, Зина пэрэводыл мой слова на чэловэчэский язык, Барсэг пэчатал.       — Ты заранее знал о приезде Армана, — ставлю руки на секционный стол.       — Нэт, — Рубен отвлекается на шитьё.       — Ты заранее знал о приезде Армана. Кто тебе сообщил?       — Нэт.       Вот и поговорили. Если Ева и Арман — соучастники, Рубен не выдаст подружку. Почему она так со мной поступает?       После аутопсии идём в кабинет. Рубен пьёт чай, я печатаю на компьютере. Поиск Лианы Мосендз в интернете ничего не дал — такого человека нет. Рогволд Мосендз не существует. Рогволд Кипер — известный татуировщик. Фамилия «Мосендз» не настолько уж и редкая. Мёртвые носители, есть живые. Я не примеряю на себя настоящую фамилию. Лечащий врач Кротов попросил оставить номер телефона на случай, если с Лианой произойдут изменения. Не понимаю, как разумнее поступить. С одной стороны, Арман прав. Лиана — не моя мать. Я её не знаю, не узнаю, она меня не знает. С другой стороны, я отказываюсь принимать факт, что больная женщина — убийца. Правду всегда сложно принять, её отталкивают сомнения. Если Лиана Мосендз, моя мать, убийца, значит где-то существует дело на неё. Вопрос: где оно? Кто его видел? Арман? Рогволд? Почему от меня скрывают дело?       Телефон звонит. Неизвестный номер.       — Алло?       — Эдуард Карлович, это Закаржецкий, криминалист.       — Ян… — забыл отчество.       — Да-да, Ян Андреевич. Эдуард Карлович, у Вас сейчас нет аутопсии?       — Нет, — смотрю на Рубена: взял на себя вскрытия, а на меня свалил документацию.       — Я сейчас нахожусь на месте преступления. Признаться честно, такого никогда не видел. Вы не могли бы, — Закаржецкий громко шепчет в динамик, — приехать и подтвердить, что я не псих?       — Что-то с телом?       — Я не понимаю. Эдуард Карлович, я вообще ничего не понимаю.       — Скиньте адрес. Ждите меня, — завершаю звонок.       Рубен громко стучит ложкой в пустой кружке. До конца рабочего дня час. Залезаю в шкаф за костюмом.       — Тебе можно раньше уходить с работы, а мне — нет? — снимаю две футболки.       — Дэлай, чьто хочэш, — он оставляет на столе кружку и выходит из кабинета с курткой на плечах.       На телефон приходит сообщение с адресом. Название улицы мне ни о чём не говорит. Закаржецкий просит с собой ничего не брать. Я — наблюдатель, независимый эксперт, трупом займётся другой судмедэксперт. А я зачем тогда? Не понятно. Серый костюм, чёрная рубашка, чёрная бабочка, коричневые ботинки, очки в сумке. Что там за происшествие и тело, которое удивило криминалиста?       Проезжаю метро «Текстильщики», движусь по Волгоградскому проспекту. Навигатор показывает меньше десяти минут до прибытия. Трансформер стоит у дороги? Музей, наверное, для детей. Автомобили, люди на тротуаре, мелкий снег. Вечер. Заворачиваю на улицу, паркуюсь возле полицейских машин и скорой помощи. Странные постройки: маленькие дома, одноэтажные, двухэтажные. Частные владения, дешёвые владения. Рядом с вероятным местом преступления возвышается величественный особняк, огороженный железными прутьями. Богатство и бедность плечом к плечу. Я сюда приехал не чужие деньги считать. Выхожу из машины — высокий мужчина на крыльце машет рукой. Закаржецкий и Ева. Конечно, вы же напарники, любители копошиться в странных делах.       — Добрый вечер, — Закаржецкий протягивает руку. — Извините, что отрываю от работы.       — Всё в порядке, — отвечаю на рукопожатие, стараюсь не замечать Еву. — Вы заинтриговали.       Насколько мне не изменяет память, у Закаржецкого больная жена. В последний раз я видел его перед Новым годом. Он выглядел совсем не так. Закаржецкий сильно похудел и отрастил щетину. Если раньше казалось, что Закаржецкий и Лета похожи, то сейчас это два разных человека. Под голубыми глазами мешки и чёрные круги, запах сигарет больше напоминает перегар. Ева откровенно рассматривает меня. Что тебе интересно? Лучше бы болтала без умолку, чем глазела.       — Объясните смысл моего приезда, раз трупом займётся другой судебно-медицинский эксперт.       — Я хотел, чтобы занялись Вы, — Закаржецкий докуривает сигарету, — но меня отговорила Ева.       То находишь работу, то лишаешь. Приезжаешь без предупреждения в университет и институт. Строишь из себя сильную, смелую, независимую. Куда я, туда и ты. Мы отдалились, но ты продолжаешь присутствовать в моей жизни. Бесячий волос: как не вырывай, он вырастает.       — Ева Александровна лучше всех знает, кому и чем заниматься, — игнорирую её. — Показывайте, что там у вас.       Дряхлый дом. Деревянный пол скрипит под шагами. На первом этаже, на кухне, окружённый полицейскими парень в наручниках — подозреваемый. Молодой, на вид двадцать лет.       — Нам выше, — Закаржецкий идёт первым, первым же поднимается по лестнице на чердак.       Я не оборачиваюсь на Еву, не протягиваю руку, чтобы помочь подняться. Сама. Всё сама. Мне было проще завести тебя в секционный зал и морг. В прошлом году было проще с тобой, а в этом я тебя совсем не понимаю. Чердак освещён прожекторами. Небольшое помещение, всюду дерево. Лысина бьётся о крышу. Закаржецкий пригибается. По центру на полу тело — нельзя близко подходить, запрещено дотрагиваться.       — Убитого зовут Владимир Богомолов, — Закаржецкий встаёт над трупом. — Ему было сорок четыре года. Не женат, детей нет. Родственники — племянник на кухне.       Ева стоит у окна спиной к нам. Увиденное не для слабонервных. Передо мной тело мужчины: джинсы, ботинки на толстой подошве, полосатая футболка. Брюнет, короткие волосы, достаточно высокий — ноги и руки длинные. В принципе, больше я не могу ничего отметить. Труп плоский. Опускаюсь на корточки, осматриваю лежащего с разных сторон: труп плоский. На открытых частях тела нет ран и гематом. Меня поражает ещё один факт — чердак чистый. На полу и стенах нет следов крови, инструменты висят ровно, старые вещи и мебель не сдвинуты.       — Как Вам? — спрашивает Закаржецкий.       — Очень забавно, — встаю в полный рост. — Труп без костей. Тело полностью лишено скелета.       — Посмотрите на лицо. Вы когда-нибудь такое видели?       Глаз открыты — карие. Глаза запомнили ужас. Надувная кукла сдулась. Нет, подобного я никогда не видел.       — Нас пугают кости без кожи и плоти, а тут наоборот: всё, что осталось — это кожа, мясо и, вероятно, органы.       — Как вытащить скелет, Эдуард Карлович? Вытащить каркас и оставить оболочку нетронутой. Нет видимых следов… э-м, вмешательства, и я уверен, что под одеждой их тоже нет.       — Откуда Вам знать? — перевожу взгляд: при свете прожекторов Закаржецкий выглядит хуже, а при закрытом окне запах перегара усиливается. — Вы переворачивали труп? Вдруг под футболкой скрывается разрез, через который и вытаскивали кости?       — Я перебрал всевозможные и смехотворные теории, вплоть до кислоты, разъедающей кости. Вкалывали через шприц? Что же это за кислота, которая не разъела кожу? Дом чист, Эдуард Карлович. Я залез в каждый угол, обошёл по периметру — ничего. Где его убили и как? Ванная не в идеальном состоянии, но в ней ничего не растворяли. Сколько литров крови у человека?       — От пяти до восьми процентов веса тела. С учётом роста и предположительного веса умершего где-то в районе пяти с половиной литров.       — Он не потерял ни миллилитра. Я потрогал его в перчатках, взял за руки. Неприятное ощущение, если честно.       — А что за парень на кухне? Племянник, Вы сказали? Почему задержан? Что говорит?       — Владислав Богомолов, — Евы продолжает стоять к нам спиной и смотреть в окно. — Сирота. Потерял мать и отца в детстве, с трёх лет воспитывался дядей. Сейчас Владиславу — двадцать два. Он болен. Аутизм. В доме никого не было кроме него и убитого. Кто вытащил кости, Эдуард Карлович? Парень-аутик? Он смотреть в глаза не в состоянии. Какое убийство?       Подхожу к окну и встаю справа от Евы. Если бы я не подарил кожаную куртку с шапкой, что бы ты делала? Снежинки превратились в капли, на ресницах бесцветные жемчужины. Почему я тебя не тра… Дурацкий вопрос Армана. Неуместный. С какой стати он такого обо мне мнения?! Отсюда виден особняк, на проводах спят вóроны.       — Свидетели есть? — спрашиваю, скорее, Еву, чем Закаржецкого. — Вон тот дом, — киваю носом на торец, — расположен рядом.       — Там живут мужчина и женщина. Они ничего не слышали.       — Нельзя вытащить кости, не деформировав кожу, — произношу слишком тихо, почти интимно, будто говорю о сокровенном. — Нельзя почистить мандарин, не содрав кожуру. За убийство всегда отвечает убийца. Найдите убийцу, — повышаю голос, чтобы Закаржецкий слышал. — Выведите племянника на чистую воду, не исключено, что были третьи лица. За ориентацией скрываются любовные чувства, — шепчу Еве, — за болезнью — злость. Вам ли не знать? — встречаемся взглядами.       Бегаешь за мной и находишь. Ищешь повод пересечься, но отдаляешь меня ещё больше. Где твои колючки? Сжалилась надо мной. Твоя жалость — исчезновение из моей жизни. Не ходи вокруг, будь перед глазами. Мне стыдно, что ты видела меня без одежды. Ты внаглую вступаешь в мою жизнь, без разрешения. Будь женщиной, а не мужчиной. Ты носишь куртку, а я — цепочку под рубашкой. Что-то скрываешь — вижу блеск в глазах. Мне было тяжело сдерживать правду Мурманска. Ты кричала на меня. Обиделась. А потом приехала с ужином. Не перенимай мою манеру. Поступи разумно, ты ведь можешь. Новые люди не заменят тебя. Они придут и останутся в жизни, но ты не отдаляйся от меня.       — Не хотите взяться за дело? — интересуется Закаржецкий за спиной.       Движение за окном отвлекает меня от Евы. Чёрный комок на белом снегу. Хвостатый. Кот? Крадётся к Фольксвагену. Котов не хватало. Решил погреться.       — Ева Александровна ответит на Ваш вопрос. Она вертит моей жизнью лучше меня.       Спускаюсь на первый этаж. Мелина и Закаржецкий остаются на чердаке. Я выполнил просьбу — увидел, возможно, самый загадочный труп в судебно-медицинской практике. Это не моё дело — искать пропавшие кости. У Фольксвагена мужчина в пальто и перчатках, на руках желтоглазый кот.       — Вас ожидает мадам.       Он уходит с участка и направляется к железному забору. Идти за ним? Я оборачиваюсь — на улице полицейские. Не хочу видеть мешок для трупов — для этого существует моя работа. Кто мужчина с котом, и что за мадам меня ожидает? Я огибаю высокий забор и встречаюсь с мужчиной в пальто у ворот. Он пропускает меня на участок. «Там живут мужчина и женщина. Они ничего не слышали».       — С какой целью Вы ведёте незнакомца в дом? — следую за широкой спиной. Он высокий, не намного выше меня.       — С какой целью Вы принимаете приглашение незнакомой мадам?       — А, это приглашение?       — Скоро узнаете.       Двор чистый: сугробов нет, дорожки освещены фонариками. Вороны на проводах нагнетают обстановку неизвестности. Ступеньки, крыльцо. Незнакомец отворяет массивную дверь. На меня набрасывается жёлто-оранжевый свет. Рассматриваю лицо мужчины: квадратный подбородок с ямочкой, зелёные глаза, нос с горбинкой. Немолодой, с морщинами, седину разбавляют редкие чёрные волосы. Его седина серая, моя — белая. Мужчина опускает на пол кота, шелковистый питомец убегает, бесшумно ступая по отполированному паркету.       — Ваше пальто.       У мужчины широкие плечи и ровная спина. Слишком ровная. Идеальная. Выправка. На безымянном пальце правой руки перстень с клыками. На перчатке.       — Позволите Ваше пальто? — повторяет.       — А-а…       Я передаю пальто, забыв вытащить телефон из внутреннего кармана, и нагибаюсь к ботинкам.       — Не стоит. В этом доме обувь не снимают.       — Но… — выпрямляюсь, — ботинки грязные, мокрые. Я наслежу по полу.       — Не наследите, — он распрямляет ворот пальто. Белая рубашка и тёмно-зелёный галстук. Какой узел? Я такой не завязываю. — Прошу, — вытягивает руку в сторону, — мадам ожидает Вас в гостиной.       Снаружи дом чёрный, внутри коричневый. Уверен, комнат много. Он предназначен для большой семьи или компании, но по словам Евы здесь проживают мужчина и женщина. Не знаю, что за стиль выбран для отделки, явно не модерн или скандинавский. Старина. Большим домам подходит старина. Широкая лестница ведёт на второй этаж. На стене особые экспонаты — картины. Женщины из прошлого века. Строгие, статные, одинаковые и разные. Шатенки, блондинки, брюнетки. Взрослые и молодые. Портреты.       — Это моя мать, — звенящий голос справа. Говорит женщина, которая долго и много курит.       Рассматриваю портрет русоволосой дамы средних лет. Фактурная. Высокие скулы, полные губы под красной помадой. Власть в глазах. Не по себе.       — Не люблю этот портрет, — продолжает женщина. — Раньше всегда отводила взгляд или закрывала глаза, проходя вдоль стены. Со временем смирилась, перестала замечать мать.       Ко мне приближается мужчина. Фрак, жилетка, тонкие цепочки. Дворецкий. Ну конечно же! Он показывает направо от себя, и вместо того, чтобы проследить за его рукой, я опускаю взгляд на пол: у двери сухо. Следы от мокрых ботинок дворецкого исчезают. Переступаю с ноги на ноги: горизонтальные полосы от подошвы пропадают. «Не наследите».       — Невежливо заставлять мадам ждать.       — Извините.       Я — простой судмедэксперт, понятия не имею, как вести себя в светском обществе. В гостиной горит камин, в одном из кожаных кресел явно кто-то сидит, об этом говорит струи дыма, на журнальном столике графин с красной жидкостью и два бокала — один наполнен, пепельница, портсигар и зипповская зажигалка.       Дворецкий подводит меня к свободному креслу, скрещивает кисти под ремнём и склоняет голову.       — Гость прибыл, мадам.       — Где ты нашёл Топотуна?       — У машины на соседнем участке.       Она появляется по частям. Сначала я вижу сигарету в мундштуке, затем длинные ногти — чёрные с золотым, как мрамор. Тонкие запястья убежали из рукавов пиджака. Сапфировый костюм-тройка в бело-серую клетку и чёрные каблуки. Нога на ногу, лодыжки, как запястья. Под тройкой нет блузки или рубашки — тело. У мадам широкий рот и одинаковой толщины губы. Бритый под машинку ёжик окрасили в белый с каплей жёлтого. У мадам нет бровей. Ничто не привлекает меня, как чёрные дыры в глазницах. Два кольца в ушах и ювелирный магазин на пальцах. Длинная шея и грубые челюсти. Откуда ты такая взялась?       — Топотун решил размять лапки, — она чешет лежащего на бёдрах кота. Питомец мурчит, подвеска в виде лапки шевелится. — Выпьете? — красные губы зажимают мундштук.       — Я за рулём, благодарю, — поправляю бабочку.       — Забрать Топотуна? — спрашивает дворецкий.       — Он не мешает. Ты свободен, но прошу тебя не уходить, — мадам замечает моё замешательство: что я тут делаю, когда вам и без меня хорошо? — Это Паскаль, — представляет дворецкого.       Я протягиваю ему руку, не успеваю произнести первый звук своего имени, как он убирает скрещенные кисти за спину и в знак знакомства опускает подбородок. Да, и мне приятно. Паскаль обходит меня и встаёт у журнального столика. Пальто снял, а перчатки забыл. Бывает.       — Мадам Бут, — она перекладывает мундштук в левую руку и подаёт правую. — Гайя Бут.       Что сделать? Поцеловать? Как правильно?       Тяну руку для пожатия:       — Э…       — А Вы — Эдуард. Эдуард Карлович Кайдановский. Приятно познакомиться.       Кожа нежная и притягательная. Кошка не царапается. В глазах различаю зрачок и радужку: зрачки сужены.       — Вы же плохо видите без очков. Некомфортно себя чувствуете без них. Голым. Открытым.       — С утра в очках. Решил отдохнуть.       — Составьте мне компанию, — Бут приглашает в соседнее кресло. — Приятно поговорить с умным человеком, с мужчиной.       Расстёгиваю пуговицу пиджака и сажусь вполоборота:       — Читали обо мне?       — С чего Вы взяли? — половина сигареты дымится.       — Знаете в лицо, знаете моё имя. Некомфортно сидеть в обществе женщины, которой я известен, но с очками, действительно, было бы полегче.       — Мой ответ будет таким же, как на вопрос с полами в особняке.       — Самоочищающиеся полы? — вскидываю брови. Паскаль же не протирал, а следы исчезли.       — Я — ведьма, Эдуард Карлович, — она вытаскивает сигарету из мундштука и тушит в пепельнице. К трём окуркам присоединяется четвёртый.       — Сочувствую.       — Не верите, — «ведьма» делает глоток из бокала.       — Не хочу обидеть.       Ну какие ведьмы? Разве что из «Битвы экстрасенсов» сбежала? Ещё скажите, дворецкий заколдован, и кот по ночам превращается в человека. На заднем дворе фамильный склеп, личное кладбище, и на портретах ведьмы.       — Эдуард Карлович, скажите, — она кивает Паскалю, засовывая новую сигарету в мундштук, — как Вы справляетесь с угрызением совести? — Паскаль поджигает сигарету и возвращается на место.       — Простите?       — Вы убили брата. Вы же понимаете, что сердечные заболевания передаются по наследству. У Рогволда от волнения взорвалось сердце. Вы контролируете себя? Я знаю, как тяжело, как слёзы без остановки льются из глаз. Потерять близнеца и обрести мать. Слишком поздно. Ничего нельзя изменить.       Что она говорит? Зачем она это говорит? Кто мог ей сказать? У Армана не могут быть повсюду связи. Ведьм не существует. Гайя Бут — не ведьма. Пудрит мозги, удивляет. Заставляет поверить в существование ведьм.       — Красиво рассказываете, — расслабляюсь в кресле, удобнее сажусь, потому что ощущаю волнение.       — Она убивала с улыбкой, ей нравилось убивать. Много жертв, больше, чем предполагается. А Вы улыбаетесь, Эдуард Карлович?       Нет.       — У Рогволда в руке тату-машинка, у Вас — скальпель, у Лианы — отвёртка. Дети убийцы. Внутри Вас, Эдуард Карлович, живёт убийца. У людей кровь тёплая, у Мосендз — холодная.       — Достаточно! — выпрыгиваю из кресла, сжимаю бабочку, соединяю распахнутые стороны пиджака. — Ваши слова ко мне не относятся!       — Не верьте ей, — Бут отрывается от спинки и подаётся вперёд, смотрит снизу вверх. — Она расскажет, но не верьте ей. Она скажет правду, назовёт Ваше имя, но не верьте. Она обожала Вас, но Вам не нужна её любовь. Когда будет плохо, когда сердце начнёт пробивать грудную клетку, позвольте помочь тому, кто придёт на помощь. Мы похожи: со временем Вы перестанете закрывать глаза, вспоминая о матери. Она далеко и никогда не пожалеет.       — Вы… — мотаю головой, жарко от горящего камина, цепочка прилипает к груди. — Не ведьма.       Стон в левом ухе. Он вырывается из горла той, кем я овладеваю. Щекотно на висках. Прикосновение. Я чешу волосы над ухом, приглаживаю, поправляю, убираю невидимую руку. Кружусь вокруг себя и не могу отогнать призрак. Стороны пиджака шевелятся. Передо мной встаёт незримая. Она обводит руками живот и перемещается на бока. Сладость во рту. Язык не осмеливается ответить на поцелуй. На моих губах вино.       — Перестаньте! — отхожу назад, ударяюсь бедром о подлокотник кресла и падаю в руки Паскаля. Он ловит меня, спасает от позора. В зелёных глазах презрение.       — Ведьмы существуют, Эдуард Карлович, — Бут ошпаривает прокуренным голосом. Я не могу прийти в себя после случившегося. Паскаль держит за бицепсы. — Они не вымысел.       — Вы только что… были в моей голове?..       — Существуют люди, которых не следует впускать в жизнь, какими бы родными она нам не были. Существуют убийства, необъяснимые человеческому рассудку, и тела, потерявшие твёрдость структуры. Слабыми быть незазорно, а плач в одиночестве спасения не принесёт.       — Вы знаете, как умер мужчина в соседнем доме?       — Мы с Паскалем ничего не слышали, — она улыбается: безупречные зубы с налётом сигарет и вина. — Я сказала это молоденьким полицейским. Они оценили мой наряд.       Жилетка приподнимает большую грудь, распахнутый пиджак не скрывает соблазнительность. Нет ничего между кожей и толстой тканью классического костюма. Длинную шею не сковывают золотые путы, линия ключиц по центру ускользает в ложбинку. На твоём теле любая одежда идеальна.       Бут расплывается в самодовольной улыбке и усмехается никотиновыми связками. Она читает мои мысли.       — Вы причастны. Скелет просто так не исчезает.       — Вы не верите в ведьм, а зря. Ведьма в Вас верит. Помогите Закаржецкому. Это его последнее дело. Мы с Паскалем — свидетели. Возможно, пересечёмся в суде, если Эдуард Карлович не пожелает встретиться со мной лично снова.       — Надеюсь больше Вас не увидеть.       Телефон звонит. Я верчу головой в поисках источника звука. Стандартная мелодия. Чёрный кот спрыгивает с Бут и перемещается в моё кресло. Прогоняет.       — Это мой телефон, — звонок не прекращается.       Паскаль меня отпускает, но лёгкое головокружение не забирает.       — Вам пора, Эдуард Карлович, — Бут опустошает бокал с вином. Последняя капля падает в моё горло. Выгоняет.       Телефон прекращает звонить. Паскаль указывает на коридор. Бежать из этого дома. Я следую за Паскалем, не попрощавшись с ведьмой. Ведьм не существует. Восемь шагов позади, ведьма-курильщица позади.       — Она убила тринадцать детей, — голос Бут не скрипит. Сигаретный торнадо кружится в горле. Голос останавливает ноги. — Дело под названием «Чёртова дюжина».       Я громко шагаю обратно к камину, наплевав на Паскаля с моим пальто. Бут рисует дымом узоры. Чёрный кот мурчит в соседнем кресле.       — Я прочитаю его? — связки дрожат.       — Позже. После личной встречи. Вы прочитаете его в конце.       — А что будет перед концом?       — Она хочет поговорить, — Бут заворожена огнём. — Прямо сейчас она хочет поговорить с Вами, вновь увидеть любимого сына. Езжайте к ней и больше никогда не навещайте.       — Прощайте, — на ватных ногах иду в коридор.       — Свидимся, — кидает Бут в спину.       Она сжимает бабочку длинными пальцами, мнёт чёрную рубашку и наполняет лёгкие сигаретным дымом.       Паскаль выводит меня на улицу. Я одет. Не помню, как оделся. По каменной дорожке семеню к воротам, Паскаль во фраке поддерживает за бицепс.       — Что это было? — бубню под нос.       — Мадам Гайя Бут. Запомните её.       — Откуда она взялась?       — Мы приехали из Франции.       Подворачиваю правую ногу и заваливаюсь на Паскаля. Он громко вздыхает и поднимает меня. В свете фонариков вдоль дорожки отчётливо видно недовольство на лице.       — Держитесь крепко на ногах и выровняйте спину, месье, — он поправляет пальто. — Мадам ненавидит слабых мужчин.       — Что за презрение? Мы едва знакомы. Я ничего Вам не сказал, не сделал.       — Вам кажется, — он тащит меня к воротам, как котёнка.       — Потому что я не верю в ведьм?! — вырываюсь.       Паскаль высокомерно взирает. Тонкая верхняя губа напряжена, нижняя выпячена. Пёс. Была бы пасть, вырвал бы кусок из шеи.       — Я знаю её пятьдесят один год. В мои обязанности входит не только открывание дверей и снятие одежды. Будьте бдительны, когда снимите с неё одежду.       — Что?.. — сдвигаю брови.       — Au revoir, favori, — а ревуар, фавори. Не знаю французский.       Паскаль выталкивает меня на тротуар, запирает ворота и сжимает прутья. Клыки. Кошка не царапается. Пёс кусается.       Звонит телефон в кармане. На экране «Ева». Одна преследует, другая неожиданно появляется. Паскаль спиной отдаляется от ворот. Цепной пёс скалит зубы. Я сбрасываю звонок и хватаюсь за голову. Болит. Кружится. Что происходит?       Перехожу по тротуару на соседний участок. Нет полицейских машин и скорой помощи. Закаржецкий разговаривает по телефону на крыльце. Ева охраняет Фольксваген.       — Куда Вы пропали? — спрашивает она. — Машина есть, Вас — нет. Почему не отвечаете на звонки?       Что говорила ведьма? Ведьма.       Подхожу вплотную к Еве, упираюсь лбом, нос к носу, ресницы к ресницам. Во рту красное вино, но я его не пил.       — «Чёртова дюжина» у Вас?       — Я не понимаю… — она сторонится, я надвигаюсь: мне нравится, когда мы стоим близко — тебе не убежать.       Вечер, фонари, улица, но нет аптеки. Я не потеряю голову. Не влюблюсь в тебя.       — «Чёртова дюжина». Вы знаете. Тринадцать мёртвых детей. Лиана Мосендз. Моя мать.       — У Армана.       Я выдыхаю на губы, провожу спинкой носа по кончику. Всё это время ты мне врала.       На телефон поступает звонок от лечащего врача Кротова. Лиана Мосендз желает поговорить с сыном.