Имя твоё - пять букв

Когда тебе пятнадцать, любое мимолетное увлечение очень легко принять за влюбленность.  Осаму был убежден, что никакой любви на самом деле не существует. Выдумка поэтов, законченных романтиков и инфантилов, которым нужно дать объяснение всему на свете. Всё, что соединяет семьи и женатые пары - это не любовь, это глупость, или эгоизм, или страх. Любви не существует. Личный интерес - существует. Привязанность, основанная на собственной выгоде - существует, самодовольство - существует. Но не любовь. Любовь надо придумать заново. Вот это ирония: как же сильно могут перевернуться с ног на голову твои собственные взгляды, а и без того шаткий внутренний мир, разрушиться, когда повстречаешь того самого человека.  Но Дазай в своей первой влюбленности не сомневался. Был уверен, но в серьезный диалог с самим с собой не вступал. Холил, лелеял свои ощущения и никому не говорил о том, что Чуя Накахара украл его сердце ещё в первый день их знакомства. Точно знал, что никто, кроме этого парня с огненно-рыжими волосами и взглядом яростного и загнанного в угол волчонка, не произведет на него такого впечатления. Знаки внимания от Дазая нельзя было описать каким-либо другим словом, кроме как… «странные».  Пьяные звонки посреди ночи, дюжина, - конечно же, случайно, - пролитых чашек чая на одежду или важные документы, взаимные оскорбления и постоянное нарушение личных границ были лишь верхушкой айсберга. За годы существования их дуэта, Дазай неплохо поднаторел в искусстве проявления своих чувств к «тому-самому-рыжему-и-бесячему-пацану-ростом-в-160», и разработал тысячу и один план признания оному в любви. Осаму Дазай влюбленности своей не стеснялся. Ему и взаимность то не сильно была нужна. Хотелось только своего полного присутствия в чужой жизни, чтобы на подкорку он въелся, и попал в накахаровский организм, как вирус, который гуляет по крови вперемешку с никотином и адреналином. Чтобы прицепился так, что клещами не отодрать. Чтобы его, Осаму, на всю жизнь запомнили. Как много моих «люблю», произнесенных вслух, ты воспринял всерьез, Чуя? Зачем мне моё сердце, Чуя? У тебя ему точно будет лучше, забирай.  Я точно знаю, что ты чувствуешь то же, что и я. А потом случился их первый поцелуй. До смешного неумелый, неуклюжий, вызывающий смешанные чувства из интереса, неловкости и влечения, которое было невозможно удержать в узде.  Чуя запускал свои длинные пальцы в густые и мягкие волосы Осаму, больно оттягивал их на затылке, сразу же проникая в чужой рот языком. Целовал по-собственнически, будто соревнуясь, не вкладывая нежности, которая обоим была не нужна. Будто обманывал сам себя, показывая, что «нет, Дазай. Это не по любви.» Конечно, Чуя. Но ты встретил не того человека, которому можно так неискусно солгать. На ближайшее дазаевское восемнадцатилетние, Чуя первый раз спросил что бы он хотел получить в подарок. Вот так просто и без предисловий, как будто он сэндвич себе на завтрак готовил.  Мне будет достаточно твоего общества. Поверь, мне больше ничего не нужно.  И Дазай не врал. Вообще-то, он Чую никогда не обманывал.  Никакого смущения больше не было. Не первый раз они напивались вместе до потери сознания у кого-то в квартире поздно вечером, закончив очередную совместную миссии. Не первый раз они откровенничали, стоя босиком на балконе, затягиваясь горькими сигаретами, точно так же, как далеко не первый раз они занимались сексом. Но в тот раз, Осаму показалось, что он умер и воскрес.  Если смерть выглядит так, то я действительно хотел бы умереть. Если у смерти будет красивое лицо Чуи Накахары, с его идеальными чертами и яркими голубыми глазами, то я готов умирать каждый день. Лишь бы послушать ещё раз первый тихий стон, который упрямый Накахара пытается сдерживать. Зачем ты это делаешь, Чуя? Что я по-твоему там ещё не слышал? Осаму мысленно ругает себя последними словами за то, что в очередной раз никто из них не озаботился наличием смазки и презервативов. Но Чуе, судя по всему, так нравилось гораздо больше.  Просит облизать ему пальцы хорошенько, чтобы выглядело и звучало так пошло и развратно, чтобы от возбуждения стало больно. Так, чтобы все внутренности в который раз за вечер делали кульбит, а от головы отливала вся кровь. Чтобы низ живота сводило от того, как Дазаю хотелось быть внутри. Осаму проникает сразу двумя, потому что Накахара так хочет. Без слов понимает, видя сведенные у переносицы тонкие брови и закусанную почти до крови нижнюю губу. Чувствует легкую боль от коротких ногтей на своей спине и дает себя терзать ещё сильнее. Фотографирует в памяти этот момент, запоминает досконально, потому что искренне боится, что подобного больше не увидит.  Входит медленно, дразнит, улыбается в поцелуй, когда слышит приглушенный и возмущенный рык. Хочет помучить и себя, и Чую ещё немного, чтобы приручить получше, обуздать, а потом успокоить. Сделать так, как умеет делать только Дазай. Чувствует болезненный укус на шее и выдыхает тяжело от удовольствия. Тихо стонет в чужие огненные волосы, дает впиться зубами ещё крепче. Шепчет на ухо, как заведенный о том, какой Чуя прекрасный и как сильно он его хочет. Ещё глубже и ещё больше.  - Осаму, пожалуйста… Чуя срывает ту самую чеку со всего возможного самообладания Дазая. Кидает умоляющие взгляды, требовательно тянется губами, заставляя и без того разрушенного Осаму теряться в ощущениях, вбиваться внутрь до искр из глаз и захлебываться в громких стонах.  Чуя откидывает голову назад, разметав огонь волос по подушке, обнажая беззащитную шею. Сжимается вокруг, глаза свои красивые закатывает так, что Дазай кончает следом. Доводит ленивыми глубокими толчками до исступления, не торопясь выходить.  В душ идти обоим так не хочется. Алкоголь вкупе с сексом и физической усталостью дает о себе знать отяжелевшими мышцами и звенящей пустотой в голове. Осаму укладывает голову на грудь Чуи, обнимает, устраивая теплые ладони под чужой поясницей, и засыпает под размеренный и спокойный стук горячего сердца, который звучит, как самая любимая сердцу мелодия. Дазай думает, что он ненормальный. Что невозможно быть таким зависимым. Что это очень глупо - так потеряться в другом человеке и… полюбить его больше всего на свете? Просыпается ночью от того, что Чуи рядом нет. Проводит в полудреме рукой по ещё теплым простыням и чувствует вокруг не выветрившийся запах его парфюма, смешанного с табаком и потом.  По какому-то внутреннему ощущению понимает, что Накахара всё ещё в его квартире. Поднимается медленно с кровати, игнорируя тупую похмельную головную боль, и тихо бредет до кухни. А потом навсегда запоминает картину, которая предстала перед ним: его Чуя в его рубашке на голое тело, сидит за столом, который освещает только лунный свет, льющийся мягким наплывом из окна. Рыжие волосы растрепанны, рассыпаны по плечам, потому что резинка была безнадежно потеряна. Хмурится серьезно, не отрывая взгляд от листа бумаги перед ним - что-то пишет. Где он только на этой захламленной кухне бумагу и ручку нашел? Осаму, зачастую, здесь чистую кружку отыскать не может. Дазай ничего не говорит, не отвлекает. Не верит в бога, но молится про себя, чтобы время остановилось. Либо чтобы он взял и умер прямо сейчас. Чтобы то, что он сейчас видит, осталось самым последним на его памяти. Чтобы выжгло на сетчатке глаза и сохранилось там в том виде, в котором есть.  - Это тебе, - Чуя, не комментируя никак застывшего в дверном проеме Осаму, которого он давным-давно заметил, протягивает ему исписанный листок. - С днем рождения, Дазай. - Ты что, мне поэму написал?  Накахара негромко хмыкает в ответ, легко пожимая плечами. - Вроде того. Можешь прочитать, когда захочешь, - благодарит всей душой ночь и темноту за то, что Дазай не увидит его предательски появившегося румянца на щеках.  На его беду, Осаму замечает и подмечает абсолютно всё.  Да неужели? Чуя Накахара… смущается? Час назад он стонал под ним так, что слышали соседи. А вот это действительно в новинку. - Спрашиваешь! Я сейчас хочу. Подходит ближе к источнику света у окна, ещё не осознавая, что прочитает самое искреннее признание в любви, вынести которое у него не получится. «Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.»