Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

      — Ев? — взволнованный голос Армана по телефону.       — Да?       — Эдик забрал папку. Это пиздец.       — А я тебя предупреждала!       На крик на кухню прибегает Анна:       — Ты в порядке?       Я машу рукой — всё под контролем, никто не умер. Анна Отина уходит в комнату смотреть сериал.       — Что произошло? — спрашиваю в трубку.       — Думаю, он знает. Думаю, он летал в Питер один, а ко мне приехал за бумажным доказательством.       Арман задыхается, параллельно чем-то занимается. Вода шумит. Ванная? Меня оглушат удар.       — Блять! — голос Армана отдалён. — Биточек, я не могу мыть тебе жопу и болтать по телефону, — слышимость становится лучше. — Короче, Ев, он очень зол. Он… блять, я не знаю… Лиана могла наговорить ему полную жесть.       — Поняла. Когда Кайдановский был у тебя?       — Да вот только что, ну, пять минут назад.       Я переодеваюсь из домашней одежды в уличную: джинсы, свитшот на футболку.       — Далеко? — Анна следит за мной.       — По делам. Не знаю, когда приеду, но приеду.       — Это что-то… серьёзное? — блеск в зелёных глазах.       — Не то, о чём ты думаешь.       Я не покупаю виски или коньяк, выбор падает на вино. Выпьет, но не опьянеет. Мужчинам идёт пить вино. Заказываю такси и еду на знакомый адрес — записала в заметки после обнаружения Рогволда. Мусорник неподалёку от крайнего подъезда так и не починили. Чёрный Фольксваген Пассат припаркован в середине дома. На детской площадке гуляет девушка с собакой — я тебя помню, ты живёшь в доме Кайдановского. Тридцать две квартиры — мне нужна на четвёртом этаже. Помню, как он смотрел в окно на чёрный Фольксваген Поло. Сейчас свет не горит в его окнах.       Звоню первый раз. Тишина. Нажимаю на кнопку второй раз через несколько секунд. Снова тишина. Он дома — машина во дворе. Третий звонок. Никого. Я не уйду, пока не увижу Кайдановского. Четвёртый звонок — последний. Замок гремит под ручкой, дверь открывается.       В прихожей не освещено. Кайдановский на пороге: коричневые брюки, чёрные носки, голубая рубашка в тонкую белую полоску — верхние пуговицы расстёгнуты. Борода не приглажена, лицо мокрое, нижние веки тяжелее верхних.       И я. В коричневой куртке, шапке с очками, с бутылкой вина — не удосужилась купить пакет.       — Зачем? — спрашивает Кайдановский заторможенным голосом. Взгляд: «Какого хрена припёрлась? Тебя не приглашали».       Я подношу бутылку к лицу:       — Составите компанию?       — В первый раз приехали в институт с ужином, во второй — домой с выпивкой. Третьего раза не будет, Ева Александровна.       — Я запомнила первый раз. Вы отогнали мой страх мёртвых. Не утверждаю, но давайте попробуем отогнать Ваш страх живых?       Кайдановский отрывает пятки от пола, подаётся чуть вперёд. Закрывает глаза и открывает-закатывает. В чём дело? Ноги не держат? Он отходит назад, впуская в квартиру. Я перешагиваю порог. Кайдановский в темноте снимает куртку, с ботинками справлюсь сама — спасибо.       Кайдановский забирает бутылку вина:       — Тапки нужны?       — Нет.       — Проходите туда, — показывает на открытую комнату. — На кухню не заходите.       В небольшой комнате диван, стол с ноутбуком. Свет выключен. Окно не сильно завешано шторами. Луна и фонари с улицы слабо, но пойдёт, освещают помещение. Шкафчики, плазменный телевизор. Уютно. На спинке дивана плюшевые игрушки. Зачем, если у тебя нет детей? На полу бутылка. А ты уже попиваешь. Слышу за стеной характерный звук вытаскивания пробки.       В комнату заходит Кайдановский:       — Сами опустошайте своё вино, — вручает стакан, бутылку и коробку конфет. — Предпочитаю не понижать градусы, — обходит меня и усаживается на диван. — Можете сесть за стол, — приглашает жестом.       Мне не принципиально. Опускаюсь на коврик перед Кайдановским. Налить — не нальют, поэтому красное из бутылки булькает в стакан.       — Лучше бы за стол сели, — язык заплетается. — У меня носки воняют.       — Не воняют, — грею стакан в руках. — Чую запах алкоголя. С чем конфетки? — открываю коробку.       — Не знаю. Подарили на Новый год. Наверное. Не помню. Не помню, кто и когда подарил. Я могу пить без закуски, а в Вас не уверен.       — Не интересно видеть пьяную женщину у себя в квартире?       — Не понимаю, чем именно моя квартира Вас манит.       Разлёгся! Ладно, расслабился. Затылок на спинке дивана, руки раскинуты, ляжки растеклись. Пьяный. Мне нравится расстёгнутый воротничок рубашки. Кайдановский наполняет стакан.       — А Вы чем балуетесь?       — Ромом.       — И не закусываете, — упрёк исподлобья.       — Не хочу. В рот ничего не лезет.       Двигаю к нему коробку конфет:       — Вы же знаете: в случае чего, я Вас не спасу.       — Не Вы одна. Никто меня не спасёт.       Тост не звучит. Мы отпиваем по глотку без пожеланий.       — Как вообще дела? — закусываю конфетой с… чем? шоколадом. Шоколадные конфеты с шоколадом.       — Мы не говорили о любви, — лицо повёрнуто к окну. Всякий раз, когда он вспоминает личное, не смотрит в глаза собеседнику. — В нашей семье не признавались в любви. Мама и папа не говорили, что любят меня, не называли любимым сыном. Любовь была в порядке вещей. Она есть. Все это знали. Зачем говорить о том, что и так понятно? И я не произносил слов любви. Это не означает, что я… — глубоко вздыхает, — бесчувственный. В купе Вы сказали, что меня ничего не интересует, кроме трупов. Интересы и чувства — разные вещи. Работу нельзя вливать в жизнь. Вчера Лиана назвала меня любимчиком, любимым сыном, — Кайдановский смотрит прямо — глаза не разглядеть. — Лучше бы я поехал на работу, чем в Петербург. Трупы не признаются в любви. Такая любовь мне не нужна.       — А какая нужна? — пью вино, как воду. Продавец посоветовал отменный напиток.       — Никакая. Я боюсь себя. Гена преступности не существует. Не все дети начинают курить, потому что их родители курят. Есть «ген воина», заключающийся в агрессии и проявлении насильственных действий. Он спит и просыпается под стрессом. Такой ген есть и у героев, и у преступников. Я сломал стул на встрече с Лианой. Не выдержал. Никогда раньше не ломал мебель.       — Я бы тоже так сделала, — обновляю стакан, трёх конфет нет в коробке. Сломала бы стул о голову Лианы.       — Она спокойно говорит о мерзостях, красноречиво даёт показания. Жонглирует воспоминаниями об убийствах и нашего с Рогволдом рождении. Бесчувственный человек. Прикрывается ненавистью. На деле же ей плевать на всё и всех. Она не думала о своих детях. Отсидела в тюрьме три года и прикинулась больной. Нарам предпочла отдельную палату. Где её дети? Никита умер в двадцать четыре года, Гера — в тридцать восемь. Гордость? Чему гордиться? Затащила на тот свет родных детей, а сама живёт. Никита и Гера не ходили в школу. Он начал убивать с восьми лет, она — с шести. Меня и Рогволда вытаскивала на этот свет сестра… восьмилетняя сестра. Ни врачей, ни родильной палаты. Четверо убийц на заднем дворе гостиницы.       Кайдановский опустошает стакан и сразу же наполняет. Рома в бутылке меньше половины.       — Илюша, — пренебрежительно фыркает и морщится не от горечи напитка. — Илюша. Ненавижу это имя.       — Вы — Илюша? — вино во мне пробивает на смех.       — Очень смешно, — Кайдановский сгибает спину, упирается локтями в широко разведённые колени.       — Нормальное имя. У Яна сына зовут Илюхой. Чем Вам не нравится?       — «Илюша», «Тимоша», «Тёма», «Егор», «Даня». Какие ещё? Не знаю, не приходят на ум. Вечные мальчики. Взрослый мужик, а его «Тимошей» называют.       — А «Эдик»? — ударяю своим стаканом по его — чокаюсь. Вздрогнем!       Кайдановский запрокидывает голову, не разгибая спины, и тянется за конфетой:       — «Эдик» всегда «Эдик». «Эдик» — не маленький мальчик, — чавкает, вытаскивает шоколад из зубов. — «Эдик» не звучит глупо, по-детски, как «Тёма».       — Ладно, уговорили. «Эдик» так «Эдик».       Какой он мне «Эдик»? Вино, полегче.       — Скажите честно. Вы мне мстите за Мурманск?       — А? В смысле? — подливаю вино. Половины бутылки нет! Когда успела?       — Скрываем правду, чтобы не огорчить друг друга. Это же круто: знать больше других.       Нет, Мурманск не при чём. Трагедия Мурманска забыта в Москве.       — Правда Мурманска меня интересовала меньше, чем Питера. Почему? Потому что Вы бы не были со мной честны. Я хотела узнать правду о Вас. Факт. Почему? Потому что Вы бы мне не рассказали.       — Потому что тогда бы Ваше впечатление обо мне изменилось в худшую сторону.       — Впечатление? Почему не отношение?       — Сказал первое, что пришло в голову, — оправдание.       — Я не помню точно имя, — вино ведёт поболтать на другую тему, — Рубен вскользь упомянул человека. Э-м… Имя на букву «С». Рубен плакал.       — М, да, помню, — Кайдановский крадёт конфету из коробки и второй угощает меня.       — Не расскажете? Неудобно напрямую спрашивать Рубена.       — Сиран. Переводится как «любимая». Сиран — первая жена Рубика.       А-а, у него же не один брак был.       — Что произошло?       — Они рано поженились, им не было и двадцати. Молодые, горячие, влюблённые. Рубик получал образование, она тоже училась. За ней гонялся давний ухажёр, который никак не мог смириться, что Сиран выбрала другого. Он назначил ей встречу и скинул с обрыва. Убийце за это ничего не было. История со слов Рубика. Сиран находилась в положении — третий месяц. При всём моём уважении и почтении к Ваан, Сиран обладала невероятной красотой. Не удивительно, что Рубик до сих пор по ней скучает.       — Да, о таком неловко спрашивать.       — Он бы Вам рассказал. Это не тайна. Вы бы его не обидели чрезмерным интересом совать нос в чужие жизни, — упрекает. Ухмыляется, осуждает взглядом. Пьяный Кайдановский интересный. — Как у Вас дела? — берёт конфету, разобрало на жор. — Мы давно не общались.       — Я переехала, — кручу пустой стакан. — Снимаем с подругой квартиру.       — О, вот как. Вынужденный поступок или осознанный?       — Осознанно-вынужденный.       Я живу с Анной два дня. Мама скучает, звонит. Я? Я не скучаю. Не хочу возвращаться в дурдом.       — Смотрите «Дом 2»? Я в последнее время потерял нить. Все ругаются. Кто ругается? Ничего не понимаю.       — Настя Голд ссорится с Яббаровым. Дело идёт к расставанию.       — И правильно. Он только и умеет, что детей делать, а воспитывать и обеспечивать — нет.       Старый душнила. Мне тебя не хватало.       — Где Вы пропадали на месте преступления?       — М? Какого?       — Мужчина без костей. Вы ушли куда-то, но не уехали.       — К ведьме, — чавкает конфетой, садится на диване прямо. Всё-таки пересмотрел он «Битву экстрасенсов»!       — О-у, так серьёзно?       — Угу. Ведьма мне и сказала о «Чёртовой дюжине». Да и не только о ней.       — Где Вы нашли ведьму в «Текстильщиках»? На какой метле она прилетела?       — В соседнем доме. Мужчина и женщина. Вы говорили о них.       Дорогой дом. Мужчина и женщина. Я не видела их, соседей опрашивали полицейские.       — Она — ведьма, а он кто? Колдун?       — Дворецкий.       Мы оба пьяные, и этим всё сказано. Нам уже ведьмы всякие мерещатся.       — Я побуду немного Вами и засуну большой нос не в своё дело, — чё-то хрюкает, звуки странные горлом издаёт. — Почему Закаржецкий плохо выглядит?       — Люда… жена. В хосписе.       Это случилось сразу же после Нового года. Ян напился в стельку и позвонил ночью, чтобы выплакаться.       — М-м, — Кайдановский проводит рукой по бороде и губам, — чёрт…       — Да, ему тяжело.       — Ведьма сказала, «Текстильщики» — последнее дело Закаржецкого.       — Не обязательно быть ведьмой, чтобы предположить подобное. Илюхе тоже будет не просто, — «Илюхе», не могла сказать «сыну»? — Ой, извините.       — Этой ведьме следует доверять, — задумчиво произносит, глядя в потолок.       Кайдановский наливает ром на дно стакана. Больше не лезет: ни ему, ни мне. Я смотрю на две последние конфеты в коробке и слышу с дивана громкое дыхание — Кайдановского тянет в сон.       — Я не знала Рогволда, но знаю Вас. Трёх месяцев недостаточно, чтобы понять человека, и всё же я рада, что знакома с Эдуардом Карловичем Кайдановским. Да, он зудит, «душнит», превозносит себя, ненавидит, когда его прощупывают и подходят ближе чем на метр, но я вижу его добрым человеком. Он старается ради других. Признанный мастер в медицине и понимающий куратор. Если бы Кайдановский был чёрствым, отказался бы от студентов. Вы не твёрдый сухарь, каким кажетесь. Все мы порой не контролируем себя, нас выбешивает несправедливость. Когда Вы рассказывали о Кайдановских, у меня возникло желание прийти когда-нибудь на приём к Вашей матери. Некоторые получают удовольствие, причиняя другим боль, а некоторые… Вы делаете так, чтобы горе ощущалось не слишком остро. Вы не вдохнёте жизнь в мёртвых, но мёртвые рассказывают Вам о своей жизни.       Что сморозила? Не знаю, что хотела сказать. Кайдановский не двигается. Не спит. Отворачивается в стену — прячет лицо.       — Спасибо, — плачет.       — Я прочла «Чёртову дюжину» втайне от Вас для того, — ставлю стакан на пол, — чтобы сделать это.       Он наблюдает, как я встаю с коврика. Моё колено между разведёнными. Вблизи блестящие голубые глаза. Чем меньше расстояние, тем больше ощущается запах рома и фиалкового парфюма. Я наклоняюсь и кладу руки на широкие плечи. Левой щекой к щетинистой правой. Кайдановский напряжён — под ладонями твёрдое тело. Борода колючая. Чувства следует показывать. И сейчас я просто тебя обнимаю. Я хотела обнять тебя после аутопсии Рогволда. Нельзя справляться с горем в одиночестве. Трагедия сжирает, внезапность отрубает голову. И сейчас ты обнимаешь меня в ответ. Неуверенно. Сначала кладёшь на спину правую руку, затем левую. Не крепко. Не сжимаешь. Принимаешь мою поддержку. Не отталкиваешь. Водишь по лопаткам. Я нащупываю через рубашку плотные звенья. Не задумываясь о личном, подлезаю под расстёгнутые пуговицы и вытаскиваю на свет серебряную цепочку. Ты отпускаешь меня — убираешь руки со спины. Ты носишь цепочку, подаренную мной на Новый год.       — Уже поздно. Выпито много алкоголя. Вы можете остаться у меня на ночь. Я разберу Вам диван.       Он намеревается подняться. Я отпускаю цепочку и отхожу. Звенья ложатся на рубашку.       — Да, для меня достаточно алкоголя. Э-э, спасибо за предложение, но я воспользуюсь такси.       — Это, — он закрывает ладонями глаза, стирает опьянение, — обыкновенная вежливость. Вы запрёте комнату изнутри, — показывает на дверь, — замок под ручкой.       — Если Вы будете блевать после рома, я не хочу разочароваться в Вас. Всё в порядке, Эдуард Карлович. Я воспользуюсь такси и засну дома. Не стану стеснять в Вашей же квартире.       — Вы не стесняете. Так действительно будет лучше.       — Нет-нет, я приехала с выпивкой, я и уеду… — с чем? С вином, которого нет? — Нам обоим завтра на работу. Не будем мешать друг другу.       — Хорошо. Как пожелаете.       Это всего лишь вежливость. Арман бы подумал о другом. Лучше я уеду — так действительно правильно. Вечер, маленькая комната, коробка конфет. Ильи нет. Есть Эдуард.       — У Вас улитка Крыса? — уточняю с улыбкой.       — Да, — Кайдановский поднимается, заваливаясь на спинку и подлокотник дивана.       — Познакомите?       На кухне, где я сидела в вечер гибели Рогволда, на столе папка с «Чёртовой дюжиной». На тумбе аквариум с землёй, декорациями и жильцом. На дальней стенке висит огромная белая улитка. Я прикладываю ладонь к стеклу — Крыса по размерам больше.       — Ну привет, Крыса.       Кайдановский рядом: кисти в карманах, не прячет от меня левую стопу — не заламывает пальцы. Лицо опухшее, слегка мокрое, глаза совершенно не тут, но он держится. Шатается, конечно, но старается не подавать виду.       — Вино! — он порывается вернуться в комнату, резко стартует, но я останавливаю его, схватив за бицепс.       — Оставьте. Я так-то Вам его привезла, а Вы ни одного глотка не сделали.       — Вкусное? — голова еле держится на шее, голос изменён, однако привычная притягательность не пропала. Ощущение, будто я его поддерживаю за бицепс, чтобы он не рухнул замертво.       — Да, особенно с конфетами и разговорами с Вами.       Писк телефона. Сообщения в WhatsApp’e.       — А-а! — Кайдановский машет на маленькую комнату. — Моя группа! Студенты зовут гулять! — опьянение повышает громкость голоса. — Я отказываюсь! «КЭКом» меня называют! А ещё «КЭКСом»! Представляете?!       — Нет, — улыбаюсь, его губы расплываются в улыбке.       А чё он такой горячий? Неряшливость образа лишает Кайдановского строгости. Кожа под шеей оголена, треугольный вырез — эротичный, серебряная цепочка блестит от света люстры. Глаза, как у кота — обольстительный паршивец.       — Вы знали, что «КЭКСом» сейчас называется секс? — звучит как «с-е-к-с». Не произноси это слово опущенным тембром. — Я вот не знал! Учу студентов уму разуму, а они обзывают меня «КЭКСом»! Вот такие студенты! Я, — тычет в грудь указательным пальцем, — КЭКС! Понимаете?       — Да, Вы — КЭКС.       Кайдановский убирает с бицепса руку, не отпускает, перехватывает удобнее и подаётся лицом:       — Во мне спит ген сексуальности. Знаете, что это?       — Нет, — у нас минутка «познаём новое»?       — Ген D4. У меня повышенное влечение и сексуальность. Я возбуждающий и жгучий. У тридцати процентов людей есть такой ген. Я крутой, — гордая улыбка. — Я — КЭКС.       Хорошо, что твой ген «спит», а моя вагина отключилась от количества выпитого вина. Ты разоткровенничался по пьяни. Двигай языком, а не спящим дружком.       Я обуваюсь в прихожей. Кайдановский держится за висящую на крючке куртку — тянет вниз. Сломаешь вешалку! Пожалуйста, не разрушь квартиру!       — Я же познакомился с Марией и Ваней, — он икает, спасибо, что не рыгаешь. Вообще плывёт. — Хочу общаться с ними. Хочу быть дядей.       — Классно, — аккуратно снимаю куртку, подлезая под вытянутой рукой Кайдановского.       — А ещё… — глаза больше закрыты, чем открыты, — мой студент хочет пойти в судеб… судебные судмедэксперты, — вскидывает брови, опускает челюсть. Я поняла, не переживай. — Дурачок.       — Почему? — сверяюсь с приложением: такси через десять минут. — Если он хочет, почему не заниматься чем хочется?       — Это же судебная судмедицина. Это трупы. Это вскрытия. Кирилл — умный парень. Он понимает в суд… в моей специальности, но…       — Не рушьте парню судьбу, — надеваю шапку. — Помогите. Он не просто так выбрал судебную медицину, его куратор — Кайдановский.       Кайдановский глядит на меня мутными глазами. Жаль, не запомнишь мой совет.       — Откроете? — показываю на замок.       Он опускает ручку:       — Упс. Мы не закрылись.       Я на лестничной клетке напротив лифта. Кое-кто меня провожает. Кайдановский в дверном проёме: левая половина лица и туловища видны, правая сторона в квартире. Левый глаз следит исподлобья. Подсматривает. Большой нос сплющен. Держится за проём. И всё же Кайдановский забавный.       — Кто такой… Ми… М… Как его зовут? — спрашивает самого себя. — Полицейский, который был тут в вечер смерти Рогволда. Он приходил сюда. С Вами. Назвал Вас по имени.       — Миша?       — Да! — озарение. — Кто такой Миша?       — Вы же сами сказали, полицейский.       — Кто он Вам? Ваш парень?       Почему интересуешься? Под градусами заинтересовался моей личной жизнью? Ревнуешь, как Арман?       — Ложитесь спать, — ухожу от ответа. — Сегодня был сложный день, а завтра на работу.       — Лучше бы Вы остались, Ева Александровна.       Двери лифта открываются.       — До свидания, Эдуард Карлович.       — Скажите это.       — Миша не мой парень.       — Нет, другое. Скажите, что всё хорошо.       — Дело по порядку № 2 официально закрыто. Присмотрите за семьёй Рогволда Кипера. Вы не Мосендз, Вы — КЭКС.       — До свидания, — Кайдановский улыбается, прикрывая пьяный глаз.       «Чёртова дюжина» и дело чёрного Фольксвагена вымотали его морально, но всё закончилось. Кайдановский принял правду, осталось научиться с ней жить.       Я захожу в лифт с широкой улыбкой. Гена преступности не существует. А что с геном сексуальности?