Деление на ноль

— Ебать, голова раскалывается, сука. — А вот не надо было жрать хрень всякую. — Да блять, все последние деньги ушли на эти долбанные сиги, — внезапно Пятифан остановился и с тихим, но невероятно злобным и едким «Сукаа, ебаный портфель» резко развернулся. — Бяш, жди, я сейчас вернусь, — Ромка, закатив глаза, вспомнил, что забыл сумку в классе и, раздраженно чертыхаясь, побежал обратно. — Бля, Ромыч, жду тебя на выходе, на, — отдаленно звучал голос Бяши. Проклиная всех на свете, влетая в первоклашек и бросая едкие фразы по типу: «Смотри, куда прешь», слабый, уставший Рома добежал до треклятого класса и, распахнув двери, на секунду опешил. — Петров?! — Что тебе вечно надо от меня, Пятифан? — Рожу твою уебанскую в памяти освежить, — промямлил Ромка, на что Антон, закатив глаза, улегся на парту. Ромыч дошел до конца класса, бросил растерянный взгляд на портфель и приложил тыльную сторону бледной ладони к горячему лбу. По голове словно били молотком, а посторонний шум все больше и больше усиливался. «Завтра точно пойду в столовку, в рот я это все ебал» — пронеслось в потоке мыслей. —Вали отсюда, гопарь обдолбанный, сейчас у меня нет сил спорить с тобой, хули ты вообще по середине класса встал. — Да блять, — прошипел Рома, — ты, сучонок очкастый, не видишь, что мне херово? Голос Тохи слегка смягчился, но пренебрежительности в голосе все равно было хоть отбавляй. — Следил бы за питанием, такой хуйни бы не было, а сейчас вали отсюда, у меня допы по матеше через полчаса. Знал бы сейчас очкастый как мне поебать на его ссаную алгебру, лишь бы не ебнуться, нельзя показаться слабым перед этим белобрысым. Уже как лет пять у Ромы и Антона были постоянные стычки. Они делили и Полину (в конечном итоге Антон признался Пятифанову, что она ему интересна только как подруга, и все знаки внимания он проявлял лишь чтобы позлить Рому, а тот, в свою очередь, уже охладел к однокласснице), и последний учебник по русскому в библиотеке, и место под солнцем, и, с недавних пор, парту. Каждый, без конкретной на то причины, хотел досадить другому, и, хоть подобное даже не в характере Антона, тот все равно становился на порядок жестче, агрессивнее и раздражительнее при виде Ромки, а второму даже и меняться сильно не надо было. Завидев Тоху, он просто отрывался и выливал всю скопившуюся злость на него. Рома аккуратно присел на ближайший стул, он уже не слышал вопросы и неуверенные издевки Антона, сидящего справа, он просто пытался стерпеть этот нарастающий головной писк и пульсирующую боль в животе. —Ромка? Пятифанов внезапно понял, что за свое же имя из уст Антона Рома готов был простить все, оно звучало так приятно, так естественно и очень-очень необычно и забыто. Тоха не называл его так уже как много лет, с начала их перепалок, и даже через боль и безумную усталость Рома поднял голову и взглянул в самую глубь зеленых травянистых глаз. И только сейчас к нему в голову прокралась самая неожиданная и странная мысль за время их стычек. А к чему вообще все это? Все эти обзывательства, издевки, детские обидки и частые перепалки? Зачем это все мне? Зачем это все нам? Внезапно слабость накрыла горящей, огромной и пожирающей волной, а глаза Ромки медленно закатилась. И вот он так и остался лежать на парте головой вниз, не отзываясь ни на одну реплику взволновавшегося не на шутку соседа по парте, все дальше и дальше уплывая в темное безвременное и неприятное место, где тебя никто не потревожит и не побеспокоит до тех пор, пока тебя самого не будет переполнять желание очухаться, вскочить и жить, как прежде. Однако Ромке пока этого и не нужно, ему просто хочется хотя бы на немного отправиться в мир без переживаний, без постоянных ссор в семье, без бухих родителей и без убеганий от самого себя. Как же он устал Как же он чертовски устал.