Семь «нет», пять «да», и еще одно «да»

*6:1*

— Что там с твоим счетчиком ненависти? — Приближаешься к ста шестидесяти четырем. Нил согласился с правилами и теперь играл по ним. Принял «нет», звучавшее из раза в раз с одной и той же интонацией — не раздражения, не страха и не обиды, а как будто многолетней усталости. Принял не с первого раза, пытливая натура долго пыталась обойти имеющиеся ограничения, найти лазейку, придумать способ, но, наконец, сдалась. Есть вещи, которые лучше не ворошить. Есть травмы, которые невозможно залечить. Есть впечатления, которые невозможно исправить. И всё, что можно сделать, — это не напоминать о них. Не подчеркивать, что что-то не так. Не культивировать в человеке вину за то, что ему не доступно. — Так много уже? — Какая разница, если ты всё равно веришь в мою ненависть тем меньше, чем чаще я о ней говорю? Нил больше не спрашивал, не намекал, никак не проявлялся в этом вопросе. Отдавал Эндрю полную инициативу и просто благодарно принимал всё, что тот мог ему отдавать. Он послушно убирал руки, упоённо целовал в ответ, снова и снова вплетался пальцами в волосы на затылке, смотрел прямо перед собой — в потолок или в стену — и закрывал глаза после. И так теперь его тоже устраивало, он был счастлив тем, что имел. Но всё еще временами сомневался, что всерьез может быть интересен Эндрю. Эти мысли накатывали регулярно, подмывали почву под ногами, оставляли горьковатое послевкусие начала конца. Он подспудно ждал, когда окончательно надоест Миньярду, с тем тоскливым чувством, с которым ждут окончания лета, цепляясь за каждый теплый денёк завершающегося августа. — Вообще-то, теперь начинаю верить, Эндрю. — Почему? Джостен осознавал, что это случится скоро, для этого не нужно было быть особым знатоком людских сердец. Поцелуи становились не такими частыми и не такими страстными. И вообще почти перестали приводить к тому, к чему приводили раньше. Эндрю всё больше казался холодным и отстраненным — он всегда таким казался, но сейчас ощущалось по-другому. Острее, болезненнее. Они всё также ходили на крышу после тренировок, всё также сидели там, окуривая друг друга дымом. Всё также перебрасывались фразами, один — шутливо-бестолковыми по собственному мнению, второй — отрезвляюще-сухими. Они вместе ездили на тренировки и в «Сумерки», и Нил всё также слишком часто ловил на себе тяжелый и прямой взгляд, от которого, наверное, ему одному не становилось неуютно, как другим, а, наоборот, расправлялись плечи, а на лицо снова лезла улыбка, пусть немного печальная от того, что всё заканчивалось. — Потому что ты больше не заинтересован. — Не хочу обременять тебя неполноценными отношениями, в которых ты не можешь получить всего, что хочешь. Всего, на что имеешь право. Они стояли на крыше, когда Эндрю это сказал. Нил моргнул, провел глазами от чужой сигареты, зажатой в пальцах, до высотки на горизонте, а оттуда — опустил глаза к собственным кроссовкам. Пытаясь так заземлиться, поймать реперные точки пространства, закрепиться за них. Прокрутил у себя в голове еще раз произнесенные слова, понимая, что легко может принять желаемое за действительное и услышать вообще не то, что было озвучено. Но никакой двойственности в словах обнаружить не удалось. Эндрю как всегда говорил прямо и четко, не жалея ни себя, никого. Мир снова опрокидывался полюсами. Получалось — ничего не заканчивалось. Получалось, Миньярд намеренно стал выдерживать дистанцию, намеренно отгородился вообще чем мог, чтобы — что? В надежде, что Джостен найдет вариант попроще для себя? Серьезно, такой вот гениальный план? Нил никогда не думал, что Эндрю может сделать что-то глупое или неправильное. Все его поступки — всегда — были продиктованы строгой логикой, они были последовательны и объяснимы. Вернее, почему-то такими казались. Он затянулся дотлевшей почти до фильтра сигаретой, снял свои розовые очки и проанализировал. И вспомнил, как тот отказывался нормально играть, буквально зарывая талант в землю, как заливал в себя литрами алкоголь, стараясь как можно сильнее отрешиться от реальности. Как чуть было не покалечил Элисон, защищая Аарона, которому ничего, вообще ничего не угрожало в моменте. Как заехал человеку, которого впервые видел, с размаху клюшкой в живот, рискуя сломать ребра или спровоцировать разрыв внутренних органов, просто потому что решил остановить на бегу. Осознание, что Миньярд может быть неправ, стало буквально откровением и одновременно спасением. — Ты страшно ошибаешься, Эндрю. — В чем я неправ? — В оценке необходимого и достаточного. — И насколько сильно ошибаюсь? — Вплоть до противоположного. Я выбираю тебя. — Уверен? — Да.

*6:2*

Эндрю целовал жарко, как раньше и даже сильнее, с полной отдачей. И как будто даже со злостью. Как будто боролся с собой и сдался. Как будто дорвался, как будто сдерживался годами, хотя прошло только несколько недель с этого его глупого-глупого демарша. Нил моментально вспыхнул, отвечая на поцелуи так же самозабвенно, чувствуя себя почти распятым на своей же кровати. Он лежал на лопатках, в запястья разведенных и согнутых в локтях рук упирался нависающий сверху Эндрю. Одно его колено утыкалось в матрас между бедер Джостена, второе зажимало ногу с другой стороны. Миньярд притянулся ближе и сделал то, чего не делал никогда с ним: прижался пахом к бедру, притёрся, теснее, еще раз. А Нил впервые в жизни почувствовал, как физически ощущается чужое возбуждение. И насколько это ощущение кроет, от того, что тебя хотят вот так сильно. Мечтал ощутить в руке, но почему-то сейчас так показалось даже ярче. Примитивнее и честнее. — Да или нет? — Ты уже спрашивал. — Совершенно не своим голосом прошептал в ответ Нил. — Вводные изменились. — Да. — Выдохнул и, желая обнять, но не в силах это сделать зафиксированными руками, приобнял Эндрю ногой, постаравшись прижать его еще ближе к себе. Миньярд не возражал, только врезался в губы новым поцелуем, опять протащился бедрами по бедрам. Нила пробило крупной дрожью. Они оба были полностью одеты, но это ничерта не меняло. Эндрю втирался в него, пахабно и пошло, без всякой эстетики, зато максимально страстно. Нил стонал в целующие его губы, что-то бормотал на грани бессознательного, ему капитально срывало башню. Он даже не мог сформулировать, чего сейчас хочет или что вообще чувствует. Это было неправильно и очень остро. Это было почти больно. Слои ткани между ними казались слишком грубыми для нежной кожи. Эндрю замедлился на секунду, поправил и переложил член Джостена, потом свой, вернул руку на запястье и притёрся еще сильнее снова, почти толчком. Нил даже не успел понять, стало лучше или хуже. Предельно заведенный, он зеркально чувствовал ритмично прижимающееся к себе жесткое бедро, не только бедро, и сходил с ума от этого. Целоваться уже не выходило, только дышать рот-в-рот. В какой-то момент он снова коротко вдохнул, не успел выдохнуть, сам не понял, как кончил, и кажется больше даже от осознания происходящего, от близости невозможного, чем от физических ощущений. В глазах потемнело, словно по затылку огрели клюшкой. Эндрю продержался не сильно дольше.