Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      В среду, после перелёта, стоило мне переступить порог кабинета, как подкосились ноги. Я упал в обморок. Пришлось рассказать Рубену правду о родителях, Рогволде, Петербурге. Рахманов не собирался отчитывать за опоздание, по-дружески назвал меня «молодцом», а не «старым пнём». Я оклемался после обеденного перерыва и надел синюю «пижаму».       Ночью сплю как убитый. Впервые за мучительные недели высыпаюсь. Утро засовывает меня в коричневый костюм и голубую рубашку в тонкую полоску, решает, что без галстука и бабочки будет лучше. Четверг. Работа не напрягает, Рубен за чаепитием рассказывает о Малыше и детях. Жизнь налаживается. В воскресенье Рахмановы ждут меня в гости. Я подумаю. Я соскучился по мохнатому негодяю, детской наивности и армянскому гостеприимству.       Остаётся один нерешённый вопрос, не дающий мне покоя. Закрыть дело и больше никогда не возвращаться к «Чёртовой дюжине».       Рубен разрешает мне уйти с работы на час раньше — беспокоится за моё самочувствие. Я разогреваю Фольксваген на парковке института и звоню Арману.       — Алло? — отвечает он после нескольких гудков.       — Ты на работе?       — Официально не трудоустроен, — чавкает, шуршит бумажной упаковкой. — Фрилансер, скажем так. Что хотел? — причмокивает.       — Поговорить с глазу на глаз. Много времени не отниму.       — Ну-у, окей. Где встретимся? Только я в восемь часов собаку выгуливаю.       — Я не нарушу твоё расписание. Скинь адрес. Я приеду и… — убеди его, — привезу кое-какую вещь… Рогволда. Да, Рогволда. Мария просила.       — Рогволда? Я, вроде, ничего у него не оставлял.       — Не ты. Он. Он кое-что тебе оставил.       — Ладненько.       — Выбежишь на улицу, я верну вещь, и на этом наша встреча закончится.       — Ага, договорились.       Гадёныш. Хранит у себя папку с делом. Ощущает превосходство надо мной. Знает о моей матери, о моём отце, о моих брате и сестре. Вступил в игру на всём готовеньком.       Я приезжаю на адрес без десяти восемь. Двухподъездный двенадцатиэтажный дом. Нажимаю кнопку на шлагбауме и паркуюсь в темноте подальше от фонаря. Не ты выйдешь ко мне — я наброшусь на тебя. Ровно в восемь Арман выходит на прогулку с бассет-хаундом. Крупная собака. Ушастая и длинная. Я закуриваю тонкую сигарету и заполняю салон дымом.       Арман гуляет вокруг дома и в 20:10 подходит к подъезду. Мой выход. Бассет замечает приближение к хозяину — грозно лает. Арман оборачивается.       — Эдик?..       Я хватаю за кожаную куртку:       — Папка.       — Чт… что? — под дурачка косит. Собака высоко задирает голову, чтобы громче меня облаять.       — Папка! — толкаю Армана к железной двери, он ударяется спиной. — «Ч-ё-р-т-о-в-а д-ю-ж-и-н-а», — доступно.       — Откуда ты знаешь? — крепко держит поводок, испуганным взглядом пробегает по лицу.       — У меня свои методы и источники. Арман, я приехал за папкой.       — Она… в машине, — смотрит в сторону: жёлтая Пунто припаркована у соседнего дома. — Я храню её в машине, — жмурюсь от осознания. — Да, она была в бардачке, когда я отвозил тебя в аэропорт.       Слишком близко. В жёлтой Пунто меня донимала громкая музыка, в то время как история моей семьи лежала перед глазами.       — Биточек, успокойся, — Арман дёргает поводок, собака перестаёт лаять.       — Сейчас ты идёшь за ключами от машины, а потом отдаёшь папку.       Арман живёт на предпоследнем этаже. Безмолвие в лифте. На десятом этаже Арман прерывает идиллию.       — Ты ездил к ней, да? Вы поговорили? Эдик, я…       Молчание — мой подарок Арману. Лифт приезжает на одиннадцатый этаж. Я остаюсь на лестничной клетке, Арман в коридоре отцепляет поводок от ошейника и уходит за ключами. Собака сидит на полу — на попе прям — и следит за мной. Ты милый и толстенький. В коридоре ламинат и белые стены. Арман закрывает питомца в квартире.       — Я хотел как лучше, — отдаёт папку на пружинках.       — Она тебе нравится?       — Кто? — поддельное непонимание.       — Твоя новая знакомая.       — Не врубаюсь, о ком ты, — Арман опускает на глаза козырёк кепки.       — Ревнуешь её ко мне, подозреваешь меня в интимной связи. Зачем оскорбляешь девушку, которая тебе симпатична?       — Она никогда не будет со мной, — тихое признание очевидного факта.       — Это твои проблемы. В том, что ты — придурок, Ева не виновата. Принижение девушки без её же ведома не делает тебя мужественней. Собака скрасит твоё одиночество, а не Ева.       Я оставляю Армана со стыдом под козырьком кепки. «Потому что Ева твоя», — слышу за спиной. Сорок минут до дома. Папка на пружинах лежит на пассажирском сиденье. Спокойствие. Небезопасно вести машину под волнением. Выжимаю сто восемьдесят и добираюсь домой в 20:40. Пальто на вешалку, ботинки на коврик, пиджак кидаю на спинку стула. Включаю свет на кухне. Крыса зарыта в экстракт, за день обглодала морковь. Сам ненавижу морковь, но покупаю исключительно улитке.       Открываю «Чёртову дюжину» на первой странице.       «Андрюша». «Володя». «Ассоль». «Зоя». «Вася». «Оля». «Люба». «Лёша». «Анечка». «Юля». «Стёпа». «Сева». «Надя».       «8 лет». «2 года». «5 лет». «11 месяцев». «4 года». «6 лет». «12 лет». «7 лет». «1 год». «10 лет». «11 лет». «3 года». «9 лет».       «Андрюша: 8 лет — открытая черепно-мозговая (десять ударов молотком)».       «Володя: 2 года — черепно-мозговая (падение с дерева)».       «Ассоль: 5 лет — освежёвана (живьём)».       «Зоя: 11 месяцев — удушение (закопана заживо)».       «Вася: 4 года — восемьдесят восемь колото-резаных ран (вилкой)».       «Оля: 6 лет — удушение (в гортани шишки)».       «Люба: 12 лет — повешение (застряла головой между двумя штакетниками)».       «Лёша: 7 лет — перелом костей черепа (удар камнем)».       «Анечка: 1 год — переломы шейных позвонков (задушена собачьим ошейником)».       «Юля: 10 лет — перелом грудной клетки (двадцать один удар молотком)».       «Стёпа: 11 лет — перелом лица (велосипедным колесом)».       «Сева: 3 года — кровоизлияние в мозг (в глазницах ветки)».       «Надя: 9 лет — утопление (в железном тазу)».       «Я не помню их имена. Помню, раскручивала педалями велосипедное колесо и совала туда лицо мальчишки. Он хотел посмотреть мою куклу и зачем-то выдрал ей волосы», — даёт показания Гера.       «Мелкая хотела потрогать нашу собаку — потрогала. И стала собакой. Я надел на неё ошейник и затянул. Мать звала её «Анечкой», — показания Никиты.       В 1965-м году вокруг гостиницы были обнаружены останки тринадцати детей. В том же году, после того, как Лиану Мосендз признали виновной, гостиницу снесли. На судебном заседании родственники погибших молили казнить убийц. Никита и Гера ссылались на Фавста. «Он заставлял нас убивать, — защищался мой брат. — А потом я его убил, потому что он не принял уродливых близнецов». «Фавст убил девочку молотком, да, — твердила Лиана. — Бил её по груди. Не помню, чем она не понравилась ему. Под градусами Фавст не соображал». Они освежевали маленькую белокурую девочку и раскидали содранную кожу по собачьим мискам — они очень гордились этим.       Адвокатом Лианы Мосендз выступал Гавриил Маркович Вайнер. Гавриил Вайнер. Лев Гавриилович Вайнер. Династия адвокатов. Лучший помещён в психолечебницу, человечный не спас от заключения убийцу.       Каждый год милиция искала пропавших. Безрезультатно. Семьи уходили в одну сторону города, но оказывались в другой — в гостинице. По прошествии шестидесяти лет родители убитых детей так и не найдены. «Они вечно теряли своих детей, — смеялась Лиана. — «Я тут при чём? Следить за детьми надо. Воспитывать. Ребятки играли. Неосторожно. Я говорила родителям, что мои дети ни в чём не виноваты. Меня не слушали. Обвиняли во всём моих детей. Родители мёртвых слушали Фавста. Уйдут за дом, поговорят, и всё. Больше я их не видела. Не знаю, что им говорил Фавст. Он не посвящал меня».       В 1965-м году Никиту Мосендз отправили в детский дом. Он умер через десять лет в 1975-м во время драки. Жизнь ничему его не научила. Как был убийцей до детского дома, так и остался им после совершеннолетия. Никиту посадили в тюрьму за убийство девушки. Там же он и погиб.       В 1965-м году Геру Мосендз отправили в детский дом. Её неоднократно удочеряли и возвращали обратно, приёмные родители не справлялись с буйным характером девочки. Она умерла в 1993-м. Тело обнаружили в наркоманском притоне. За не столь длинную жизнь Геру сажали в тюрьму трижды: за кражи и хранение наркотиков.       За двадцать минут я прочитываю историю семьи Мосендз, изложенную на пятидесяти страницах. В 21:00 дико хочу пить. Наливаю в стакан воду из фильтра и выпиваю залпом. Разбиваю вдребезги о напольную плитку. Мелкие осколки улетают под батарею. Я опускаюсь на колени и заливаю истерикой расколотый стакан. Это выше моих сил. Это моя семья.       В 21:15 необходимо поговорить с той, с кем я не должен созваниваться по телефону — её и мои дни рождения не наступили.       — Привет. Не спишь? — взволнованно тараторю.       Диван в маленькой комнате. В правой руке телефон у уха, в левой новый стакан, наполненный ромом Ron Barcelo Imperial — подарок Стаса, не знаю на что. Возможно, на кухне остались осколки — не знаю и не желаю гадать. Я собирал веником в совок, не думая о будущих порезах.       — Сплю, — заспанный голос. — С нового года поменялось расписание, — бормочет-ворчит, спит, а я не даю. — Вторник-четверг-суббота.       — Чёрт…       — Что случилось? — она тяжело вздыхает, ворочается. — Что с голосом?       Не спрашивает, зачем я звоню, не упрекает в очередной раз, что нарушаю традицию. Она слышит мой голос, и этого достаточно, чтобы проснуться и помочь, когда не просят в открытую помощи.       — Я… — сарпаю носом и взбалтываю коричневую жидкость в стакане, — никогда тебе этого не говорил. Кайдановские — не мои родители. Я усыновлённый.       — Продолжай, — она моментально просыпается, садится, подкладывая под спину ортопедические подушки — боль не прекращает донимать.       — Я нашёл… — слёзы накатывают, нижняя губа дрожит, — родную семью.       Она молчит, даёт мне время выплакаться. Ром бушует в стакане. Я никогда не плакал на публику, предпочитал одиночество и тишину. На похоронах Кайдановских не проронил ни слезинки — смешивал солёную утрату в спирте дома на поминках.       — Если ты плачешь, значит всё плохо.       — Моя мать — убийца. Мои брат и сестра — убийцы. У меня есть брат-близнец. Был. Он умер. Совсем недавно. Меня зовут Илья Фавстович Мосендз, а не Эдуард Карлович Кайдановский.       — И почему ты плачешь? — директорский тон. Она сидит за рабочим столом, рукава пиджака скрывают татуировки и бугор над запястьем. Она умеет разговаривать с детьми, ей нравится работать с больными детьми, больны дети её любят.       Наверное, поэтому я позвонил ей. Есть мальчик, рождённый мёртвым, и есть мужчина, связавший свою жизнь с мёртвыми. Закономерность.       — Потому что я — прирождённый убийца. Почему мой скальпель режет мёртвое тело, а не живое? Почему я вообще стал доктором? Можно быть маркетологом, юристом, психиатром. Нет. Я выбрал холодное оружие. Мосендз предпочитали молоток и подручные средства, в моей руке самый острый нож.       — Ты не причиняешь боль. Тебе причиняют боль, — её слова вонзают в сердце тупой кол. — В этом и различие. Ты готов принять удар на себя, выпотрошить своё тело, но другое никогда не покалечишь. Закономерность? Хм-м, — задумчиво. — Порой она разворачивается и уходит в противоположном направлении. Порой смерть не забирает нас, когда в лёгких не хватает воздуха. Смерть поджидает, Эд. Она стоит по утрам у тебя за спиной, когда ты умываешься в ванной. Кровь — всего лишь жидкость, как дорогой виски или палёная водка в стакане. Гены — пыльца по всему телу, не сосчитать, не поймать. Растворяется. Родословная — отмазка. В уголовном кодексе нет части: «Убийство из-за генетики, предрасположенность к убийствам». Дурная кровь никого не защитит на скамье подсудимых. У каждого своя голова на плечах, и твоя — умная, рассудительная. За наши поступки отвечают руки, а не родители, братья и сёстры. Предки не выбирают для нас путь. Да, они подсказывают, советуют, но не управляют действиями. Твоя родная семья лишала людей жизни, приёмная — вдохнула в тебя жизнь. Она есть, Эд. Я знаю. Ты живой. Трупы не звонят. Трупы не плачут.       — Меня любит чудовище, — ненависть вскипает от воспоминаний счастливых глаза Лианы и царапающего «Илюша приехал». — Два года я прожил в доме с убийцами. Меня растили, кормили, любили. Сиамские близнецы, — допиваю ром и отставляю пустой стакан на диван.       — Сиамские? — продолжительная пауза. — Твоя нога…       Она — единственная, кто знает о недостающих пальцах на левой стопе. Я не показывал ей, рассказывал. Я видел её татуировки и маленький шрам сбоку на правом колене.       — Вмиг я обрёл семью. Идеальная жизнь Кайдановских рухнула. Я не виню их. Кайдановские мертвы. В живых мать Мосендз и я, её любимчик.       — Ты знаешь, что я практически не общаюсь с родителями. Они не совершали злодеяний — они бездействовали, и их бездействие привело к трагедии. Родители не признали свою ошибку, а потом и я перестала видеть в них родителей. У меня ведь дедушка умер из-за почек, — она его очень любила. — Закономерность перескочила поколение, отыгрывается на мне.       — Он пил, а ты не пьёшь.       — Он бы не хотел, чтобы я страдала так же. Я знаю, он расстроен, и чтобы ещё больше не расстраивать его, я живу.       — Мать мечтает, чтобы я пошёл по её стопам. Мати… — фотографии трупов в мешках не дают назвать собеседника полным именем, — она убила тринадцать детей.       — А у тебя нет ребёнка. Круг замкнулся. Всё, Эд. Судьба расставила точки над «и». Мы становимся изгоями по желанию окружающих. Мы становимся преступниками — по собственному. Имей в виду, пожилые заключённые пользуются популярностью у незамужних женщин. Увы, Эд, звонить и посылать тебе передачки я не буду. Доктор-убийца — клише. Скучно. Я предпочитаю психопатов. Каннибалом ты не станешь, надеюсь. О-о, — громкое озарение, — у тебя же улитка! «Склизкий потрошитель». Какое прозвище, а! Улитка будет заметать твои следы.       — Не приплетай мою Крысу.       Она обладает способностью переворачивать разговор из печали в смех, из радости в уныние. Никогда не знаешь, какое слово она скажет последним.       — Ты назвал улитку «Крысой»?       — Да, — указательным пальцем рисую круги на ободке пустого стакана. Сейчас я не плачу — я пьян. В желудке ромовое море. — Ты придёшь в институт через неделю?       Увижу ли я тебя через неделю?       — Эд, я понятия не имею, что дарить Рубену. Что ему нравится?       — Еноты! — поднимаю стакан: тост за енотов.       — Отлично, нам известно, что он — армянин, обожающий енотов, аутопсию и танцевать. Какой подарок берём?       — Ты приедешь в институт через неделю? — меня не волнует подарок, меня волнуешь ты.       Первым делом я всегда смотрю, как она переступает порог кабинета. В холодное время тёмно-синие костюмы и чёрные, летом песочные и серые. Зимой чёрные и коричневые броги, в жару конверсы и вансы. Одежда всегда строгая, трость всегда стучит.       — Обычно я пугаю Рубена своим присутствием, но мне хочется его порадовать. Ты купил подарок?       — Нет. Даже не пытался.       Я так был увлечён семейными разборками, что забыл о лучшем друге. Будь моя фамилия Мосендз, я бы никогда не встретился с Рубеном. И со Стасом. И с Зиной. И с Евой. И с тобой.       Звонок в дверь.       — Ты ждёшь гостей?       — Нет. Наверное, соседи. Не хочу открывать.       Второй звонок в дверь.       — Кому-то ты нужен.       — Уйдут. Никого не хочу видеть.       — Кто-то хочет видеть тебя.       Третий звонок в дверь. Это не прекратится.       — Я перезвоню. Хорошо?       — Не наговорился?       Мне всегда мало тебя.       — Я не пожелал тебе спокойной ночи.       — Сделай это сейчас.       — Потом. Ты заснёшь, и я разбужу тебя, чтобы пожелать спокойной ночи.       Четвёртый звонок.       — Я перезвоню, — завершаю вызов.       Иду в прихожую открывать дверь и избавляться от того, кого не хочу видеть.