Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      Я не спал ночью. Дал себе время отдохнуть, но не получилось. После звонка Кротова поехал домой. Заказал билет в Петербург на утро. «Мама хочет поговорить», — с этой мыслью я лежал в кровати до четырёх утра.       Наспех умываюсь, не завтракаю, закидываю в рот таблетку «Нурофена», надеваю чёрный костюм с голубой рубашкой. Не предупреждаю Рубена, что опоздаю на работу. В 08:00 на борту самолёта, рейс «Москва — Санкт-Петербург». Смерть в чёрном одеянии через два ряда от меня. Сейчас не забирай. Потом. На обратном пути. Хорошо? Я узнаю правду и отдамся тебе. Больше не свидимся, подруга.       — Она позавтракала и приняла дозу лекарств, — говорит Кротов по пути в комнату для встреч. — Ждите. Сейчас я её приведу.       Он не успевает выйти, как я спрашиваю напрямую:       — К чему спектакль? Что за жалостную сценку вы устроили в прошлый раз?       — Такую же, как с Рогволдом. Это просьба Лианы, Эдуард.       — Никакого склероза?       — Мне жаль.       Я остаюсь один в четырёх стенах. Пальто на спинке стула, сумка на полу. Семь шагов вокруг стола. По часовой, против часовой. Не хватает галстука или бабочки под воротничком. Две верхние пуговицы голубой рубашки расстёгнуты. Башка трещит. В зеркале старик, боящийся встретиться с родной матерью. Как звучит её голос? Как во снах? Какая мимика у лица? Лиана не коснётся меня.       Кротов с санитаром, держа под локти, заводят в комнату Лиану. Ноги уверенно подходят к столу. Старое тело спрятано под клетчатым платьем-робой. Поседевшие чёрные волосы опрятно уложены, чёлка на левую сторону. У Лианы человеческое лицо, маска снята. Лиана садится за стол и кладёт ладони на поверхность. Кротов с санитаром оставляют нас для разговора. Я перед матерью с висящими вдоль тела руками. Мать. Теперь она — мать. Глаза живые, губы вытянуты. Лиана красивая. Моя мама красивая.       — Илюша.       У меня перехватывает дыхание. Я раскрываю рот и рывками вдыхаю воздух. Держусь за грудную мышцу, сердце бешено колотится. Илюша. Имя выталкивает слёзы. Я без очков. В голубых глазах матери радость. Мама рада видеть меня.       — Илюша приехал. Наконец-то.       Она рада. Она рада! Счастье охватывает её лицо руками, а я не в состоянии перестать реветь.       — Сядь, пожалуйста, — Лиана переворачивает кисть ладонью вверх, приглашает. — Хочу увидеть тебя поближе.       Курильщица. Голос прокуренный. Нет нежности, хоть Лиана и пытается надавить на связки мягкостью. Властный голос. Уверенный. Проблемы с мозгами?! Склероз?! Она всё помнит.       Я сажусь за стол и смотрю на протянутую ладонь. Не притронусь. Прячу руки под столешницей, сжимаю колени.       — «Чёртова дюжина», — произношу сиплым голосом.       — Вонючие спиногрызы. Отходы матки. Вечно ноющие розовые свиньи в красивеньких одёжках. На руках у мамочек и папочек. Радуются жизни. «Мама, там собачка», — Лиана показывает пальцем в сторону. — Постоянно лезли к нашим собакам. Большие, лохматые. На что они способны? — опускает уголки губ, нижняя челюсть складками отделяется ото рта. — Сожрать вас! — таким же громким голосом она ругала меня с Рогволдом? — Мы жили в счастливой стране, нас заставляли быть счастливыми. Настойчиво просили улыбаться и закрывать глаза на невзгоды. В Советском Союзе мерзости было больше, чем сейчас.       — По порядку, — голова раскалывается. Слёзы высыхают.       — Придурок Фавст! Будь его неладная! Добренький, низенький, светленький. Идиотина! Спали мы с ним. Не по любви. Ошивался возле гостиницы, просил ночлег. Ну я и впустила его. Глубоко внутрь. Мужик в доме нужен. В большом доме нужен мужик. Семье без мужчины тяжело. Я девка видная была. Фавст голову потерял от моей красоты. Дети его, правда, ненавидели. Никиту он вообще раздражал, ссорились они часто. Фавст брал бутыль водки и уходил после каждой ссоры, а потом возвращался.       Дети? Никита?       У Лианы вспыхивают глаза. Всего два слова заставляют меня потерять дар речи. Дрель сверлит виски. Цепочка под шеей царапает кожу.       — Я забеременела. Фавст никак не отреагировал, дети расстроились. Лишние рты. Беременность протекала мучительно. Живот огромный. Я поняла, что внутри не один ребёнок. Ни в какую больницу не ходила, — Лиана переплетает пальцы на столе — жёлтые из-за сигарет. — Что первых детей рожала сама, что следующих. Это же, пф, ерунда такая. Рожала я вас на заднем дворе в окружении семьи, — смотрит в сторону. — Это было ужасно. Мои самые болезненные роды. Фавст ни хрена не помогал, мешал присутствием. Никита и Гера принимали роды. Моя дочь вытаскивала Рогволда. Он жутко орал, а из меня вытекала кровь. Внутри нестерпимая боль, ты шевелился внутри. Перевернулся из-за Рогволда. В животе ты лежал справа от него и после родов был справа. Гера вытащила Рогволда и увидела третью ножку — маленькую такую. «Срослись», — сказал тогда Фавст. Ты перевернулся. Вы оба лежали вниз головами, а после ты перевернулся. Плохо, когда ребёночек выходит ногами. Очень плохо.       Никита, Гера, Фавст — что за кошмар?       — Гера тянула тебя за левую ножку. А как по-другому вытаскивать? — на стене за мной Лиана видит, как рожала меня пятьдесят шесть лет назад. — Мёртвенький. Ты не дышал. Не закричал. Влагалище порвалось. Гера тебе чуть голову не оторвала, когда вытаскивала. Рогволд истошно орал. Никита бесился. К плачу Рогволда присоединился и ты. Я увидела твои голубые глаза и… — слеза катится по щеке. — Мой маленький. Ты был меньше Рогволда. Тебя я сразу полюбила.       Любимчик. Чёртов любимчик!       — Никита перестал себя сдерживать и нашёл отличный повод расправиться с Фавстом. Он обвинил Фавста в сиамских близнецах. Вы родились сросшимися из-за отца-алкоголика. Никита размозжил голову вашему отцу молотком. И снова мать с детьми на руках. Ни один мужчина не воспитал моего ребёнка. Всё сама. Сама-сама.       Некто Никита перестал себя сдерживать. Я поднимаюсь из-за стола, скидываю пальто и разбиваю об пол стул. Пластик. Пластик медленно рассыпается от сильных ударов, белые кусочки разлетаются по комнате. Я молчу. Мои слова — судорожные всхлипы и мокрые следы на рубашке.       — Илюш, хватит, — Лиана тянет ко мне руку. — Илюш, перестань.       — Я — Эдуард! — последний удар об пол разбивает вдребезги пластиковый стул. — Никакой я не «Илюша»!       — Ты — Илья Мосендз, мой сын.       — Я — Эдуард Кайдановский! Мой отец — Карл Кайдановский! Моя мать — Мария Кайдановская!       — Илюш, по бумагам. На деле же…       — Ты не моя мать! — переворачиваю стол. — Моя мама умерла! Моя мама — гинеколог! А ты — убийца! Ты убила тринадцать детей! Зачем? Зачем?!       — Они не ценили мой труд. Они донимали моих собак. Они не ладили с Герой и Никитой. Я хотела, чтобы у моих детей были друзья, но никто не хотел с ними дружить. Никита расстраивался и убивал их. Гера злилась и измельчала лица велосипедными спицами. И так было всегда. Дети — исчадья. Люди не умеют воспитывать достойных детей.       — Ты воспитала убийц, — отхожу от неё, шагаю спиной к зеркалу. — Никита и Гера — наши с Рогволдом старшие брат и сестра.       — Ты — самый маленький в семье, — она невинно улыбается. — Вы с Рогволдом не отлипали друг от друга. Сначала меня это пугало — то, что вы срослись крайними пальцами ног, а потом я поняла: вы не можете существовать порознь. Я очень расстроилась, когда мне сообщили о вашем разделении. Это ужасно.       — Где Никита и Гера?       Лиана не моргает:       — Погибли. Не оправились после моего заключения. Их тоже разделили. Никита и Гера умерли молодыми. У меня есть только вы с Рогволдом.       Его у тебя больше нет. Я остался последним. Мне душно. В комнате без окон нечем дышать. Рубашка под пиджаком прилипает к коже, под кожей течёт грязная кровь.       — Почему ты мне снишься? — спрашиваю с закрытыми глазами.       — Я тебе снюсь? — удивление в голосе.       — Я слышу тебя в темноте. Ты разговариваешь со мной, но я не отвечаю.       — Что я говорю?       — Ты пугаешь меня. Мне очень страшно. Долгие годы.       — Рогволд тоже говорил, что я ему снюсь. Не знаю, Илюш, почему так происходит. Ты меня не бойся. Я ведь люблю тебя.       — Я… — открываю глаза, — тебя не люблю…       Кончик носа дёргается. Лиана поджимает губы. Слёзы текут по щекам.       — Я тебя не люблю, — повторяю дрожащим голосом.       — Рогволд говорил то же самое, но приезжал сюда каждый год.       — Я не приеду. Рогволд не приедет в этом году.       — Как вы познакомились? — она вытирает слёзы и улыбается: надеется услышать наимилейшую историю знакомства близнецов.       — Рогволд умер.       — Что?.. — глаза придавлены тяжёлыми верхними веками — мой взгляд, у меня взгляд матери.       — Он умер. Вот так мы познакомились. Я видел свой труп.       — Почему?.. — Лиана удерживает истерику, желающую выплеснуться изо рта. — Что с ним произошло?..       — Ты его убила, но ты не убьёшь меня, потому что перестанешь приходить в кошмарах. Потому что я уже мёртв. Твой младший сын родился мёртвым. Забудь меня.       Дверь из комнаты позади Лианы. Я подбираю с пола пальто и сумку. Встреча закончена. Не мать. Обхожу Лиану справа. Число «87» не мешает старой убийце схватить за руку.       — Отпусти! — пячусь назад. — Не трогай меня!       — Ты нежный. Ты мягкий. Так повелось, что одного ребёнка я называла грубым именем, а второго — нежным. Никита и Гера. Рогволд и Илья. Ты добрый, вежливый, хрупкий, честный, солидный. Ты — мой любимчик, Илюш.       — Я ненавижу тебя!       — Из тебя вышел бы отличный убийца, — Лиана гортанно смеётся. — Судебно-медицинским экспертом просто так не становятся. Дети убийц просто так не идут в медики. В тебе задатки убийцы, в Рогволде их не было. Я бы очень хотела гордиться тобой, Илюш. Ты бы замечательно продолжил семейное дело. Как жаль. Жаль, я не увижу этого — мой век подходит к концу. Жаль, что меня схватили в 1965-м.       Лиана отпускает предплечье и впивается в меня тревожным взглядом.       — Илья Мосендз родился мёртвым. Брат-близнец Рогволда не выжил. Мой брат-близнец погиб 10-о января. Ты осталась последней, Лиана. Пускай Петербург станет твоей могилой. Илюша не дожил до пятидесяти шести лет. Удачи на Небесах. Воссоединись на том свете с любимчиком.       В коридоре головная боль отступает. Выше шеи становится легче, но сердце подскакивает под кадык. Несколько минут. Я постою у стены, прислонившись лбом и ладонями к бетону, и мне полегчает. Сейчас сердце успокоится. Оно переварит услышанную правду и опустится на место. Холодно. В старой психолечебнице могильный холод. Мурашки покрывают кожу стальным панцирем. Тру сзади шею — серебряная цепочка с крупными звеньями. Горячая. Ева. Раньше я тебя грел, а теперь ты меня.       С пальто и сумкой в руках выбегаю на улицу. Два часа до самолёта. Больше никогда не полечу в Петербург. Не зря ненавижу город на Неве. Порыв ветра сдувает имя «Илья». Я не поступлю, как Рогволд-Тимофей. Останусь Кайдановским Эдуардом Карловичем. Мне не нужно новое имя — предпочитаю «Эдуард», «Эдик», «Эд», «Эдь», «Эдичка». Мне не нужна новая фамилия, мои родители — Кайдановские, врачи, и я — врач. Мне не нужно новое отчество — мой папа Карл был окулистом, я не успел попросить у него очки.       Включаю телефон: шесть пропущенных от Рубена. «Горячему» коллеге одиноко без «холодного» друга.       Кайдановский Эдуард Карлович. Так было и будет всегда. Я — КЭК! Я — КЭКС! И меня любят. И я люблю.